За кулисами, там, где выход на лёд, кто-то смеётся. Голос Алисы — я его узнаю, хотя музыка орёт, хотя лёд шумит под лезвиями. Она что-то говорит подругам, но слов не разобрать. Смех пробивается сквозь музыку, сквозь гул трибун. Не смотрю туда. Смотрю вперёд.
Вкладываю в программу всё. Злость — на неё, на тренера, на отца Максима. Боль — мать на перроне, брат в куртке на три размера больше. Любовь — к матери, к льду, к той девочке, которая каталась на замёрзшей реке и не знала, что такое страх. Лёд под коньками уходит, скользит, не слушается, но я держу.
Финальная дорожка шагов. Иду на пределе, дыхание сбивается, ноги гудят, колено пульсирует, но я не сбавляю. Каждое движение — как удар. Каждый шаг — как крик.
Заканчиваю. Финальная поза — руки вверх, голова поднята. Музыка стихает. Тишина — такая плотная, что звенит в ушах. Потом зал взрывается аплодисментами. Не бурными, но искренними. Я слышу их, но не верю.
Смотрю на табло. Цифры складываются. Третье место. Третье промежуточное место. Из шести. Сдерживаю слёзы — горло сдавливает, глаза щиплет, но я не плачу. Не здесь. Не сейчас.
Выхожу со льда. Ноги ватные, колено не слушается, но я иду ровно. Тренер Олег Николаевич стоит у бортика, в старомодном свитере, руки скрещены. Смотрит поверх очков.
— Неплохо, — голос сухой, ровный. — Завтра покажешь, на что способна.
Не отвечаю. Прохожу мимо.
Максим ждёт в коридоре, у входа в раздевалку. Лицо бледное, губы сжаты.
— Отец в зале, — говорит.
Киваю. Внутри всё обрывается, но я держу лицо.
— Я знаю.
— Он будет следить за тобой. За произвольной.
— Знаю.
— Но я всё равно буду с тобой кататься, — голос тихий, твёрдый. — Плевать.
Смотрю на него. В его глазах — что-то, чего я не могу назвать. Не жалость. Не дружба. Что-то другое. Отвожу взгляд первой.
— Завтра, — говорю.
— Завтра, — кивает.
Ухожу в раздевалку. Снимаю коньки, пальцы дрожат, шнурки не слушаются. Смотрю на лезвия. Царапина на левом, слово «мусор», которое я не закрасила. Завтра я выйду на лёд снова. И не упаду. Не имею права.
Ночь перед произвольной не даёт спать. Лежу на койке, смотрю в потолок. Бетонные плиты, трубы отопления, грязно-белая краска — всё это разглядывала сотни раз, но сегодня каждая трещина кажется новой. В окно пробивается серый свет, фонари со стоянки горят ровно, жёлто-белые, колючие. Сосны за стеклом чёрные, ветер качает ветки, они скребут по стене. Диана дышит ровно, но я знаю — не спит. Слишком ровно, слишком спокойно для сна.
Ворочаюсь, пружины скрипят. Колено ноет после вчерашней поддержки, под бинтом пульсирует. Мысли лезут в голову одна за другой: мать в больнице, брат один, завтрашний прыжок, который может не получиться. Сжимаю кулаки, ногти впиваются в ладони. Не могу лежать.
Спускаюсь с койки. Диана не шевелится, но я чувствую — следит взглядом из-под ресниц. Натягиваю куртку, коньки в сумку, затягиваю шнурки на кроссовках. Выхожу.
Иду к главной арене. Дверь не заперта. Внутри темно, только синие аварийные лампы по периметру. Лёд блестит, пустой, ждёт. У бортика — он. Сидит на скамейке, коньки надеты, сумка брошена рядом. Поднимает голову, когда вхожу. Не удивлён.
— Тоже не спится?
— Не могу. В голове программа.
Сажусь рядом. Молчим. Смотрим на лёд.
— Завтра будет тяжело, — говорит он.
— Я готова.
— Я знаю. — Он поворачивается ко мне. — Что бы ни случилось, мы справимся.
— Даже если я упаду?
