Иду к столовой. Надо есть, но в горле ком, желудок скрутило, каждый глоток даётся с трудом. Беру поднос, гречку, компот. Сажусь за пластиковый стол, спиной к золотой зоне. Там уже голоса — Алиса, её подруги, смех. Я не оборачиваюсь. Жую. Гречка скользит по горлу, не чувствую вкуса.
Максим садится напротив, как теперь всегда. Молчит. Потом говорит:
— Готова?
— Да.
— Отец будет в зале.
Киваю. Сжимаю пальцы в кулак, разжимаю.
— Мне плевать.
— Правильно, — он встаёт. — Выходим через десять минут. У раздевалки.
Уходит. Я остаюсь одна. Достаю телефон, смотрю на экран. Мать не звонила — она спит, ей нужен отдых. Пишу сообщение: «Я сегодня выступаю. Смотри трансляцию». Отправляю. Ответ приходит через секунду: «Я всегда смотрю. Я горжусь тобой». Сжимаю телефон, убираю в карман.
В раздевалке стипендиатов пусто. Все уже на своих местах, у тренеров, на разминке. А мне разрешили переодеться здесь — не в золотой раздевалке, не в той, где Алиса, а здесь, где пахнет сыростью, где пол бетонный, холодный, где мой шкафчик с царапиной на лезвии. Снимаю чехлы с коньков. Лезвия блестят. Точила вчера, три часа, пока пальцы не онемели. Затягиваю шнурки. Туго, до хруста. Нога привычно уходит в ботинок, колено ноет, под бинтом пульсирует.
Закрываю глаза. В ушах голос матери: «Терпи, дочка». Открываю. Выхожу.
В коридоре уже ждёт Максим. Рядом с ним — его тренер, Олег Николаевич. Тот самый, который сказал «разберитесь с ней». Смотрит на меня, на коньки, на штопаную форму. Молчит.
— Идём, — говорит Максим.
Идём по стеклянному переходу. За стёклами сосны, ветер качает ветки, небо серое, низкое. В груди колотится, но я не показываю. Рядом слышу его дыхание — ровное, спокойное. Как у робота. Или у человека, который привык не показывать страх.
Главная арена встречает гулом. Трибуны заполнены — люди, флаги, голоса. Свет заливает лёд, ровный, яркий, без теней. Купол уходит вверх, стеклянный, в нём отражаются фигуры. Я чувствую себя муравьём в огромном мире.
На разминке Алиса пролетает мимо, не смотрит. Её партнёр что-то шепчет, она кивает. Я смотрю на них, потом на лёд. Лёд здесь другой — ровный, гладкий, сверкающий. Не серый, как на малом катке. Не мой.
— Не смотри на них, — голос Максима рядом. — Смотри на лёд.
Киваю. Выхожу на разминку. Прыжки получаются чисто, но я чувствую, как лёд скользит иначе, как лезвия режут по-другому. Колено ноет, но я не сбавляю.
Алиса нарочно подрезает меня на повороте. Лезвие проходит в сантиметре от ноги, я ухожу в сторону, не падаю. Она усмехается, отъезжает. Максим смотрит на неё, потом на меня.
— Не обращай внимания.
— Я и не обращаю.
Разминка заканчивается. Объявляют первую группу. Мы во второй. Ухожу за борт, Диана подаёт воду.
— Ты справишься, — голос тихий, но твёрдый.
— Знаю.
Смотрю в зал. В первом ряду, в ложе почётных гостей, сидит отец Максима. Рядом с ним — мужчина в тёмном костюме, который что-то записывает в блокнот. Алиса стоит чуть в стороне, улыбается, поправляет платиновый локон. Я смотрю на них, потом на лёд. Делаю глубокий вдох. Выдох.
Сейчас я выйду. И никто не сможет меня остановить.
Выхожу на лёд. Свет заливает арену, трибуны полны — люди, флаги, камеры. Лёд под коньками скользкий, чужой, не такой, как на малом катке, но я не думаю об этом. Становлюсь в стартовую позицию. Руки подняты, голова чуть назад. Замираю. Тишина давит на уши, я слышу, как колотится сердце, как кровь шумит в висках.
