Саша откидывается на спинку стула, скрещивает руки на груди. Смотрит долго, изучающе. Я жду.
— Что ты задумала?
— Защиту. Если отец Максима снова нападёт — у меня будет доказательство. Видео. Запишу обращение. Всё расскажу. Про сделку, про угрозы, про его человека в больнице.
Молчит. Потом кивает.
— Есть один. Он писал о допинге в биатлоне, его пытались засудить, но он выиграл. Непродажный. Я с ним свяжусь.
— Спасибо.
— Не благодари, — он закрывает книгу, кладёт ручку поверх. — Ты уверена, что хочешь этого? Если видео выйдет, ты сожжёшь все мосты. Тебя не возьмут ни в одну академию. Ни в одну федерацию.
— Если меня выгонят сейчас, я потеряю всё. Семью. Будущее. Мать умрёт.
Голос не дрожит. Смотрю на него. Он смотрит на меня.
— Мне нечего терять, — добавляю.
Саша смотрит долго. Потом кивает.
— Дай мне флешку. Завтра будет ответ.
Встаю. Выхожу из библиотеки. В кармане телефон — тяжёлый, горячий. Нужно позвонить матери. Но не здесь. Не сейчас.
Иду по коридору, сворачиваю к запасному выходу. Сажусь на скамейку у стены. Здесь тихо, лампы мерцают, пол бетонный, холодный. Достаю телефон. Я молчала слишком долго. Нажимаю вызов.
Гудки. Раз. Два. Три.
— Алло? — голос матери сонный, тёплый.
— Мам. Надо поговорить.
— Что случилось?
— Ничего. Просто… надо рассказать.
— Рассказывай.
Вздыхаю. Смотрю на свои кроссовки, на потёртые шнурки, на пятно от сока, которое не отстиралось.
— Меня травят. С первого дня. Мне угрожали, ломали коньки, выкидывали форму. Хотели выгнать. Но я не сдалась. Я заняла четвёртое место на турнире. Потом они подделали документы, сказали, что я подкупила судей. Меня оправдали. Теперь меня перевели в основную группу. Я катаюсь с Максимом. Воронцовым. Его отец предлагал мне деньги. Чтобы я ушла. Я отказалась. Теперь он угрожает. Присылал своего человека в больницу. Я не знаю, что будет дальше. Но я не сдамся.
Мать молчит. Я слышу её дыхание — ровное, тихое.
— Ты злишься? — голос срывается.
— Нет, дочка, — голос матери тёплый, но я слышу, как он дрожит. — Я плачу. Потому что ты сильная. Сильнее меня. Сильнее всех.
— Мам…
— Ты справишься. Я знаю. Ты всегда справлялась. С детства. С тех пор, как папа ушёл. С тех пор, как я заболела. Ты не сдавалась никогда.
Сжимаю телефон. В глазах щиплет.
— Я боюсь.
— Бояться — это нормально. Но не сдаваться — это ты. Моя дочь. Моя Лера.
— Я сделаю видео, — выдыхаю. — Если они попытаются меня выгнать, оно выйдет. Там всё будет. Про угрозы. Про контракт. Про тебя.
— Делай, — голос твёрдый. — Не бойся. Я с тобой.
— Я приеду, когда всё закончится.
— Жду.
Сбрасываю. Сижу, смотрю на телефон. Экран гаснет. В коридоре тихо, только вентиляция гудит где-то за стенами. Встаю. Иду к выходу. Сегодня ночью мы репетируем. Сегодня ночью всё начнётся.
Ночью каток пуст. Синие аварийные лампы горят ровно, лёд блестит, в стеклянном куполе отражаются наши тени. Пахнет машинным маслом и холодом, воздух сухой, обжигает горло. Стою у бортика, затягиваю шнурки. Пальцы дрожат — то ли от холода, то ли от того, что будет. Он уже на льду, ждёт в центре. Подъезжаю, останавливаюсь напротив. Его лицо в синем свете кажется вырезанным из камня, только глаза живые — тёмные, глубокие.
— Давай, — голос тихий, спокойный.