— Даже если упадёшь. Ты уже доказала, что умеешь вставать.
Смотрю на него. В синем свете его лицо кажется другим — не тем, каким он ходит по академии днём. Без маски.
— Я боюсь не упасть. Я боюсь, что не смогу встать.
— Сможешь. Я рядом.
Он протягивает руку, я беру. Пальцы холодные, но я сжимаю, не отпускаю. Сидим так долго. Потом он встаёт.
— Иди спать. Завтра рано вставать.
— Ты тоже.
— Я ещё покатаюсь. Немного.
Выхожу из арены. На улице ветер стих, сосны замерли, небо прояснилось, звёзды высыпали мелкие, колючие. В комнате Диана дышит ровно. Ложусь на койку, смотрю в потолок. Завтра всё решится.
Утром встаю. Смотрю на свои коньки. Царапины от надписи «мусор» всё ещё видны на левом лезвии. Не закрасила. Напоминание. Откуда пришла. Куда иду. Кто я.
Выхожу на лёд. Свет бьёт в глаза, трибуны гудят, но я слышу только своё дыхание. В первом ряду, в ложе почётных гостей, отец Максима. Сидит прямо, руки на подлокотниках, лицо каменное. Рядом с ним — тот же мужчина в тёмном костюме. Алиса не на своём месте — пришла смотреть, как я буду падать. Она улыбается, поправляет платиновый локон. Чувствую, как желваки сжимаются. Это не соревнование. Это битва.
Максим уже на позиции, ждёт. Подъезжаю, встаю рядом. Он смотрит на меня, коротко кивает.
— Не смотри на них, — голос тихий, ровный.
— Не смотрю.
Музыка начинается. Первый аккорд — и тело идёт в движение. Начало программы чисто. Тройной флип — приземление ровно, без скольжения. Поддержка — он поднимает меня, я чувствую его руки, его дыхание, доверяюсь. Каскад — чисто. Лёд поддаётся, принимает. На секунду забываю, где я. Забываю про отца, про Алису, про всё.
Потом слышу. Голос с трибун — мужской, резкий, он перекрывает музыку, перекрывает гул зала: «Мать твоя в больнице, а ты тут пляшешь!» Краем глаза замечаю — мужчина в тёмном костюме встал, что-то кричит. Голос чужой, грубый, бьющий по ушам.
Внутри всё обрывается. Лезвия скользят, я теряю ось. Прыжок — тот, что делала тысячу раз, — не собираюсь. Падаю. Колено встречается со льдом, боль вспышкой — от колена к затылку, темнеет в глазах. Смех. Алиса смеётся — я слышу, хотя музыка орёт, хотя лёд шумит под лезвиями.
Лежу. Лёд холодный, жёсткий, под щекой крошка, колено пульсирует. Хочется закрыть глаза, не вставать, сдаться. Внутри голос: «Всё равно проиграла. Они правы. Ты здесь мусор». На секунду — на одну секунду — я верю.
Смотрю за борт. Там Максим. Он уже подъехал к бортику, смотрит на меня. Лицо белое, кулаки сжаты. И жест — рука вверх, ладонь раскрыта. Прожекторы выхватывают его силуэт, свет обводит каждый палец. «Вставай». Не кричит, не шевелит губами. Просто смотрит. Я вспоминаю его слова: «Смотри на лёд». Не на них. На лёд.
Встаю. Колено не держит, под бинтом что-то мокрое, тёплое. Кровь. Не смотрю. Стираю крошку льда с щеки, поправляю пучок. Выхожу на позицию. Музыка продолжается — я пропустила несколько тактов, но догоняю. Вкладываю в каждое движение всё. Злость на Алису, на отца, на того, кто крикнул про мать. Боль — от колена, от страха, от того, что мать там одна.
Финальная часть — каскад. Три прыжка подряд. Вхожу в первый. Отталкивание, ось, вращение. Приземление. Чисто. Второй. Чисто. Третий — тройной риттбергер. Тело помнит. Мать учила меня на замёрзшей реке, когда я падала в снег и вставала, падала и вставала. Отталкивание, ось, вращение. Приземление. Лезвие режет лёд ровно, без скольжения. Чисто.