Музыка начинается. Первый аккорд врезается в тишину, и я начинаю движение. Решаю рискнуть — беру прыжки в полную силу, не сбавляя. Первый — тройной флип. Отталкивание, ось, вращение. Приземление. Лезвие режет лёд, но я чувствую — лёд «плывёт», под лезвием какая-то мягкость, вязкость. Не тот лёд, на котором тренировалась. Чувствую, как уходит скорость. Но я удерживаюсь. Чисто.
Второй прыжок — каскад. Тройной тулуп, двойной тулуп. Вхожу в первый. Отталкивание, ось, вращение. Приземление — касаюсь льда рукой, левая ладонь скользит по поверхности, я теряю равновесие на секунду, но удерживаюсь, не падаю. Добираю второй прыжок. Чисто.
За кулисами, там, где выход на лёд, кто-то смеётся. Голос Алисы — я его узнаю, хотя музыка орёт, хотя лёд шумит под лезвиями. Она что-то говорит подругам, но слов не разобрать. Смех пробивается сквозь музыку, сквозь гул трибун. Не смотрю туда. Смотрю вперёд.
Вкладываю в программу всё. Злость — на неё, на тренера, на отца Максима. Боль — мать на перроне, брат в куртке на три размера больше. Любовь — к матери, к льду, к той девочке, которая каталась на замёрзшей реке и не знала, что такое страх. Лёд под коньками уходит, скользит, не слушается, но я держу.
Финальная дорожка шагов. Иду на пределе, дыхание сбивается, ноги гудят, колено пульсирует, но я не сбавляю. Каждое движение — как удар. Каждый шаг — как крик.
Заканчиваю. Финальная поза — руки вверх, голова поднята. Музыка стихает. Тишина — такая плотная, что звенит в ушах. Потом зал взрывается аплодисментами. Не бурными, но искренними. Я слышу их, но не верю.
Смотрю на табло. Цифры складываются. Третье место. Третье промежуточное место. Из шести. Сдерживаю слёзы — горло сдавливает, глаза щиплет, но я не плачу. Не здесь. Не сейчас.
Выхожу со льда. Ноги ватные, колено не слушается, но я иду ровно. Тренер Олег Николаевич стоит у бортика, в старомодном свитере, руки скрещены. Смотрит поверх очков.
— Неплохо, — голос сухой, ровный. — Завтра покажешь, на что способна.
Не отвечаю. Прохожу мимо.
Максим ждёт в коридоре, у входа в раздевалку. Лицо бледное, губы сжаты.
— Отец в зале, — говорит.
Киваю. Внутри всё обрывается, но я держу лицо.
— Я знаю.
— Он будет следить за тобой. За произвольной.
— Знаю.
— Но я всё равно буду с тобой кататься, — голос тихий, твёрдый. — Плевать.
Смотрю на него. В его глазах — что-то, чего я не могу назвать. Не жалость. Не дружба. Что-то другое. Отвожу взгляд первой.
— Завтра, — говорю.
— Завтра, — кивает.
Ухожу в раздевалку. Снимаю коньки, пальцы дрожат, шнурки не слушаются. Возвращаюсь в комнату. Диана уже спит, свернувшись калачиком. Ложусь на свою койку, смотрю в потолок. В голове прокручиваю завтрашнюю программу. Каждый прыжок, каждую поддержку, каждый шаг. Отец Максима сделает всё, чтобы я провалилась. Я знаю. Но я сделаю всё, чтобы выиграть.
Выхожу на лёд. Свет бьёт в глаза, трибуны гудят, но я слышу только своё дыхание. В первом ряду, в ложе почётных гостей, отец Максима. Сидит прямо, руки на подлокотниках, лицо каменное. Рядом с ним — тот же мужчина в тёмном костюме, который что-то шепчет ему на ухо. Алиса не на своём месте — пришла смотреть, как я буду падать. Она улыбается, поправляет платиновый локон. Чувствую, как желваки сжимаются. Это не соревнование. Это битва.
Максим уже на позиции, ждёт. Подъезжаю, встаю рядом. Он смотрит на меня, коротко кивает.
— Не смотри на них, — голос тихий, ровный.
— Не смотрю.