Киваю. Поддержка сложная — он поднимает меня на одной руке, я должна держать равновесие, не хвататься, не думать. Просто довериться. Он поднимает руки, я делаю шаг вперёд. Взмах. Его ладони обхватывают мою талию, пальцы сильные, уверенные. Поднимает. Я в воздухе, левая рука в его правой, тело напряжено, мышцы зажаты. Сердце колотится где-то в горле. Страх накатывает — упасть, не удержаться, подвести. Внизу лёд блестит, жёсткий, холодный.
— Доверься, — слышу сквозь гул в ушах.
Выдыхаю. Расслабляю плечи, отпускаю контроль. Тело становится лёгким, невесомым. Он держит. Крепко. Надёжно. Я не падаю. В воздухе чувствую, как его пальцы чуть смещаются, подстраиваются под мой центр тяжести. Опускает медленно, плавно, лёд встречает лезвия мягко. Открываю глаза. Смотрит на меня.
— Получилось.
— Я знал.
Улыбается. Я тоже.
После тренировки сидим у бортика. Спиной к пластику, ноги вытянуты, коньки касаются друг друга. Лёд под нами трещит, оседает. Достаю термос — старый, потёртый, мать дала с собой. Крышка откручивается с трудом, пальцы не слушаются. Наливаю чай в пластиковую крышку, пар поднимается в холодный воздух. Протягиваю ему. Берёт, пальцы касаются моих. Тёплые.
— Боишься? — спрашивает.
— Турнира?
— Всего.
Смотрю на лёд, на свои коньки, на царапину на левом лезвии. Слово «мусор» блестит в синем свете. Провожу пальцем по металлу — шершаво.
— Турнира — нет. А того, что будет после — да.
— Почему?
— Потому что если мы выиграем, отец не отстанет. Если проиграем — он нас уничтожит. В любом случае, после турнира всё изменится.
Чай стынет в руках. Пар почти не идёт.
Максим молчит. Пьёт, смотрит в темноту, на пустые трибуны. Кресла тёмно-синие, почти чёрные, в темноте сливаются со стенами.
— Я думал уйти из спорта, — голос тихий, ровный. — После Олимпиады. Это был не мой выбор. Никогда не был.
— А теперь?
— Теперь я хочу кататься. С тобой. Не важно, будет это любительский спорт или профессионалы. Главное — вместе.
Смотрю на него. В синем свете его лицо кажется другим. Не тем, которое я видела в первый день — надменное, холодное, сжатая челюсть, глаза без блеска. Сейчас он расслаблен. Живой. Родинка под левым глазом, которую он ненавидит, сейчас кажется трогательной. Я не говорю этого. Нельзя.
— У меня нет права на такие мечты, — голос срывается. Смотрю на свои руки, сжимаю крышку от термоса. — Моя семья зависит от меня. Если я не выиграю стипендию, если меня выгонят, они останутся в нищете. Мать умрёт. Брат будет донашивать чужие вещи всю жизнь.
— Я помогу, — перебивает.
— Чем? Деньгами отца?
— Нет. Своими.
Смотрит прямо. Я не отвожу взгляд. В его глазах — то, чего я раньше не видела. Не жалость. Не обещание. Твёрдость.
— Как?
— У меня есть кое-что. Своё. Не отца. Я начал это ещё до тебя — консультирую юных фигуристов, спонсирую пару ребят. Мне платят. Немного, но хватит на первое время. А дальше — посмотрим.
Тишина. Только лёд трещит, оседает. Слышу, как бьётся моё сердце. Он наклоняется. Медленно. Я чувствую его дыхание на своих губах — тёплое, с запахом чая. Его пальцы касаются моего подбородка, приподнимают. Губы касаются моих — легко, почти невесомо. Не страсть. Не порыв. Обещание.
Отвечаю. Губы тёплые, сухие. Закрываю глаза. В груди тепло разливается, сердце колотится где-то в горле. Чувствую его руку на своей щеке, пальцы скользят по скуле, останавливаются на виске. Секунда. Две. Отстраняется. Открываю глаза. Смотрит.
— Иди, — голос хриплый. — Завтра тяжелый день.