Замираю. Музыка стихает. Тишина — на секунду, на две. Потом зал взрывается аплодисментами. Громче, чем вчера. Намного громче. Смотрю на табло. Цифры складываются. Четвёртое место. Вне призов. Но выше многих элитных спортсменов. Выше, чем те, у кого есть деньги, тренеры, связи.
Тренер Олег Николаевич подходит к бортику. Молчит. Потом кивает. Один раз. Коротко. Для него это высшая похвала.
Схожу со льда. Ноги ватные, колено не гнётся, под бинтом всё пропиталось кровью. Максим ждёт у выхода, подаёт руку. Пальцы горячие, сухие. Сжимает сильно.
— Ты сделала это, — голос хриплый.
— Четвёртое место.
— Ты не сдалась.
Не отвечаю. Иду в раздевалку.
Вечером, перевязав колено в медпункте, возвращаюсь в комнату. Диана уже спит, свернувшись калачиком. Сажусь на свою койку, смотрю на коньки. Царапина на левом лезвии блестит в тусклом свете. Провожу пальцем. Завтра я выйду на лёд. Не для того, чтобы кому-то что-то доказывать. Просто потому, что это моя жизнь. Моя. Не их.
Закрываю глаза. Завтра всё начнётся заново.
ГЛАВА 7. ЭХО
Статья выходит утром. Я не видела момента, когда она появилась, — спала, провалилась в тяжёлую, без снов, темноту после всего. Диана, наверное, тоже. Просыпаемся от того, что телефон на тумбочке вибрирует не переставая. Но это было час назад. Сейчас я уже прочитала заголовок, просмотрела комментарии, увидела цифру просмотров — миллион, потом два, — и убрала телефон в карман. Больше не смотрю. Мир за дверью уже знает. И ждёт.
Выхожу в коридор. Лампы мерцают, пол бетонный, холодный. В конце — люди. Стоят, ждут. Я выхожу из комнаты, и они оборачиваются. Лица не различаю — только взгляды. Страх, уважение, ненависть. Кто-то аплодирует. Резко, громко, звук бьётся о стены, разносится по этажу, отдаётся в груди. Молодая девушка из резервной группы — та, что всегда сидела в углу столовой, прятала лицо за книгой, — подходит первой. Протягивает руку. Пальцы холодные, дрожат.
— Спасибо, — голос тихий, срывается. — Мы боялись. А ты нет.
Жму её ладонь. Кожа сухая, пальцы тонкие. Рядом другая, третья. Их голоса сливаются в один гул.
— Ты заговорила.
— Мы не смели.
— А ты вышла и сказала.
Кто-то отворачивается, уходит быстрым шагом. В их взглядах — ненависть. Я знаю эти взгляды. Не смотрю им вслед.
В столовой стеклянная перегородка сегодня не нужна. Стипендиаты встают, когда вхожу. Хлопают. Все. Те, кто прятался по углам, кто боялся поднять глаза, кто ел гречку, сжавшись в комок. Подходят, жмут руки. Глаза у кого-то мокрые. Диана сидит за нашим столом — впервые не в углу, не прижавшись к стене. Спина прямая, голова поднята. Смотрит на меня, улыбается. Сажусь рядом. Она протягивает кружку с чаем, пальцы уже не дрожат как прежде.
Максим подходит, когда я допиваю. Садится напротив. Лицо бледное, под глазами тени. Волосы ещё мокрые.
— Отец в ярости, — голос тихий, хриплый. — Угрожает подать в суд за клевету.
— Пусть подаёт. У меня есть доказательства.
— Он уничтожит тебя.
— Не уничтожит.
Смотрит долго. Кивает.
Из столовой нас забирает тренер. Олег Николаевич ждёт у выхода, лицо хмурое, в руке планшет. Старомодный свитер с косами, седые волосы торчат из-под воротника.
— В кабинет. Оба.
Идём за ним. Коридоры главного корпуса пустые, лампы горят ровно, ковролин глушит шаги. В кабинете пахнет кофе и бумагой. Тренер садится за стол, не предлагает сесть. Снимает очки, трёт переносицу.