Лгу. Я смотрела.
Музыка начинается. Первый аккорд — и тело идёт в движение. Начало программы чисто. Тройной флип — приземление ровно, без скольжения. Поддержка — он поднимает меня, я чувствую его руки, его дыхание, доверяюсь. Каскад — чисто. Лёд поддаётся, принимает, я чувствую, как лезвия режут его ровно, как он скользит, как дышит вместе со мной. На секунду забываю, где я. Забываю про отца, про Алису, про всё.
Потом слышу. Голос с трибун — мужской, резкий, он перекрывает музыку, перекрывает гул зала: «Мать твоя в больнице, а ты тут пляшешь!» Краем глаза замечаю — мужчина в тёмном костюме, тот, что сидел рядом с отцом Максима, встал, что-то кричит, но я не разбираю слов. А потом этот голос — чужой, грубый, бьющий по ушам.
Внутри всё обрывается. Лезвия скользят, я теряю ось. Прыжок — тот, что делала тысячу раз, на замёрзшей реке, на малом катке, на этой арене утром на разминке, — не собираюсь. Падаю. Колено встречается со льдом, боль вспышкой — от колена к затылку, темнеет в глазах. Смех. Алиса смеётся — я слышу, хотя музыка орёт, хотя лёд шумит под лезвиями. Смех её, её голос, её победа.
Лежу. Лёд холодный, жёсткий, под щекой крошка, колено пульсирует. Хочется закрыть глаза, не вставать, сдаться. Внутри голос: «Всё равно проиграла. Они правы. Ты здесь мусор». На секунду — на одну секунду — я верю.
Смотрю за борт. Там Максим. Он уже подъехал к бортику, смотрит на меня. Лицо белое, кулаки сжаты. И жест — рука вверх, ладонь раскрыта. Прожекторы выхватывают его силуэт, свет обводит каждый палец. «Вставай». Не кричит, не шевелит губами. Просто смотрит. Я вспоминаю его слова: «Смотри на лёд». Не на них. На лёд.
Встаю. Колено не держит, под бинтом что-то мокрое, тёплое. Кровь. Не смотрю. Стираю крошку льда с щеки, поправляю пучок. Выхожу на позицию. Музыка продолжается — я пропустила несколько тактов, но догоняю. Вкладываю в каждое движение всё. Злость на Алису, на отца, на того, кто крикнул про мать. Боль — от колена, от страха, от того, что мать там одна. И что-то ещё — холодное, тягучее, что не даёт мне сдаться.
Финальная часть — каскад. Три прыжка подряд. Вхожу в первый. Отталкивание, ось, вращение. Приземление. Чисто. Второй. Чисто. Третий — тройной риттбергер. Тело помнит. Мать учила меня на замёрзшей реке, когда я падала в снег и вставала, падала и вставала. Отталкивание, ось, вращение. Приземление. Лезвие режет лёд ровно, без скольжения. Чисто.
Замираю. Музыка стихает. Тишина — на секунду, на две. Потом зал взрывается аплодисментами. Громче, чем вчера. Намного громче. Я слышу их, но не верю. Смотрю на табло. Цифры складываются. Четвёртое место. Вне призов. Но выше многих элитных спортсменов. Выше, чем те, у кого есть деньги, тренеры, связи. Выше.
Тренер Олег Николаевич подходит к бортику. Молчит. Потом кивает. Один раз. Коротко. Для него это высшая похвала.
Схожу со льда. Ноги ватные, колено не гнётся, под бинтом всё пропиталось кровью. Максим ждёт у выхода, подаёт руку. Пальцы у него горячие, сухие. Сжимает сильно.
— Ты сделала это, — голос хриплый.
— Четвёртое место.
— Ты не сдалась.
Не отвечаю. Иду в раздевалку.
Вечером после турнира иду в медпункт. Колено разболелось, бинт намотан слишком туго, пальцы онемели. В коридоре пусто, лампы горят ровно, пахнет лекарствами и спиртом. Толкаю дверь.
В медпункте никого. Сажусь на кушетку, задираю штанину. Бинт пропитался кровью, колено распухло, синеватый отёк расползается под кожей. Разматываю — пальцы дрожат, бинт прилипает к ране. В дверь стучат.