Киваю. Встаю, ноги не слушаются. Снимаю коньки, пальцы дрожат, шнурки не поддаются. Он ждёт. Молчит. Закончив, бросаю коньки в сумку, закидываю на плечо. Иду к выходу. Оборачиваюсь — он всё ещё сидит у бортика, смотрит мне вслед. Синий свет падает на его лицо, на плечи, на руки, сжатые на коленях.
В комнате темно. Диана дышит ровно, но я знаю — она не спит. Ложусь на койку, смотрю в потолок. Губы помнят его губы. Руки — его руки. Пальцы — его пальцы на моей щеке. Перешла черту. Назад дороги нет.
Утром на подушке записка. Дианин почерк, мелкий, аккуратный: «Я никому не скажу. Ты заслуживаешь счастья».
Сжимаю бумагу в кулаке, прячу в карман куртки. Сердце всё ещё колотится.
За неделю до турнира Максима вызывают домой. Утром, после тренировки, к нему подходит охранник — тот, что всегда стоит у входа в элитное крыло. Что-то шепчет. Максим бледнеет. Смотрит на меня, потом отворачивается. Идёт к выходу, не оборачиваясь. Я смотрю ему вслед из окна комнаты. Чёрный внедорожник ждёт у ворот. Дверь открывается, он садится. Машина уезжает, задние фонари тают в утреннем тумане.
В доме отца Максима пахнет деревом и тишиной. Кабинет на втором этаже, дверь открыта. Максим поднимается по лестнице, ступени мраморные, холодные. На стенах — портреты, дипломы, награды. Ни одной семейной фотографии. Андрей Вячеславович сидит за столом, перед ним — конверт. Не поднимает головы, когда сын входит.
— Садись.
Максим не садится. Стоит у порога, сжимает кулаки.
— Зачем звал?
Отец поднимает глаза. Медленно, не торопясь, достаёт из конверта фотографии. Бросает на стол. Ночные тренировки на катке. Синий свет, две фигуры на льду. Я в его руках. Его губы на моих. Крупно, чётко — профессиональная камера, ночной режим, видно каждое движение.
— Объяснишь? — голос холодный, как лёд.
— Нечего объяснять.
— Ты губишь свою карьеру. Из-за девчонки, у которой ничего нет.
— Она талантливее всех, кого ты нанимал.
— Талант без денег — ничто.
— Это ты так думаешь.
Отец встаёт. Обходит стол, останавливается напротив. Выше. Смотрит сверху вниз. Снимает очки, протирает стёкла. Медленно. Спокойно. Максим сжимает челюсть, желваки играют.
— Я требую, чтобы ты прекратил. Немедленно. Сосредоточься на Олимпиаде.
— Нет.
Впервые. Голос твёрдый, не дрожит. Отец усмехается. Коротко, сухо.
— Что ты сказал?
— Я сказал нет. Она — моя партнёрша. Мой выбор. Если хочешь меня уничтожить — пробуй.
Тишина. Настолько плотная, что слышно, как тикают часы на стене. Отец надевает очки, смотрит поверх оправы. Взгляд тяжёлый, холодный, без единого проблеска.
— Ты пожалеешь, — голос тихий, страшный своей спокойностью. — И она тоже.
Максим разворачивается. Дверь хлопает так, что стены дрожат. В коридоре пусто, только портреты на стенах, только его шаги — быстрые, тяжёлые.
В тот же день приходит сообщение от матери. Фото. Письмо из Академии, официальный бланк, герб, печать. Открываю, пальцы не слушаются. Читаю: «Валерии Соболевой предлагается полная стипендия и оплата лечения матери. Условие: добровольное отчисление из Академии до начала турнира». Смотрю на экран. Слова расплываются. Сжимаю телефон, набираю мать.
— Ты получила?
— Да, дочка. Что это?
— Не подписывай. Ничего не подписывай.
— Лера…
— Это он. Отец Максима. Хочет, чтобы я ушла сама. Тогда скандала не будет.
— А если ты не уйдёшь?
— Тогда они найдут другой способ.
Мать молчит. Я слышу её дыхание — ровное, тихое. В трубке шуршит, будто она держит телефон обеими руками.
— Что ты будешь делать?
— Не знаю.
— Лера, я не хочу, чтобы ты жертвовала собой ради меня.
— Не жертвую.