— Академия получила запросы от трёх спортивных федераций. Ситуация вышла из-под контроля. — Смотрит на меня. — Ты понимаешь, что натворила?
— Я сказала правду.
— Правда имеет последствия.
— Я знаю.
Максим молчит. Стоит рядом, руки в карманах, челюсть сжата. Тренер переводит взгляд на него.
— Твой отец…
— Не мой, — обрывает.
Тренер усмехается. Коротко, сухо. Надевает очки.
— Идите. Завтра проверка из министерства. Будьте готовы.
Выходим. В коридоре пусто, только охранник в конце, смотрит в телефон. Телефон в кармане вибрирует. Достаю. Сообщение от неизвестного номера. Открываю.
«Вы сделали большую ошибку. Я уничтожу вас».
Смотрю на экран. Убираю телефон в карман. Максим смотрит на меня.
— Что?
— Ничего.
— Не врёшь?
— Вру.
Он сжимает мою руку. Пальцы тёплые, сухие. Идём к выходу. За стёклами перехода сосны стоят чёрными стенами, небо серое, низкое. Ветер качает ветки, они скребут по стёклам.
На следующее утро меня вызывают к юристу Академии. Кабинет на третьем этаже главного корпуса, туда я ещё не поднималась. Лифта нет, только лестница — широкая, мраморная, ступени отполированы до блеска. Здесь пахнет иначе, чем в малом корпусе. Дорогим деревом, чистотой, деньгами. Стены белые, на них картины в тяжёлых рамах. На втором этаже портреты чемпионов, которых я видела в холле. На третьем — только абстракции, серые пятна на белом. Ни одного лица.
Дверь из матового стекла, табличка с фамилией: «Елена Викторовна Соколова, юридический отдел». Стучу. Вхожу. Кабинет маленький, заставленный папками. На столе ноутбук, стакан с ручками, семейная фотография — женщина с девочкой на фоне моря. Сама Елена Викторовна сидит в кресле, листает бумаги. Лет сорока, волосы собраны в гладкий пучок, костюм тёмно-синий, строгий. Поднимает голову, смотрит поверх очков. Взгляд острый, цепкий — такой сразу видит насквозь.
— Валерия Соболева? Садитесь.
Сажусь на стул напротив. Спинка прямая, сиденье жёсткое. Руки кладу на колени, пальцы сцепляю, чтобы не дрожали. Она откладывает бумаги, снимает очки, трёт переносицу.
— Я — юрист Академии. Меня приставили к вашему делу. Ваше видео — это бомба, — голос ровный, без эмоций. — Вы понимаете, что вас могут отчислить за разглашение внутренней информации?
— Понимаю.
— Вас это не пугает?
— Нет.
Она усмехается. Коротко, сухо. Откидывается на спинку кресла, скрещивает руки на груди.
— Тогда готовьтесь к бою. У вас есть союзники?
Перечисляю, глядя прямо на неё:
— Саша Кузнецов, хоккеист. Журналист, который опубликовал статью. Диана Власова, моя соседка. И Максим Воронцов.
— Воронцов, — она делает пометку в блокноте. — Сын вашего главного обвинителя.
— Он не обвинитель. Он со мной.
Юрист смотрит долго, изучающе. Потом кивает.
— Держитесь за него. Он вам понадобится.
Выхожу. В коридоре пусто, только охранник в конце, смотрит в телефон. Спускаюсь по мраморной лестнице, держусь за перила — холодные, гладкие. На втором этаже снова портреты чемпионов. Останавливаюсь перед одним. Максим Воронцов, юниор, первое место. Смотрит с фото надменно, челюсть сжата, глаза без блеска. Каким он был тогда. Каким его сделали.
Телефон в кармане вибрирует. Максим: «Я в библиотеке. Приходи».
***
В доме отца Максима шторы опущены, даже днём здесь полумрак. Андрей Вячеславович сидит в кожаном кресле, перед ним на столе стопка бумаг — распечатки статей, скриншоты видео, юридические заключения. Напротив двое юристов в дорогих костюмах. Один листает папку, второй ждёт.
