ГЛАВА 1. ПОПАДАНКА.
Автобусная остановка у ворот Академии встречает запахом хвои и свежего асфальта. Сентябрьское утро холодное, пальцы немеют. Сжимаю ручку чемодана — он потёртый, серый, с заедающей молнией. Мать замотала его жёлтым скотчем, чтобы не развалился в дороге. Весь автобус смотрел, когда выходила.
Стеклянные корпуса взлетают из соснового леса, как инопланетные корабли. Стекло, бетон, металл — всё сверкает на утреннем солнце. Пропасть между моим миром и этим разверзается под ногами. В ушах голос матери: «Терпи, дочка». Сжимаю челюсть, делаю шаг. Второй. Третий.
— Стоять.
Из будки выходит широкий мужчина в тёмно-синей форме, на рукаве нашивка: «Айс Палас». Смотрит на меня, на чемодан, на штопаную куртку, джинсы с потёртостями.
— Ты кто?
— Валерия Соболева. Стипендиатка.
Хмыкает. Достаёт планшет, водит пальцем по экрану. Медленно. Слишком медленно. Кровь приливает к щекам.
— Нет тебя в списке.
Внутри всё сжимается в ледяной ком. Лезу в карман, достаю распечатанное письмо — мятое, сложенное вчетверо, с пятном от кофе на уголке. Протягиваю.
— Президентская квота. Приказ.
Берёт, разворачивает, читает. Губы кривятся. Кивает, отступает, открывая проход.
— Стипендиатка, значит. Иди, там тебе покажут.
Слово плюёт на асфальт.
Прохожу турникет. Металлический лязг, потом тишина холла — такая плотная, что шаги по полированному полу отдаются эхом от стеклянных стен. В холле светло, просторно, пахнет чистящим средством и цветами. Слева стойка из белого камня с вазой орхидей, справа мягкие диваны, журнальные столики. Всё блестит.
Иду к стойке, но замираю — из бокового коридора вываливается компания. Четверо. В форме Академии: белоснежные куртки с логотипом, чёрные лосины, идеальные пучки. Идут, смеются, не смотрят под ноги.
Впереди блондинка. Высокая, платиновые волосы собраны в гладкий пучок, на шее тонкая золотая цепочка. Взгляд скользит по моей куртке, по чемодану, по обуви. Останавливается.
— О, — голос громкий, с нотками удивления. — А нам и правда мусор возят.
Свита хихикает. Мышцы спины напрягаются. Сжимаю ручку чемодана, скотч трещит. Молчу. Смотрю в пол, на свои ношеные кроссовки, на их идеальные белые шнурки.
— Стипендиатка? — наклоняет голову, рассматривает, как экспонат. — И чего ты тут забыла? Коньки, поди, в секонд-хенде брала?
Кто-то из парней обходит меня по кругу, свистит.
— Глянь, форма штопаная. Реальность, да?
Пальцы сжимаются в кулаки. Ногти впиваются в ладони. Молчать. Терпи.
Блондинка подходит ближе. От неё пахнет духами — сладкими, тяжёлыми. Наклоняется к уху.
— Тебя здесь сожрут, стипендиатка.
Отходит, машет рукой своим. Они исчезают в коридоре. Смех стихает.
Руки дрожат. Делаю глубокий вдох, иду к стойке.
— Соболева. Стипендиатка.
Женщина поднимает глаза, кивает. Протягивает ключ с брелком.
— Корпус малый, третий этаж, комната тринадцать.
Тринадцать.
Выхожу в стеклянный переход. За стёклами сосны, иголки кажутся чёрными на фоне серого неба. Ветер качает ветки, и кажется, что лес дышит.
Корпус — серый бетон, без окон на первом этаже. Дверь тяжёлая, металлическая, краска облупилась у ручки. Внутри воняет сыростью и хлоркой. Стены бледно-зелёные, местами краска вздулась. Пол бетонный, холод просачивается сквозь подошву.
Лестница узкая, ступени стёрты. Поднимаюсь на третий этаж. Коридор длинный, двери через каждые два метра, крашенные тёмно-серым. Лампы мерцают, выхватывая трещины на стенах. Комната тринадцать. Дверь приоткрыта. Толкаю — отходит с протяжным скрипом.