— Врёшь.
Сбрасываю. Выхожу в коридор. Лампы мерцают, пол бетонный, холодный. Иду к главному корпусу, к комнате Максима. Стучу. Открывает. Лицо бледное, глаза красные. В комнате темно, шторы задёрнуты.
— Ты знаешь? — показываю телефон.
Кивает. Берёт, читает. Молчит. Лицо каменеет, челюсть сжимается так, что зубы скрипят.
— Если ты уйдёшь, — голос глухой, — я брошу спорт. Не буду кататься ради него.
— Максим…
— Я серьёзно. Без тебя мне там не место.
Смотрю на него. Внутри разрываюсь. Семья. Мать в больнице. Брат, который донашивает чужие вещи. И он — стоит напротив, бледный, сжатый, готовый всё бросить.
— Мне нужно время подумать.
— Думай. Но помни: я не отступлюсь.
Выхожу. Иду по коридору, не вижу ничего перед собой. Ступени стёрты, перила шатаются, лампы мерцают, выхватывают трещины на стенах. Диана ждёт у комнаты. Лицо белое, губы сжаты.
— Ты знаешь? — спрашиваю.
— Я видела письмо. Ты показывала.
— Что мне делать?
— Не смей уходить.
— Если я останусь, они тронут мою семью.
— Если ты уйдёшь, — голос твёрдый, она сжимает мои руки, пальцы холодные, но сильные, — ты предашь не только его. Ты предашь себя.
Смотрю на неё. В её глазах — то, чего я раньше не видела. Сила.
— Ты права, — выдыхаю. — Я остаюсь.
— Тогда иди. Скажи ему.
Утром я принимаю решение.
Диана помогает записать видео. Садимся на её койке, она держит телефон, экран смотрит на меня. В комнате темно, только настольная лампа горит, жёлтый свет падает на лицо, на стены, на наши тени. Я смотрю в камеру. Не отвожу взгляда.
— Меня зовут Валерия Соболева. Я стипендиатка Академии «Айс Палас». С первого дня меня травили. Мне угрожали, ломали коньки, выкидывали форму. Мне предлагали контракт — лечение матери, стипендию для брата, квартиру в столице — в обмен на то, что я уйду из жизни Максима Воронцова. Я отказалась. Теперь мне угрожают снова. Если меня отчислят, если со мной что-то случится — это видео должно выйти. Всё, что я говорю, — правда. У меня есть доказательства.
Диана выключает запись. Руки дрожат, телефон качается в её пальцах.
— Этого достаточно?
— Достаточно.
Копирую видео на флешку, прячу в карман. Иду к Саше. Библиотека пуста, только лампы горят над столами. Он сидит в дальнем углу, нервно постукивает пальцами по столу. Поднимает голову, когда сажусь напротив.
— Сделала?
Киваю, протягиваю флешку.
— Журналист согласен. Если тебя попытаются отчислить, он опубликует видео сразу. Без правок.
— Спасибо.
— Не благодари, — он прячет флешку в карман худи, застёгивает молнию. — Ты уверена?
— Да.
Выхожу из библиотеки. Иду к кабинету тренера. Стучу. Вхожу без приглашения. Олег Николаевич сидит за столом, пьёт кофе, листает планшет. Поднимает глаза.
— Соболева. Что на этот раз?
— Я остаюсь. От предложения отца Максима отказываюсь.
Он снимает очки, трёт переносицу. Смотрит долго, не отводя взгляда.
— Ты знаешь, на что идёшь?
— Знаю.
— Он не простит.
— Я не просила прощения.
Тренер усмехается. Коротко, сухо. Надевает очки.
— Упрямая. Иди уже. Завтра тренировка в восемь.
На выходе из главного корпуса встречаю Максима. Он идёт с тренировки, волосы мокрые, на плече сумка, лицо усталое. Видит меня, останавливается. Ждёт.
— Я никуда не ухожу, — говорю. — Мы делаем это вместе.