— Войдите.
Входит отец Максима. В дорогом костюме, без галстука, седина на висках. Смотрит на меня, на колено, на окровавленный бинт в руках.
— Соболева, — голос холодный, ровный. — Нам нужно поговорить.
— Я перевяжусь и выйду.
— Машина ждёт, — не спрашивает, констатирует.
Молчу. Заматываю колено новым бинтом, быстро, туго, не глядя на него. Встаю. Бинт белый, чистый, на штанине осталось тёмное пятно. Смотрю на отца Максима. В груди холодеет.
— Выхожу.
Выхожу из медпункта. В коридоре никого, лампы горят ровно, пахнет лекарствами. У выхода из главного корпуса стоит чёрный внедорожник. Двигатель работает, из выхлопной трубы валит белый пар, смешивается с холодным воздухом. Водитель в тёмной форме открывает заднюю дверь. Сажусь. Кожа сиденья холодная, гладкая, пахнет дорогим деревом и чем-то стерильным, как в операционной. Двигатель гудит ровно, и этот звук отрезает меня от всего мира. Водитель захлопывает дверь, отгораживает нас перегородкой. Тишина становится плотной, давит на уши.
Отец Максима сидит напротив. Смотрит на меня, как на товар. Взгляд скользит по лицу, по форме, по конькам в сумке, по белому бинту на колене. Останавливается на царапине на лезвии. Не спрашивает. Я не объясняю.
— Вы талантливы, — голос холодный, ровный. — Но талант без ресурсов — это ничто.
Молчу. Пальцы сжимают лямку сумки.
— Я предлагаю вам контракт. Полное покрытие лечения матери. Стипендия для брата. Квартира в столице.
В груди холодеет. Сердце колотится где-то в горле. Он знает. Всё знает. Про мать, про брата, про больницу, про то, что мы живём в хрущёвке на окраине, где окна выходят на мусорные баки.
— Что я должна сделать? — голос ровный, хотя внутри всё дрожит.
— Исчезнуть, — он снимает очки, протирает стёкла. — Из жизни Максима. Не участвовать в парном катании. Не общаться. Не появляться на глазах. Вы умная девушка. Понимаете, что это лучший вариант для всех.
Молчу. Думаю о матери. Она лежит в больнице, трубки, капельницы, запах лекарств. Врач сказал: если не сделать операцию в ближайшие полгода, будет поздно. Думаю о брате. Он донашивает чужие вещи, ботинки жмут, но он не жалуется. Он машет рукой на перроне, такой маленький, в куртке на три размера больше.
Почти говорю «да». Открываю рот — и вспоминаю ночи на катке. Синий свет, лёд, его силуэт в темноте. Он падает, встаёт, падает снова. Потом прыжок — чисто. Поворачивается ко мне, смотрит. В его взгляде нет презрения. Вспоминаю его слова: «Я не уроню». Когда я закрыла глаза и прыгнула в его руки. Он держал.
— Я не продаюсь, — голос твёрдый.
Отец Максима усмехается. Коротко, сухо, без веселья.
— Все продаются, — он надевает очки, смотрит поверх оправы. — Просто не все знают свою цену. Я даю вам время подумать. Неделю. Но помните: ваша мать может не дождаться.
Выхожу из машины. Ноги подкашиваются, хватаюсь за дверь, чтобы не упасть. Водитель закрывает её за мной, обходит, садится за руль. Внедорожник уезжает, задние фонари тают в темноте. Остаюсь одна на пустой парковке. Ветер бьёт в лицо, сосны шумят, небо чёрное, звёзд не видно.
Сажусь на скамейку у входа в главный корпус. Скамейка холодная, металлическая, холод просачивается сквозь штаны. Сжимаю телефон. Пальцы дрожат, экран дрожит. Звонок. Мать.
— Как дела, дочка?
— Всё хорошо, — голос не дрожит. — Я заняла четвёртое место.
— Четвёртое? — пауза. — Ты была прекрасна. Я смотрела. Ты не сдалась.
— Я упала.
— Ты встала. Это главное.
Сжимаю телефон. В глазах щиплет, но я не плачу.