Четыре кровати, двухъярусные, металлические, краска облупилась. Матрасы тонкие, в пятнах. Шкаф один на всех, дверца висит на одной петле. Стол из ДСП, покрытие вздулось, на нём чьи-то учебники. Окно маленькое, выходит на глухую стену соседнего корпуса, сквозь мутное стекло пробивается серый свет.
На нижней койке у окна сидит девушка. Читает. Очки в толстой чёрной оправе, волосы собраны в жидкий хвост, серая кофта с катышками. Поднимает глаза на скрип двери, смотрит секунду и снова утыкается в книгу.
Ставлю чемодан на свободную нижнюю койку.
— Привет. Лера.
Тишина. Гудит вентиляция.
— Диана, — голос тихий, почти шёпот. — Ты стипендиатка?
— Да.
Кивает, словно подтверждая себе, и снова утыкается в книгу.
Ложусь. Пружины впиваются в спину. В голове: охранник, блондинка, «мусор возят». Желудок сжимается.
Закрываю глаза. Мать на перроне, кутается в старую шаль, улыбается, но глаза мокрые. Терпи, дочка. Мы справимся. Брат машет рукой, такой маленький, в куртке на три размера больше.
Надо найти столовую. Коридоры петляют. Иду по запаху — едой пахнет, но синтетическим, стерильным. Стеклянная галерея выводит в большое помещение.
Столовая. Светлая, панорамные окна выходят в сосновый лес. Пол — светлый ламинат, стулья с мягкими сиденьями, на столах живые цветы. Уют. Чистота. Потом замечаю перегородку из матового стекла.
С одной стороны — шведский стол. Мраморная стойка, повара в белых колпаках. На подносах мясо, рыба, овощи, фрукты, выпечка. Там сидят блондинка с подругами, смеются, едят стейки. С другой — узкая стойка из нержавейки. Пластиковые столы, жёсткие стулья. Никого.
Подхожу. Женщина в синем халате смотрит сквозь меня.
— Стипендиаты там, — кивает за перегородку.
Беру поднос. Гречка. Овощи. Компот. Иду к пластиковому столу, сажусь спиной к золотой зоне. Гречка пресная, овощи без соли, компот слишком сладкий. Руки дрожат от голода.
— Гляньте, нищенка пришла.
Голос блондинки — сквозь перегородку. Не оборачиваюсь. Жую. Гречка скользит по горлу комом.
— У неё даже формы нормальной нет. Стипендия, видите ли.
Щёки пылают. Смотрю в тарелку, считаю до десяти. Терпи.
В золотой зоне стихает. Кто-то смотрит. Чувствую взгляды на затылке. Быстро доедаю, уношу поднос.
Возвращаюсь в комнату. Диана на своей койке, в той же позе. Ложусь. Тишина.
— Она будет травить тебя, — вдруг говорит Диана. Голос такой тихий, что приходится напрягаться, чтобы расслышать. — Алиса. У неё уже план. Они стипендиатов всегда травят. Не высовывайся, — шепчет. — Не давай повода.
— А ты? — спрашиваю в темноту. — Ты давно здесь?
Молчание.
— Второй год. Научилась быть незаметной.
— Как ты выживаешь?
— Ничего не замечаю. Не высовываюсь. Становлюсь мебелью. — Пауза. — Они не трогают мебель.
Закрываю глаза. Мать, брат, гречка без соли, смех за перегородкой.
— Если я сломаюсь сейчас, — говорю, — мать умрёт. Брат останется один.
Диана молчит.
— Значит, надо стать незаменимой, — говорю. — Чтобы они не могли меня выгнать. Чтобы нужны были больше, чем их золотые дети.
— Как?
— На льду. Единственный способ — стать лучше всех.
Диана смотрит, долго. Потом отворачивается к стене.
— Тогда тебе нужны не сорок минут в день, — тихо говорит она. — Малый каток ночью никто не запирает. Ключ под ковриком у запасного выхода.