— Мы рекомендуем дистанцироваться от скандала, — говорит тот, что с папкой. — Публично заявить, что вы не имеете отношения к действиям вашего сына. Отказаться от спонсорства Академии на время следствия.
Андрей Вячеславович снимает очки, медленно протирает стёкла.
— Вы предлагаете мне отступить?
— Мы предлагаем вам сохранить репутацию.
— Эта девчонка испортила репутацию моей семьи, — голос холодный, ровный. Он надевает очки, смотрит поверх оправы. — Она заплатит. Я не отступлю.
Юристы переглядываются. Молчат.
***
Библиотека пуста. Лампы горят только над дальними столами, в углах темно, пахнет бумагой и тишиной. Максим сидит в самом дальнем углу, у окна. Перед ним раскрытая книга, но он не читает — смотрит в одну точку, пальцы сжаты. Сажусь напротив.
— Ты знаешь? — спрашиваю.
— Знаю.
— Юрист сказала, готовиться к бою.
— Я готов.
— Если твой отец начнёт войну, что ты будешь делать?
Смотрит на меня. В его глазах — усталость, злость, под ними что-то ещё. Решимость.
— Публично отрекусь от него. Скажу правду. Всю.
Внутри всё холодеет. Представляю его на пресс-конференции, перед камерами, перед журналистами, которые только и ждут новой крови. Его лицо на экранах. Его слова. Его отца.
— Не надо.
— Почему?
— Нельзя побеждать, становясь таким же, как он. Мы должны быть чище.
Максим смотрит долго. Потом берёт меня за руку. Пальцы тёплые, сухие.
— Ты права, — голос тихий. — Не буду.
Сидим молча. За окном сосны, ветер качает ветки, они скребут по стёклам. В библиотеке тихо, только вентиляция гудит где-то под потолком.
— Тогда что будем делать? — спрашиваю.
— Ждать. И готовиться.
— К чему?
— К завтрашнему дню. Диана сказала, пришла проверка из министерства. Тебя будут допрашивать.
— Я готова.
— Я знаю.
Сжимает мою руку. Не отпускает.
Завтра начнётся следствие. Завтра я буду говорить правду. И не одна.
На следующее утро меня вызывают на допрос. Записка приходит в восемь, её приносит охранник — складывает пополам, протягивает, даже не смотрит в глаза. На жёлтой бумаге печать Академии, номер кабинета, время: десять ноль-ноль. Диана сидит на своей койке, смотрит, как я читаю. Пальцы у неё сжаты, костяшки белые.
— Тебя тоже, — говорю.
— Знаю.
— Боишься?
— Нет, — голос твёрдый, но я вижу, как дрожат её руки. — Я готова.
Встаю. Натягиваю форму, затягиваю шнурки на кроссовках. Диана тоже собирается — надевает свою серую кофту, поправляет воротник, поправляет очки. Смотрит на себя в маленькое зеркало на стене. Я никогда не видела, чтобы она смотрелась в зеркало.
— Пошли, — говорю.
— Пошли.
Выходим. Коридоры малого корпуса пустые, лампы мерцают, пол бетонный, холодный. В главном корпусе — тишина. Обычно здесь всегда кто-то есть, но сегодня ни души. Только охранники у дверей, только наши шаги по ковролину. Зал заседаний на втором этаже, дверь открыта. Внутри — длинный стол, накрытый зелёным сукном. За ним трое. Женщина в строгом костюме, с короткой стрижкой, волосы седые, лицо усталое. Мужчина в очках, молодой, с блокнотом на коленях. Ещё один — в форме, при погонах, сидит чуть поодаль, смотрит в планшет.
Свет направлен на стул для опрашиваемого. Яркий, режущий глаза. Когда сажусь, за спиной остаётся только тень.
— Валерия Соболева? — женщина смотрит на меня.
— Да.
— Вы подтверждаете, что всё сказанное в вашем видео — правда?
Смотрю прямо на неё. Свет бьёт в глаза, я щурюсь, но не отвожу взгляда.
— Подтверждаю.
— У вас есть доказательства?
— Да. Записи тренировок. Показания свидетелей. Письмо отца Максима Воронцова с предложением контракта.