— Я горжусь тобой, — голос матери тёплый, тихий. — Ты слышишь? Я горжусь.
— Слышу.
— Ложись спать. Завтра новый день.
— Мам…
— Что?
— Всё будет хорошо.
— Знаю, дочка. Знаю.
Сбрасываю. Сижу, смотрю на телефон. Экран гаснет. На скамейку падает тень. Поднимаю голову.
Максим стоит напротив. Лицо бледное, кулаки сжаты. В глазах — что-то, чего я раньше не видела. Не злость. Страх.
— Ты ждал? — голос хриплый.
— Он звал тебя, — говорит. — Я видел, как ты садилась в машину.
Молчу.
— Что он предлагал?
— Деньги. Лечение матери. Квартиру.
— А взамен?
— Я должна исчезнуть. Из твоей жизни. Не кататься с тобой. Не появляться.
Максим бледнеет ещё сильнее. Челюсть сжимается, желваки играют. Кулаки сжимаются, разжимаются. Я думаю, сейчас он ударит стену, закричит, побежит к отцу. Но он молчит. Долго. Потом говорит:
— Я не позволю ему тебя купить.
Голос тихий, твёрдый. Не злой. Спокойный.
— Ты не сможешь ему помешать.
— Смогу.
— Как?
Не отвечает. Смотрит на меня, потом на главный корпус, на окна, где горит свет. Там, на третьем этаже, кабинет его отца.
— Сегодня, — говорит. — Я пойду к нему сейчас.
— Максим…
— Не надо, — он делает шаг назад. — Иди в комнату. Спи. Завтра тренировка.
Разворачивается, идёт к главному корпусу. Шаги быстрые, тяжёлые. Дверь открывается, закрывается. Стекло отражает свет, я вижу его силуэт — он идёт по коридору, поднимается по лестнице. Потом исчезает.
Остаюсь на скамейке. Ветер стих, сосны замерли, небо прояснилось, звёзды высыпали мелкие, колючие. Сижу, смотрю на окна третьего этажа. Свет горит ровно, без мерцания. Потом — хлопок. Дверь в кабинете. Я не слышу, но знаю. Он вошёл.
Встаю. Ноги не слушаются, колено ноет, но я иду. К малому корпусу, к своей комнате, к Диане, которая спит, свернувшись калачиком. Завтра будет новый день. И я буду на льду. Не продалась. Не сдалась.
Максим врывается в кабинет отца без стука. Дверь бьётся о стену, ручка оставляет вмятину на белой краске. Андрей Вячеславович поднимает глаза от бумаг. Лицо спокойное, только бровь приподнята — не удивление, не гнев. Вопрос.
— Ты что-то хотел, Максим? — голос ровный, как всегда.
Максим стоит на пороге, тяжело дышит. Пальцы сжаты в кулаки, костяшки белые. Он только что с улицы, щёки раскраснелись от ветра, но внутри всё горит. Смотрит на отца. На стол из цельного куска венге, на стакан для ручек из чёрного металла, на дипломы в строгих рамках. Ни одной семейной фотографии.
— Ты говорил с ней, — не спрашивает. Утверждает.
Андрей Вячеславович откладывает ручку, сцепляет пальцы на столе. Смотрит на сына без выражения.
— Я сделал ей предложение. Разумное предложение.
— Ты предложил ей деньги, чтобы она ушла.
— Я предложил ей будущее. Её семье — безопасность, лечение, стабильность. Всё, чего она не может получить здесь, — пауза. — Ты для неё — временное увлечение. Она для тебя — ошибка, которую я исправляю.
Максим сжимает челюсть так, что зубы скрипят. Желваки играют под кожей.
— Она не игрушка, — голос срывается на крик. Впервые в жизни он повышает голос на отца. Стёкла в шкафу дрожат, лампа с зелёным абажуром качается. — Она человек! Если ты тронешь её, если тронешь её семью, я уйду из спорта. Я брошу всё. Завтра же.
Андрей Вячеславович усмехается. Коротко, сухо. Снимает очки, протирает стёкла платком, не торопясь.