Смотрю на неё. Она не оборачивается.
— Откуда знаешь?
— Я много чего знаю, — голос глухой, в стену. — Когда ты мебель, всё слышишь.
Утром иду на первую тренировку. Раздевалка элитной группы — светлая, просторная, пахнет дорогой косметикой и кофе. Моё место у батареи, мне его указали, когда я спросила, где переодеваться. Батарея горячая, но тепло не пробивает штопаную ткань формы.
Развязываю шнурки, достаю коньки. Бэушные, кожаные, с разношенной колодкой под чужую ногу. На левом ботинке потёкшая строчка, на правом — потёртость на мыске. Лезвия точила сама перед отъездом, три часа, пока рука не перестала дрожать.
— О, смотрите.
Алиса стоит в проходе между кабинками, в руках телефон. Рядом подруги.
— Это что за антиквариат? — она наклоняется, разглядывает коньки. — Такие ещё существуют?
Пальцы замирают на шнурках. Не поднимаю головы.
— Дай-ка сфоткаю, — она наводит телефон. — «Стипендиатка века», так и назову.
Вспышка бьёт по глазам. Подруги смеются.
Что-то щёлкает внутри. Поднимаю голову, смотрю прямо на неё. Взгляд тяжёлый, немигающий. Алиса моргает первой, улыбка сползает.
— Чего уставилась? Коньки свои позорные спрячь.
Забираю коньки, засовываю в пакет. Выхожу. Спина прямая, хотя внутри всё дрожит.
— Скоро вылетишь, стипендиатка.
В коридоре делаю вдох. Воздух холодный, с хлором. На стенах — фотографии чемпионов в серебряных рамах.
Лёд главной арены встречает гулом холодильных установок и запахом машинного масла. Купол уходит вверх, свет льётся ровный, без теней. Трибуны пустые, только тренеры на бортике. В центре — он.
Максим Воронцов.
Четверной тулуп, каскад, ещё прыжок. Всё идеально, как под копирку. Форма белоснежная, коньки ручной работы, каждое движение выверено. Техника безупречная. Холодная. Как у робота.
Тренер Олег Николаевич стоит у бортика, в старомодном свитере с косами, что-то записывает. Когда музыка стихает, поднимает голову, замечает меня.
— Стипендиаты? — голос хриплый, прокуренный. — Вам на малый каток. Здесь элита.
— Мне сказали, первый выход, — говорю.
Он окидывает меня взглядом, останавливается на коньках в пакете, на форме.
— Резервная группа. Утренняя смена. Там тренер покажет.
Отворачивается к Максиму. Тот подъехал к бортику, вытирает лицо. Смотрит на меня мельком, без интереса. Алиса выскальзывает на лёд, что-то шепчет ему на ухо. Он хмурится, кивает.
Отхожу к дальней скамейке. Надеваю коньки. Затягиваю шнурки туго, чтобы нога не болталась в разношенном ботинке. Выхожу на лёд.
Малый каток — бетонный корпус без окон. Внутри серо, потолок низкий, лампы мерцают. Лёд скользкий, с трещинами, борта пластиковые, потёртые. В углу тренер с усталым лицом.
— Соболева? Первая смена. Разминка, прыжки. Сорок минут.
Сорок минут. Против трёх часов у элиты.
На льду ещё пятеро. У всех форма штопаная, коньки бэушные. Катаемся по кругу, разминаемся. Лёд под ногами непривычный, чувствую каждую трещину.
— Давай, новенькая, покажи класс, — бросает парень в синей куртке, проносясь мимо.
Разгоняюсь для прыжка. В этот момент меня подрезают. Лезвие проходит в сантиметре от ноги, ухожу в сторону, теряю равновесие. Падаю. Колено встречается со льдом, искры из глаз.
Надо мной — элитный парень. Антон, кажется. Усмехается, уезжает. Стипендиаты замерли. Тренер поднимает голову, молчит.
Колено пульсирует. Встаю, стряхиваю крошку льда. Делаю круг, разгоняюсь. Стипендиаты затихают.