Он смотрит. В его глазах — облегчение, страх, надежда. Потом обнимает. При всех. В холле, где стоят стипендиаты, где идёт Алиса с подругами, где охранник у входа поднимает бровь. Обнимает крепко, утыкается лицом в мои волосы. Пахнет его куртка — хвоей, холодом, чем-то ещё, что я не могу назвать, но узнаю из тысячи запахов. Я чувствую, как бьётся его сердце. Часто. Сильно. Мир замирает на секунду — стипендиаты смотрят, Алиса застыла на полпути, охранник замер с планшетом. Только мы. Только этот момент.
— Вместе, — голос глухой. — Навсегда.
Вся Академия видит.
Алиса в своей комнате. Сидит на кровати, сжимает телефон. На экране — фотография. Лера и Максим в холле, обнимаются. Смотрит долго. Потом набирает номер. Гудки. Раз. Два. Три.
— Андрей Вячеславович, — голос дрожит от злости. — Она отказалась.
— Значит, будем играть по-другому, — голос спокойный, холодный. — Я всё контролирую.
Сбрасывает. Алиса сжимает телефон, смотрит на фотографию. Улыбается.
За три дня до турнира приходит сообщение. От соседки. «Твою мать увезли в больницу. Сердечный приступ. Говорят, случайность». Смотрю на экран. Пальцы не двигаются. Звоню в больницу. Гудки. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Сброс. Звоню матери. Гудки. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Сброс.
Сжимаю телефон. В груди холодно, пусто. Набираю номер больницы снова. На этот раз отвечают.
— Соболева Елена Игоревна, какая палата?
— Четвёртый этаж, кардиология. Состояние стабильное, приступ купирован. Вы родственница?
— Дочь.
— Приезжайте завтра, сейчас только по записи.
Сбрасываю. Сижу, смотрю на телефон. Жива. Они предупреждают. Но я больше не позволю себя запугать.
Ночь перед турниром не даёт спать. Лежу на койке, смотрю в потолок. Бетонные плиты, трубы отопления, грязно-белая краска — всё это разглядывала сотни раз, но сегодня каждая трещина кажется новой. В окно пробивается серый свет, фонари со стоянки горят ровно, жёлто-белые, колючие. Сосны за стеклом чёрные, ветер качает ветки, они скребут по стене. Диана дышит ровно, но я знаю — не спит. Слишком ровно, слишком спокойно для сна.
Ворочаюсь, пружины скрипят. Колено ноет после вчерашней поддержки, под бинтом пульсирует. Мысли лезут в голову одна за другой: мать в больнице, брат один, письмо отца Максима, его человек в палате. Сжимаю кулаки, ногти впиваются в ладони. Не могу лежать.
Спускаюсь с койки. Диана не шевелится, но я чувствую — следит взглядом из-под ресниц. Натягиваю куртку, коньки в сумку, затягиваю шнурки на кроссовках. Пальцы дрожат, узел не слушается. Со второго раза получается. Выхожу.
В коридоре лампы мерцают. Иду к запасному выходу, шаги глохнут, не отдаются эхом. Дверь открывается без скрипа — петли смазаны, я уже знаю, как надавить. На улице ветер, сосны шумят, небо чёрное, звёзд не видно. Иду к главной арене, сумка бьёт по спине, коньки звякают внутри.
Дверь не заперта. Внутри темно, только синие аварийные лампы по периметру. Лёд блестит, пустой, ждёт. У бортика — он. Сидит на скамейке, коньки надеты, сумка брошена рядом, лицо бледное в синем свете, под глазами тени. Поднимает голову, когда вхожу. Не удивлён.
— Знал, что придёшь.
— Знал, что ты будешь.
Сажусь рядом, снимаю чехлы с коньков. На левом лезвии царапина — «мусор», не закрасила. Провожу пальцем, чувствую шершавость. Затягиваю шнурки. Туго. Нога уходит в ботинок, колено ноет, но я не обращаю внимания. Выхожу на лёд. Он уже там, ждёт в центре.
Катаемся молча. Без музыки, без программы. Просто лёд, просто движение. Лезвия режут тишину, оставляют следы на белой поверхности. Он рядом, я чувствую его дыхание, его тепло, его ритм. Мы не говорим — не нужно. Тела помнят.