— Ты никуда не уйдёшь, — надевает очки, смотрит поверх оправы. — Ты — мой проект. Я вложил в тебя двадцать лет. Твои победы — мои победы. Твоё будущее — моё будущее. Ты не имеешь права это бросить. Ты не сможешь.
Максим смотрит на отца. Долго. В кабинете тихо, только часы на стене тикают, мерно, тяжело. Потом он разворачивается, идёт к двери. Берётся за ручку.
— Я не ты, — бросает через плечо. — Я не продаю людей.
Дверь хлопает так, что стены дрожат. В коридоре пусто, лампы горят ровно. Максим идёт к выходу, шаги гулкие, тяжёлые. На лестнице, на полпути к выходу, из тени выходит Алиса. Она стояла там, прижавшись к стене, подслушивала. Лицо бледное, губы накрашены ярко, но краска размазана — она кусала их, пока ждала.
— Максим, — голос тихий, почти жалкий. — Не надо. Он прав. Она не твоего круга. Ты же знаешь.
Максим останавливается. Смотрит на неё. Взгляд тяжёлый, чёрный, без единого проблеска света. Алиса делает шаг назад, потом ещё один. В её глазах — страх. Она не привыкла бояться.
— Если ты хоть слово скажешь про Леру, — голос тихий, ровный, страшный своей спокойностью, — я уничтожу твою карьеру. Ясно?
Алиса отшатывается. Спиной упирается в стену, ладони прижаты к холодной поверхности. Молчит. Кивает.
Максим разворачивается, идёт дальше. Дверь главного корпуса открывается, впускает ночной холод. На улице темно, сосны стоят чёрными стенами, звёзды колючие, яркие. Он идёт к малому корпусу, к скамейке, где оставил её.
Лера сидит на том же месте. Не ушла. Колено перевязано, сумка с коньками стоит рядом, руки сложены на коленях. Смотрит на него, когда он подходит. Лицо бледное, глаза спокойные. Она ждала.
Максим садится рядом. Скамейка холодная, металлическая, холод просачивается сквозь джинсы, но он не чувствует. Молчит. Она молчит. Ветер стих, сосны замерли, только где-то далеко гудит вентиляция малого катка.
— Я не знаю, что будет, — голос хриплый, тихий. Он смотрит вперёд, на тёмные корпуса, на светящийся купол главной арены. — Но я выбираю тебя.
Лера поворачивает голову. Смотрит на его профиль — твёрдую челюсть, сломанную переносицу, родинку под левым глазом, которую он ненавидит. Руки сжаты в кулаки, лежат на коленях. Она протягивает свою. Пальцы касаются его костяшек — холодные, шершавые. Он разжимает кулак, переплетает пальцы.
Так и сидят. Молча. Смотрят на звёзды. Не обнимаются, не целуются. Просто держатся за руки. Внутри Леры борются страх и надежда. Она знает: теперь игра идёт по-крупному. Он бросил вызов отцу. Она отказалась от сделки. Назад дороги нет.
— Что теперь? — голос тихий, почти шёпот.
— Теперь мы будем бороться, — он сжимает её руку. — Вместе.
Звёзды мерцают. Где-то за корпусами начинается новый день — небо на востоке светлеет, розовеет, разгоняет тьму. Лера смотрит на него, потом вперёд, на тёмные стены Академии. Завтра всё изменится. Она должна найти способ защитить семью, не теряя себя. Помощь придёт оттуда, откуда она не ждала. От Дианы. Но это будет завтра. А сейчас — только тишина, холод и его рука в её руке.
ГЛАВА 4. СОЮЗНИКИ.
Просыпаюсь от того, что Диана трясёт меня за плечо. В комнате ещё темно, в окно едва пробивается серый свет, вентиляция гудит ровно, монотонно. Диана стоит на коленях на своей койке, перегнулась через проход, лицо бледное, глаза широкие, испуганные. Пальцы у неё холодные, впиваются в плечо.
— Лера, вставай, — голос тихий, срывается на шёпот. — Я видела. Ночью.
Сажусь. Сердце колотится, в голове ещё тяжесть сна, но она трясёт, не отпускает.
— Что случилось?
— Алиса, — Диана оглядывается на дверь, будто та может открыться в любую секунду. — Она собирается подать жалобу на тебя. За неспортивное поведение. Говорит, ты подкупила судей на турнире.