Вхожу в прыжок. Тройной риттбергер. Мать учила меня на замёрзшей реке, когда я падала в снег и вставала, падала и вставала. Тело помнит. Отталкивание, ось, вращение, приземление.
Чисто.
Лезвие режет лёд ровно, без скольжения. Тишина на катке становится плотной, как вода. Тренер оторвал взгляд от планшета. Антон обернулся.
Не смотрю на них. Продолжаю кататься.
После тренировки захожу в коридор, задираю штанину. Колено распухло, синеватый отёк расползается под кожей.
Из-за угла голоса. Тренер Олег Николаевич и Алиса.
— Она будет проблемой, — голос Алисы капризный, настойчивый. — Вы видели этот прыжок?
— Видел, — сухо. — Любительский уровень.
— Она стипендиатка! Ей здесь не место.
Пауза.
— Разберитесь с ней, — голос тренера спокойный, будничный. — До турнира. Чтобы не лезла.
Шаги удаляются.
Сижу на скамейке, заматываю колено эластичным бинтом. Пальцы дрожат. Война объявлена.
Из медпункта выхожу с перевязанным коленом. Бинт эластичный, тугой, под формой не заметно. Главное — не хромать. Шагаю по коридору малого корпуса. Ступени стёрты, перила шатаются. Лампы дневного света мерцают, выхватывая из темноты облупившуюся краску на стенах.
На лестнице, между вторым и третьим этажом, их голоса слышу раньше, чем вижу.
— Стипендиатка наша.
Алиса стоит на площадке, перекрывая проход. Сзади двое парней — те, что были с ней в холле. Третий поднимается снизу, зажимает меня с другой стороны. Пятеро. Пальцы сжимают пакет с формой. Колено пульсирует.
— Не узнаёшь? — Алиса наклоняет голову, улыбается. Такая открытая, светлая улыбка. Если бы не глаза. — Мы в столовой виделись. Ты там гречку ела, помнишь?
Молчу. Смотрю прямо.
— Стипендиатка, — растягивает слово. — По президентской квоте, да? Из провинции. С папой-шахтёром и мамой-алкашкой.
— Мама не алкашка, — говорю. Голос ровный, хотя внутри всё закипает.
— О, заговорила, — Алиса делает шаг вперёд. — А кто? Нищенка? Ты посмотри на себя. Форма штопаная, коньки из секонд-хенда. Ты вообще понимаешь, где ты?
Понимаю. В Академии, где такие, как я, — мусор.
— Тебя сюда по блату взяли? — продолжает она. — Или мамочка ноги перед кем раздвинула?
Кулаки сжимаются сами. Ногти впиваются в ладони.
— Не лезь не в своё дело, стипендиатка, — голос Алисы становится тихим, вкрадчивым. — Будешь кататься в своей резервной группе, жрать свою гречку и не отсвечивать. Поняла?
Молчу. Смотрю. Она отводит взгляд первой, оборачивается к парням.
— Чего встали?
Один из них, тот, что за спиной, дёргает пакет у меня из рук. Ткань выскальзывает, падает на ступени, растекается серым пятном.
— Ой, — говорит Алиса. — Какая жалость.
Кто-то смеётся. Кровь приливает к лицу, щёки горят. Смотреть в пол. Терпи.
— А ты ничего, — Алиса подходит ближе, почти вплотную. От неё пахнет духами — сладкими, тяжёлыми, приторными. — Злая. Но злость тут не помогает. У нас свои правила. Будешь высовываться — сотрём в порошок. Поняла?
Смотрю на неё. В глаза. Долго. Моргаю первой — специально, медленно, чтобы видела, что это не страх. Она напрягается, но не отступает.
— Поняла, — говорю.
Алиса улыбается, но улыбка не доходит до глаз. Она разворачивается, машет своим, и они начинают спускаться. Парень, который выхватил пакет, пинает форму носком ботинка, сбрасывает на ступень ниже.
— Мусор, — бросает через плечо.
Гул шагов затихает. Остаюсь одна на лестнице.
Собираю форму. Куртка выпачкана в серой пыли, на штанине тёмное пятно — то ли масло, то ли грязь. Стряхиваю, складываю. Руки дрожат, но не от страха. От злости.