Мужчина в очках листает папку. Бумаги шуршат, на секунду тишина становится плотной, давит на уши.
— Вы утверждаете, что Андрей Вячеславович Воронцов угрожал вашей семье?
— Да. Его человек приходил в больницу к моей матери. После того как я отказалась подписать контракт.
— Почему вы не обратились в полицию?
Смотрю на свои руки. Пальцы сцеплены, костяшки белые.
— Боялась, — голос ровный. — Боялась за свою семью. Мать болела, брат маленький. Я думала, если буду молчать, они отстанут. Но они не отстали. Тогда я поняла: страх — это их оружие. И решила, что лучше рискнуть.
Женщина кивает. Делает пометку в блокноте. Мужчина в очках поднимает голову.
— Вы готовы дать показания под присягой?
— Готова.
Дверь открывается. Входит Диана. Лицо бледное, губы сжаты, но идёт ровно, не шатается. Садится на стул рядом со мной. Пальцы на коленях, не дрожат.
— Диана Власова, — чиновник смотрит на неё. — Вы подтверждаете, что были свидетелем угроз в адрес Валерии Соболевой?
— Да, — голос тихий, но твёрдый. — Я слышала, как Алиса Теплова говорила о поддельных документах. Я видела, как ломали её коньки. Как выкидывали форму. Я готова повторить это под присягой.
Смотрит прямо. Не отводит взгляда. Я смотрю на неё и вижу: она не боится. Впервые за всё время.
Чиновники переглядываются. Женщина делает пометку, мужчина закрывает папку. Встаю.
— Валерия Соболева, — женщина поднимает голову. — Ещё один вопрос. Ваши отношения с Максимом Воронцовым. Это имеет отношение к делу?
Смотрю на неё. Свет всё ещё бьёт в глаза, но я вижу их лица. Женщина ждёт, мужчина смотрит в блокнот, третий — в планшет.
— Он мой партнёр, — говорю. — Человек, которому я доверяю. Но это не имеет отношения к делу.
Кивает. Не спрашивает больше.
Выхожу в коридор. Ноги ватные, спина мокрая — форма прилипла к телу. Максим стоит у стены, прислонившись плечом к косяку. В руке стакан с водой, не пьёт. Смотрит на меня.
— Меня тоже вызывали, — говорит.
— Что ты сказал?
— Правду, — смотрит прямо. — Всю.
Подходит, берёт за руку. Пальцы тёплые, сухие. Стоим так, не говорим. Диана выходит следом, закрывает дверь. Смотрит на нас, улыбается. Впервые — не робко, не испуганно. По-настоящему.
— Всё, — говорит. — Мы сделали это.
— Нет, — качаю головой. — Ещё нет. Решение будет через три дня.
Диана кивает. Смотрит на дверь, за которой остались чиновники.
— Что бы ни решили, — голос тихий, — я больше не боюсь.
Через три дня приходит письмо. Диана приносит его в комнату, руки не дрожат. Конверт плотный, бумага шуршит. Разрываю, достаю лист. Официальный бланк, печать, подпись. Читаю. Слова не складываются, прыгают перед глазами. Диана садится рядом, заглядывает через плечо.
— Что там?
— Академию обязуют провести реформу программы поддержки стипендиатов, — голос срывается. — Андрей Вячеславович Воронцов отстранён от влияния на Академию.
Диана смотрит на меня. В её глазах — слёзы, улыбка, облегчение.
— Мы остаёмся, — шепчет.
— Мы остаёмся.
Утром просыпаюсь от того, что Диана уже не спит. Сидит на своей койке, смотрит на меня. В руках — свёрток, перевязанный простой бечёвкой. Бумага серая, шуршит. Протягивает, когда сажусь.
— Что это?
— Открой.
Развязываю бечёвку. Пальцы дрожат, узел не поддаётся. Диана не помогает, ждёт. Бумага разворачивается, внутри — ткань. Тёмно-синяя, мягкая, гладкая. Новая форма. Не брендовая, без логотипов, просто куртка и штаны. Но ткань плотная, строчки ровные, молния не заедает. Провожу пальцами по рукаву, по воротнику, по швам.