— Что? — выдыхаю. Смешно. Я, у которой нет денег даже на новые коньки, подкупила судей. — Это бред.
— У них есть документы, — Диана сжимает моё плечо, пальцы дрожат. — Поддельные, я знаю. Я видела их. Вчера вечером я заходила в комнату к Алисе — книгу забыла, а она вышла, папка на столе лежала открытая. Там были бумаги с печатями, подписи. И фотография твоя. Я не хотела подглядывать, но… они выглядят как настоящие. Тебя отчислят через неделю.
Внутри всё холодеет. Смотрю на Диану. Она не врёт. Она вообще не умеет врать — краснеет, глаза прячет, голос дрожит. Сейчас не прячет.
— Ты уверена?
— Я видела, — повторяет. — Там были цифры, сумма какая-то. И подпись судьи. Я запомнила фамилию — Кравцов.
Встаю с койки. Ноги ватные, колено ноет после вчерашнего падения, но я не обращаю внимания. Натягиваю кроссовки, хватаю куртку.
— Ты куда? — голос Дианы испуганный.
— К Максиму.
— Лера…
— Если он узнает первым, сможет помочь.
Выхожу в коридор. Лампы мерцают, пол бетонный, холодный. Бегу к главному корпусу, ступени стёрты, перила шатаются. На улице ветер, сосны шумят, небо серое, низкое. Стучу в дверь его комнаты — знаю, где она, хотя никогда не была здесь. Третий этаж, крыло элиты, дверь из массива дуба. Стучу громко, не скрываясь.
Дверь открывается. Он стоит на пороге, волосы мокрые после душа, в одной футболке, босиком. Смотрит на меня, хмурится.
— Ты чего?
— Алиса подала жалобу, — говорю. — Говорит, я подкупила судей. У них поддельные документы. Диана видела их вчера у Алисы в комнате.
Максим бледнеет. Отступает, пропуская в комнату. Внутри светло, просторно, пахнет деревом и чистотой. Но я не смотрю по сторонам. Стою у порога, жду.
— Я знаю, — голос глухой. — Отец мне сказал утром.
В груди всё обрывается.
— Он за этим стоит, — продолжает Максим. — Хочет дискредитировать тебя. Заставить уйти.
— Я не уйду.
— Я знаю.
— Ты можешь выступить в мою защиту, — говорю. — Если ты скажешь, что это ложь…
— Если я выступлю, отец разозлится ещё больше, — перебивает. — Он сделает так, что тебя выгонят завтра же. Без объяснений.
Смотрю на него. Он смотрит на меня.
— Не надо, — говорю. — Не вмешивайся. Я сама.
— Как?
— Найду способ.
Выхожу из комнаты. Иду по коридору, мимо дверей из массива дуба, мимо мягких ковров, мимо картин в серебряных рамах. Здесь пахнет деньгами. Здесь пахнет властью. Я здесь чужая.
Возвращаюсь в комнату. Диана сидит на моей койке, поджав ноги. Лицо бледное, губы сжаты. Рядом — моя сумка раскрыта, вещи вывалены на пол. Коньки, бинты, запасная форма, старые записи матери, книги.
— Ты что делаешь? — голос срывается. Злость накрывает с головой, я не могу её сдержать. — Ты что, на них работаешь?
Диана вскидывает голову. Глаза красные, на щеках слёзы.
— Я искала, — голос дрожит. — Ты говорила, у тебя есть записи тренировок. На флешке. С датами, временем. Если ты покажешь, что не могла встречаться с судьями, их документы рассыплются. Я нашла.
Протягивает руку. На ладони — старая флешка, чёрная, с потёртостями. Мать дала мне её перед отъездом. «Записывай каждую тренировку, — сказала. — Если что — будет доказательство». Я записывала. Каждый день. На малом катке, на главной арене, даже на замёрзшей реке.
Смотрю на Диану. На её заплаканное лицо, на дрожащие пальцы.
— Ты… ты поэтому рылась в моих вещах?
— Я хотела помочь, — голос срывается на всхлип. — Я не знала, как сказать. Боялась, что ты подумаешь…