Поднимаюсь в комнату. Диана сидит на койке, поджав ноги. Лицо бледное, губы сжаты.
— Ты слышала, — говорю. Не вопрос.
Она кивает.
— Боялась выйти.
— Не надо ввязываться, — говорю. — Ты предупредила. Этого достаточно.
— Они не отстанут, — шепчет. — Алиса сказала, что у неё есть план. Пока тебя не выгонят или пока сама не сломаешься.
— Я не сломаюсь.
Диана молчит.
— Я не умею драться, — говорит тихо. — Я вообще ничего не умею. Если я ввяжусь, они и меня...
— Не надо ввязываться, — повторяю. — Ты права: надо быть незаметной. Но я не умею.
Сажусь на койку, смотрю в окно на глухую стену.
— Если я сломаюсь сейчас, мать умрёт. Брат останется один, — говорю. — Значит, надо стать незаменимой. Чтобы они не могли меня выгнать.
Диана молчит долго. Потом тихо:
— Тогда тебе нужны не сорок минут в день. Малый каток ночью никто не запирает. Ключ под ковриком у запасного выхода.
— Откуда знаешь?
— Я много чего знаю, — голос глухой, в стену. — Когда ты мебель, всё слышишь.
Не спится. Ворочаюсь на койке, пружины скрипят при каждом движении. Диана дышит ровно. Колено ноет, под бинтом пульсирует. Сорок минут утренней смены — этого мало. Спускаюсь с койки бесшумно. Диана не просыпается. Натягиваю куртку поверх формы, коньки в пакет, затягиваю шнурки на кроссовках.
В коридоре лампы горят вполнакала. Запасной выход открывается без скрипа, петли смазаны — кто-то пользовался до меня.
На улице ветер, сосны шумят, иголки кажутся чёрными на фоне неба. Иду не к малому корпусу. Иду к главной арене. Стеклянный купол светится изнутри — ночное освещение, синие аварийные лампы. Толкаю служебную дверь. Не заперто.
Внутри тишина, только гул холодильных установок подо льдом. Прожекторы не горят, только синий свет по периметру, от него лёд кажется глубоким, тёмным, как вода в озере. Трибуны пустые, кресла тёмно-синие, почти чёрные. Иду к бортику, ставлю сумку.
И вдруг слышу. Удар. Металл об лёд. Глухое падение. Тишина. Снова удар, скольжение, опять падение. И мат — чёткий, злой, сквозь зубы. Замираю. Кто-то есть на льду. Прячусь за трибуной, выглядываю из-за кресел.
Он. Максим Воронцов. На нём тренировочная форма, тёмная, без логотипов, волосы мокрые, прилипли ко лбу. Он один. Разгоняется, входит в прыжок. Четверной тулуп. Падение. Бьёт кулаком по льду, встаёт, трёт колено. Снова разгон. Снова прыжок. Снова падение. Считаю. Шестой раз. Он не доворачивает корпус. Я вижу это с трибуны, замечаю, как ось уходит вправо, как он падает на бок, потому что плечо опаздывает. Техника идеальная, безупречная — и всё равно не идёт. Он падает седьмой раз, остаётся лежать, смотрит в потолок. Дышит тяжело, хрипло. Потом закрывает лицо руками.
Я должна уйти. Это не моё дело. Он из тех, кто травил меня сегодня. Он из «золотых». Если он узнает, что я здесь, что видела его таким...
Выхожу из-за трибуны. Иду к бортику. Надеваю коньки, затягиваю шнурки. Выхожу на лёд. Лезвия режут тишину.
Он поднимает голову. Смотрит. Лица не видно в синем свете, только силуэт — широкие плечи, длинные ноги, сжатые кулаки. Встаёт.
— Ты что здесь делаешь? — голос низкий, хриплый. Не спрашивает — требует.
— Катаюсь, — выдавливаю. Голос ровный, хотя внутри всё колотится.
— Ночью? — он делает шаг ко мне. Агрессия сквозит в каждом движении. — Тебя кто пустил?
— Дверь была открыта.
— Уходи.
