Стипендия

— Завтра будет ещё лучше, — шепчет.

— Ты веришь?

— Верю.

Засыпаю с этой мыслью.

Комната погружена в темноту. Диана спит на соседней кровати, свернувшись калачиком, одеяло сбилось, край свесился на пол. Её дыхание ровное, тихое, иногда переходит в едва слышный всхлип — что-то снится. Лежу, смотрю в потолок. Белый, гладкий, в углу трещина, которую я разглядела ещё в первый день. Считать её уже надоело. В голове снова программа. Каждый прыжок, каждое движение, каждый аккорд. Тело помнит, но страх не уходит. Он лежит в груди, тяжёлый, как камень. Сегодня я была первой после короткой. Завтра произвольная. Завтра всё решится.

Не могу больше лежать. Спускаюсь с кровати, ступни касаются ковролина — мягкого, тёплого. Натягиваю спортивную куртку поверх футболки, джинсы. Выхожу в коридор. Лампы горят вполнакала, ковролин глушит шаги, тишина давит. На стенах плакаты с олимпийской символикой, цвета флагов разных стран. Иду к лифту, нажимаю кнопку. Двери открываются с тихим звоном, вхожу, спускаюсь на первый этаж.

В холле Олимпийской деревни никого. Только стойка регистрации, за которой дремлет дежурная в синей форме. Сажусь на диван, смотрю в окно. За стеклом — ночь, огни, флаги на флагштоках полощет ветром. Где-то далеко слышны голоса — спортсмены возвращаются с тренировок, смеются, обсуждают. А я сижу одна.

Из коридора выходит Максим. В тренировочных штанах, футболке, волосы мокрые — только из душа. Замечает меня, подходит, садится рядом. Молчит. Потом говорит:

— Тоже не спится?

— Не могу. В голове программа. Каждый прыжок, каждое движение.

— Я знаю. У меня то же самое.

— И что делать?

— Ничего. Просто сидеть.

Сидим. Смотрим в окно. За стеклом ночь, огни, где-то вдалеке силуэты гор. Я кладу голову ему на плечо. Пахнет хвоей и шампунем, свежестью.

— Помнишь нашу первую ночь на катке? Я тогда не знал, бояться тебя или восхищаться.

— Ты хотел меня ударить.

— А ты не боялась. Ты просто сказала: «Твой корпус опаздывает». И я понял, что ты — другая.

Смеюсь. Он тоже. Смех тихий, короткий, но от него становится легче.

— Мы стали командой, — говорит.

— Стали.

Берёт за руку. Пальцы тёплые, сухие, сжимают крепко.

— Что бы ни случилось завтра, мы уже победили. Ты здесь. Мы вместе. Всё остальное — детали.

— Ты правда так думаешь?

— Верю.

Смотрю на его лицо. В темноте коридора оно кажется мягче, чем обычно. Родинка под левым глазом, которую он ненавидит. Я её люблю.

— Я люблю тебя, — тихо. — Я никогда не говорила этого. Но я люблю.

Он молчит. Потом поворачивается, смотрит в глаза.

— Я тоже. С первого раза, когда ты вышла на лёд в старых коньках и сделала тот чёртов прыжок.

— Я упала тогда.

— Встала.

Сидим, держась за руки. В холле тихо, только часы на стене тикают, отсчитывая секунды до рассвета.

— Идём, — говорит. — Завтра тяжёлый день.

— Идём.

Встаём, идём к лифту. Двери открываются, входим. В зеркалах отражаюсь несколько раз — бледная, под глазами тени, волосы растрёпаны. Он рядом. Его рука на моей спине.

На своём этаже расходимся. Он останавливается у своей двери, я у своей.

— Лера.

— Что?

— Ты готова?

— Готова. А ты?

Улыбается. Заходит. Я — в свою комнату.

Диана спит, не просыпается. Ложусь на кровать, смотрю в потолок. Завтра самый важный день в моей жизни. Закрываю глаза. В темноте вижу лёд, белый, ровный, скользкий. Выхожу на центр, замираю. Музыка начинается. Я лечу.

Засыпаю с улыбкой. Завтра я выйду на лёд и сделаю всё, на что способна. Не ради медали. Ради нас. Ради того, чтобы доказать себе, что я не зря прошла через весь этот ад.

ГЛАВА 17. ОЛИМПИАДА. ПРОИЗВОЛЬНАЯ

Будильник не успевает зазвенеть — я открываю глаза за секунду до его трели. В комнате ещё темно, только жёлтый свет из коридора пробивается под дверью, ложится тонкой полоской на ковролин. Диана уже не спит. Сидит на своей кровати, поджав ноги, на коленях у неё поднос с двумя тарелками, кружками, хлебом. Пар от чая поднимается, дрожит в холодном воздухе. Она приготовила завтрак сама — встала раньше меня, пока я спала. Я не слышала, как она выходила. Значит, спала крепко. Впервые за много ночей.

— Ты выглядишь спокойной, — голос у неё тихий, осторожный, будто она боится спугнуть это спокойствие.

— Я спокойна, — отвечаю. И это правда. В груди нет того ледяного кома, который душил меня перед прошлыми стартами. Нет дрожи в пальцах, нет пульсации в висках. Только тишина. Пустота. И лёгкость, как после долгого, изнурительного бега, когда ты наконец остановился и понял, что сделал всё, что мог.

Встаю, ступни касаются тёплого ковролина. Натягиваю халат поверх футболки, сажусь напротив Дианы. Беру кружку, грею ладони о горячий фарфор. Чай сладкий, слишком сладкий — она перестаралась с мёдом. Но я не жалуюсь. Пью мелкими глотками, чувствую, как тепло растекается по горлу, по груди, опускается в живот. Диана смотрит на меня, жуёт хлеб, не спрашивает ни о чём. Молчание не тяготит. Оно такое же спокойное, как моё дыхание.

После завтрака выхожу в коридор. Телефон в руке, экран горит, фотография матери на заставке. Набираю номер. Гудки — раз, два. Она отвечает сразу, будто сидела с телефоном в руке и ждала.

— Я знаю, что ты справишься, — голос у неё тихий, но твёрдый, без капли сомнения. — Просто выйди на лёд и катайся, как умеешь. Как на реке. Как в детстве.

— Хорошо, мам.

— Я смотрю. Я всегда смотрю.

Сбрасываю. Смотрю на экран, на её улыбку, на морщинки вокруг глаз. Там, дома, сейчас раннее утро. Она сидит на диване, укутавшись в плед, пьёт чай из своей любимой кружки с трещиной. Я знаю. Я чувствую.

В столовой Максим уже ждёт. Сидит за столом, перед ним две кружки — одна для меня. Пар поднимается, тает в воздухе. Волосы у него ещё мокрые после душа, на плече полотенце. Увидел меня, улыбнулся краем губ, но я вижу — желваки играют, пальцы сжимают кружку чуть сильнее, чем нужно.

— Ты сегодня другая, — говорит.

— Я сегодня свободна.

— От чего?

— От страха. Я сделала всё, что могла. Остальное — не от меня.

Смотрит на меня долго, потом кивает. Берёт мою руку поверх стола, сжимает. Пальцы тёплые, сухие, чуть шер