Финальная часть. Та самая поддержка, которую репетировали сотню раз. Он поднимает меня на плечо, я держу равновесие, руки расправлены, как крылья. Смотрю вверх, на стеклянный купол. В нём отражаются звёзды — маленькие, колючие, далёкие. Лёд внизу, он держит, я не боюсь. Замираю на секунду. Он чувствует, держит крепче.
— Свобода, — шепчу.
— Свобода, — отвечает.
Опускает медленно, плавно. Съезжаем к бортику, садимся на трибуну. Пластик холодный, жёсткий, впивается в спину. Сидим рядом, смотрим на пустой каток. Синие лампы горят ровно, лёд блестит, кресла вокруг пустые, только наши тени на бетонных ступенях.
— Что бы ни случилось завтра, — голос тихий, хриплый, — я рад, что встретил тебя.
— Я тоже.
Молчим. Долго. Вентиляция гудит где-то под трибунами, лёд трещит, оседает. Он берёт меня за руку. Пальцы холодные, но я сжимаю, не отпускаю.
— Я боюсь за мать, — голос срывается. — Если они…
— Не тронут, — голос твёрдый. — После турнира наймём охрану, переведём её в другую клинику. Я сделаю всё, чтобы защитить.
— Обещаешь?
— Обещаю.
Смотрит прямо. Я не отвожу взгляд. Верю.
Выходим из арены. На улице ветер стих, сосны замерли, небо прояснилось. Звёзды высыпали мелкие, колючие. Идём к малому корпусу, молчим. У входа он останавливается.
— Завтра, — голос ровный.
— Завтра.
Расходимся. В комнате Диана сидит на койке, поджав ноги. Не спит. Смотрит на меня.
— Боялась, что не вернёшься, — улыбается. Бледно, неуверенно.
— Вернулась.
Сажусь рядом. Обнимаемся. Крепко. Она пахнет мылом и бумагой. Плечи дрожат.
— Завтра я буду за тебя болеть. В первый раз в жизни буду громко кричать. Пусть все слышат.
Смеюсь. Ложусь на свою койку, смотрю в потолок. Думаю о матери, о брате, о Максиме. О том, что завтрашний день определит всё. Закрываю глаза.
— Лети, — шепчу.
Утром встаю. Смотрю на свои коньки. Царапины от надписи «мусор» всё ещё видны на левом лезвии. Не закрасила. Напоминание. Откуда пришла. Куда иду. Кто я.
ГЛАВА 6. ПЕРЕД БОЕМ
Будильник срывает с койки в шесть утра. Сердце колотится, в висках стучит, но я не жму на кнопку «отбой». Сразу хватаю телефон. Экран горит, одно сообщение. От матери. «Я смотрю трансляцию. Ты сильная. Всё будет хорошо». Смотрю на слова, перечитываю три раза. Выдыхаю. Мать в безопасности. Значит, сегодня я могу кататься. Не оглядываясь, не боясь.
Диана уже встала. На столике между койками — две тарелки, чай в кружках, хлеб. Она стоит в серой кофте, волосы собраны в хвост, лицо бледное, но глаза блестят. Я не видела её такой.
— Ты приготовила?
— Я умею, — улыбается. — Дома всё время готовила, пока отец в армии был.
Садимся. Гречка горячая, с маслом, чай сладкий, слишком сладкий. Я не жалуюсь. Едим молча. Потом она откладывает ложку.
— Я хочу стать спортивным психологом.
Смотрю на неё.
— Давно?
— Всегда. С тех пор как поняла, что сама не выйду на лёд. Но у стипендиатов не бывает таких мечт. Учёба дорогая, вступительные экзамены, репетиторы…
— Будут, — перебиваю. — Когда выиграю стипендию, когда всё закончится — помогу.
Она смотрит. Верит.
В раздевалку иду одна. Коридоры малого корпуса пустые, лампы мерцают, пол бетонный, холодный. На полпути меня окликают.
— Лера.
Саша. Стоит у стены, в худи сборной, капюшон натянут. Лицо серьёзное.
— Журналист готов. Если что-то пойдёт не так, статья выйдет через час.
— Спасибо.
— Не благодари, — он пинает носком кроссовки трещину в полу. — Иди, выигрывай.
Уходит быстрыми шагами, не оглядываясь.