— Твой корпус опаздывает, — роняю.
Он замирает.
— Что?
— Корпус. В тулупе. Ты доворачиваешь плечо слишком поздно, поэтому ось уходит. Плечо должно идти за бедром, а у тебя бедро обгоняет.
Молчит. Сжимает кулаки.
— Ты кто вообще?
— Стипендиатка, — бросаю. — Та, которую сегодня твои друзья на лестнице зажимали.
Он напрягается. Челюсть сжимается.
— Уходи, — повторяет. — Пока я не позвал охрану.
— Позови, — не двигаюсь с места. — Расскажешь, что ты делаешь на катке в три часа ночи, когда завтра у тебя тренировка в восемь.
Он делает шаг вперёд. Быстрый, резкий. Я не отступаю. Стоим друг напротив друга. В синем свете его глаза кажутся чёрными.
— Ты понимаешь, что я могу тебя уничтожить? — голос тихий, в нём злость. — Слово скажу — и тебя выгонят завтра же.
— Уничтожай, — цежу. — Но сначала сделай прыжок, про который я тебе рассказала.
Молчит. Долго. Потом отворачивается, отъезжает к центру. Встаёт в стартовую позицию. Вижу, как он работает плечами, пробует сместить центр тяжести так, как я сказала. Разгон. Прыжок. Чисто. Приземление ровное, без скольжения. Он выезжает, тормозит, оборачивается. Смотрит на меня.
— Ещё раз, — выдаю.
Он делает ещё раз. Чисто. Третий. Тоже чисто.
Подъезжает к бортику, останавливается напротив меня. Дышит тяжело. Пот с лица капает на лёд.
— Откуда ты знаешь? — спрашивает. — Это техника моего тренера. Он никогда не...
— Это не техника твоего тренера, — обрываю. — Это техника моей матери. Она была фигуристкой. Пока ей не сломали колено.
Он молчит. Смотрит долго, тяжело.
— Чего ты хочешь? — голос уже без злости. Усталый.
— Чтобы меня не трогали, — поясняю. — И дали кататься.
Молчит. Кивает.
— Договорились.
Разворачивается, съезжает со льда. Снимает коньки, ставит в сумку, идёт к выходу. У самой двери останавливается.
— Никому не говори, что видел, — бросаю ему в спину.
Он оборачивается.
— Это ты никому не говори, — голос сухой. — Иначе тебя не спасут даже твои прыжки.
Дверь закрывается. Гул шагов затихает. Остаюсь одна на синем льду. Сажусь на лёд, прислоняюсь спиной к бортику. Руки дрожат. Всё тело дрожит. Только что я разговаривала с Воронцовым. Только что я учила его делать прыжок. Только что я поставила на кон всё.
Стягиваю коньки, бросаю в сумку. Выхожу. Дверь закрываю бесшумно. На улице ветер, сосны шумят. Небо светлеет с краю, скоро рассвет.
Утром в столовой пахнет кофе и выпечкой. Сворачиваю к узкой стойке из нержавейки. Беру поднос. Гречка. Овощи. Компот. Иду к пластиковому столу, сажусь спиной к стеклянной перегородке. Гречка пресная, овощи без соли, компот слишком сладкий. Есть хочется так, что руки дрожат, но я жую медленно, смотрю в тарелку.
За перегородкой голос Алисы — громкий, нарочито беззаботный. Она что-то рассказывает подругам, смеётся. Смех обрывается. Слышу шаги. Тяжёлые, быстрые. Не оборачиваюсь.
Передо мной на стол опускается тарелка. Стейк. Овощи. Свежий хлеб. Рядом стакан сока. Поднимаю глаза.
Максим Воронцов стоит напротив. Лицо спокойное, непроницаемое. За перегородкой тишина. Вся столовая смотрит на нас.
— Что это? — голос хриплый после ночи.
— Ешь, — он садится напротив, кладёт локти на стол.
— Я не просила.
— Я знаю.
Смотрю на тарелку. Мясо горячее, пар поднимается. Желудок сводит, но я не притрагиваюсь.
— Чего ты хочешь? — тихо, чтобы не слышали за перегородкой.