— Диана…
— Молчи, — голос тихий, твёрдый. — Ты мне помогла. Я хочу помочь.
Смотрю на неё. Сидит на койке, ноги поджаты, на ней серая кофта с катышками, очки в толстой оправе. Но глаза другие. Не испуганные.
— Спасибо, — говорю.
— Иди, — улыбается. — Покажи им.
В раздевалке малого корпуса пусто. Моё место у батареи — здесь сухо, но тепло уже не нужно. Форма новая, тёплая. Надеваю. Ткань приятно облегает тело, не жмёт, не колется. Коньки достаю из сумки. Те самые, бэушные, с разношенной колодкой. Но царапины нет. Вчера вечером сидела на койке, полировала лезвия мелкой наждачкой, пока они не засверкали. «Мусор» стёрт. Но я помню.
Выхожу на лёд. Главная арена встречает гулом холодильных установок и запахом машинного масла. Купол уходит вверх, стёкла чистые, солнце бьёт сквозь них, лёд сверкает, белый, ровный. Трибуны пустые. Только у бортика — он.
Максим стоит, ждёт. На нём простая тренировочная форма, чёрная, без логотипов. Волосы ещё мокрые после душа, лицо спокойное. Подъезжаю, останавливаюсь напротив.
— Нравится? — показываю на форму.
— Идёт тебе.
— Диана подарила.
— Хорошая девушка.
Молчим. Вокруг никого, только мы, только лёд, только утреннее солнце, которое режет глаза. Он смотрит на меня, я на него.
— Я больше не связан контрактами отца, — голос тихий, ровный. — Теперь сам решаю, за кого выступать.
— И за кого?
— За тебя.
Улыбается. Я тоже.
Начинаем тренировку. Прыжки, поддержки, дорожки шагов. Всё, что репетировали ночами, теперь при свете дня. Не прячемся. Лезвия режут лёд, звук разносится по пустым трибунам, бьётся о стёкла. В какой-то момент слышу шаги. На лёд выходят другие. Стипендиаты. Те, кого перевели в основную группу. Пятеро. Стоят у бортика, смотрят.
— Идите сюда, — кричу.
Выходят на лёд. Неуверенно, держась за бортик. Но выходят. Показываю им упражнения. Те, что мать показывала мне на замёрзшей реке. Простые, но важные. Они слушают, повторяют. У кого-то получается, у кого-то нет. Но никто не смеётся. Никто не уходит. Лёд полон.
Тренер Олег Николаевич стоит у бортика, наблюдает. Руки скрещены на груди, лицо хмурое, но я вижу — он смотрит. Не уходит. Когда тренировка заканчивается, подходит.
— Вы изменили эту Академию, — голос сухой, ровный. — Не испортите это.
Кивает, разворачивается, уходит. Я смотрю ему вслед. Максим подходит, берёт за руку.
— Ты изменила.
— Мы изменили.
После тренировки иду в комнату. Диана сидит на койке, листает книгу. Поднимает голову.
— Всё хорошо?
— Всё хорошо.
— Саша уезжает. Сказал, будет ждать у ворот.
Выхожу. У главного входа стоит Саша. Сумка на плече, клюшка в руке, капюшон натянут. Увидел меня, улыбается.
— Пришла прощаться?
— Угу.
— Меня пригласили в молодёжную сборную. Уезжаю сегодня.
— Я знаю.
— Не реви только.
— Не буду.
Смотрим друг на друга. Рыжий, конопатый, сломанный зуб. Свой. С первого дня. Тот, кто сказал: «Держись».
— Ты сделала это, — голос тихий. — Горжусь тобой.
— Спасибо.
— Не за что.
Обнимаемся. Крепко. Пахнет от него морозом и травой. Отпускает, поднимает клюшку, машет.
— Пока, Лера.
— Пока, Саша.
Уходит, не оглядываясь.
Вечером приходит письмо. Конверт плотный, бумага шуршит. Материн почерк, мелкий, аккуратный. «Лера, лечение оплачено. Я иду на поправку. Врачи говорят, через месяц выпишут. Жду тебя после сезона. Целую. Мама».