В раздевалке пусто. Моё место у батареи — здесь сухо, но тепло не пробивает ткань. Достаю форму. Новую. Не брендовую, простую, тёмно-синюю. Диана помогла выбрать, когда ездили в город на выходных. Чистая, аккуратная, без штопки, без пятен. Надеваю. Ткань приятная, мягкая. Смотрю в зеркало. Другая. Не та, которая приехала с одним чемоданом и штопаной курткой.
Коньки — старые. Те самые, с царапиной на левом лезвии. «Мусор». Смотрю на надпись, провожу пальцем. Не закрасила. Теперь это часть меня.
— Идём?
Максим стоит в проходе. В идеальном костюме, чёрном, с иголочки. Волосы уложены, лицо выбрито. Но я вижу: он нервничает. Пальцы сжимают лямку сумки, желваки играют.
— Идём.
Беру его за руку. Пальцы тёплые, сухие. Сжимает крепко.
— Я никогда не волновался перед стартом, — голос тихий, хриплый. — А сейчас колотится сердце.
— Это не волнение
Смотрит. Улыбается.
Выходим. Коридоры встречают мерцанием ламп. Запасной выход открывается без скрипа. На улице ветер, сосны шумят, небо серое, низкое. Трибуны главной арены уже гудят — я слышу их отсюда, за стенами. Сжимаю его руку. Он сжимает в ответ.
Главная арена встречает гулом. Трибуны заполнены — люди, флаги, голоса. Свет заливает лёд, ровный, яркий, без теней. Купол уходит вверх, стеклянный, в нём отражаются фигуры. Я чувствую себя муравьём в огромном мире, но рядом он. Его дыхание ровное, спокойное. Как у человека, который привык не показывать страх.
На разминке Алиса пролетает мимо, не смотрит. Её партнёр что-то шепчет, она кивает. Я смотрю на них, потом на лёд. Лёд здесь другой — ровный, гладкий, сверкающий. Не серый, как на малом катке. Не мой.
— Не смотри на них, — голос Максима рядом. — Смотри на лёд.
Киваю. Прыжки получаются чисто, но я чувствую, как лёд скользит иначе, как лезвия режут по-другому. Колено ноет, но я не сбавляю.
Алиса нарочно подрезает меня на повороте. Лезвие проходит в сантиметре от ноги, я ухожу в сторону, не падаю. Она усмехается, отъезжает. Максим смотрит на неё, потом на меня.
— Не обращай внимания.
— Я и не обращаю.
Разминка заканчивается. Объявляют первую группу. Мы во второй. Ухожу за борт, Диана подаёт воду.
— Ты справишься, — голос тихий, но твёрдый.
— Знаю.
Смотрю в зал. В первом ряду, в ложе почётных гостей, сидит отец Максима. Рядом с ним — мужчина в тёмном костюме, который что-то записывает в блокнот. Алиса стоит чуть в стороне, улыбается, поправляет платиновый локон. Я смотрю на них, потом на лёд. Делаю глубокий вдох. Выдох.
Сейчас я выйду. И никто не сможет меня остановить.
Выхожу на лёд. Свет заливает арену, трибуны полны — люди, флаги, камеры. Лёд под коньками скользкий, чужой, не такой, как на малом катке, но я не думаю об этом. Становлюсь в стартовую позицию. Руки подняты, голова чуть назад. Замираю. Тишина давит на уши, я слышу, как колотится сердце, как кровь шумит в висках.
Музыка начинается. Первый аккорд врезается в тишину, и я начинаю движение. Решаю рискнуть — беру прыжки в полную силу, не сбавляя. Первый — тройной флип. Отталкивание, ось, вращение. Приземление. Лезвие режет лёд, но я чувствую — лёд «плывёт», под лезвием какая-то мягкость, вязкость. Не тот лёд, на котором тренировалась. Чувствую, как уходит скорость. Но я удерживаюсь. Чисто.
Второй прыжок — каскад. Тройной тулуп, двойной тулуп. Вхожу в первый. Отталкивание, ось, вращение. Приземление — касаюсь льда рукой, левая ладонь скользит по поверхности, я теряю равновесие на секунду, но удерживаюсь, не падаю. Добираю второй прыжок. Чисто.