— Ничего, — он берёт стакан с моим компотом, делает глоток. — Нейтралитет. Ты меня не трогаешь, я тебя.
— Твои друзья уже меня тронули.
— Я не отвечаю за них.
— Ты их лидер. Они смотрят на тебя.
Молчит. Обводит взглядом столовую. Кто-то отводит глаза, кто-то смотрит в открытую.
— Договор, — он смотрит на меня. — Я не участвую в травле. Остальное — не моя проблема.
— Этого достаточно.
— Тогда ешь.
Беру вилку. Мясо тает на языке, я не чувствую вкуса — только голод, который не могу показать. Ем медленно, хотя хочется проглотить всё сразу. Он сидит напротив, пьёт мой компот, смотрит в окно. Не на меня. Но и не на них.
Алиса встаёт из-за стола, идёт к выходу. На проходе задевает плечом наш стол, стакан качается, сок расплёскивается.
— Извините, — бросает, не глядя.
Максим не реагирует.
— Она не отстанет, — замечаю.
— Это не моя проблема.
— Ты сказал.
Он встаёт, убирает руки в карманы.
— Вечером на катке. Разберём тулуп.
— Я не твой тренер.
— Ты единственная, кто может мне помочь, — смотрит прямо. — А я единственный, кто может дать тебе спокойно кататься.
Смотрю на него. Под глазами тени, лицо бледное после бессонной ночи.
— Сегодня в полночь, — киваю.
Он уходит. Я остаюсь одна за столом, перед пустой тарелкой. Стипендиаты смотрят на меня с другого конца зала. Диана — из-за своей книги. Не знаю, что они видят. Свою? Предательницу? Или ту, которая нашла способ выжить.
Кабинет отца Максима погружён в полумрак. Шторы опущены, на столе горит настольная лампа с зелёным абажуром. Андрей Вячеславович Воронцов сидит в кожаном кресле, пальцы сложены домиком. Напротив — тренер Олег Николаевич, в старомодном свитере, с блокнотом на коленях.
— Вы сказали, он стал показывать результаты, — голос Воронцова спокойный, бесстрастный.
— Так точно. Техника тулупа улучшилась за ночь. Я не понимаю...
— Мне плевать, что вы понимаете, — Воронцов снимает очки, протирает стёкла. — До Олимпиады два года. Никаких отвлекающих факторов. Никаких связей, тем более с мусором.
— Но результаты...
— Результаты будут, — надевает очки, смотрит поверх оправы. — Разберитесь с этой девочкой. Я не хочу, чтобы мой сын видел в ней что-то, кроме конкурента. Если надо — сделайте так, чтобы она ушла сама.
Тренер молчит. Кивает. Выходит.
Возвращаюсь в комнату. Диана на своей койке, книгу не открыла — ждёт.
— Вся академия говорит, — голос тихий, в нём суеверный страх. — Воронцов сел с тобой. При всех.
— Сел и ушёл.
— Он защищал тебя.
— Он заключил сделку.
Диана молчит.
— Ты доверяешь ему? — осторожно.
— Нет, — снимаю куртку, вешаю на спинку стула. — Но он нужен мне.
— Алиса в бешенстве. Ходит по коридорам, говорит, что ты его охмурила, что ты...
— Что я — мусор, который лезет не в своё дело, — заканчиваю за неё. — Я знаю.
Диана сжимает пальцы, комкает край одеяла.
— Она тебя уничтожит. Не одна, у неё связи, отец спонсор, она может...
— Я не боюсь Алису, — ложусь на койку, смотрю в потолок. — Я боюсь проиграть.
Диана не отвечает.
Вечером выхожу на пробежку. Сосны шумят, воздух холодный, колено ноет, но я бегу. За главным корпусом, на скамейке, Саша. В худи сборной, капюшон натянут, руки в карманах.
— Слышал новости, — он идёт рядом. — Воронцов за тебя заступился.
— Он заключил сделку.
— Он из стаи Воронцовых, — голос Саши жёсткий. — Они всех нас сожрут. Тебя — первой.
— Я знаю.
— И ты всё равно идёшь на это?
