Останавливаюсь.
— Если я не найду союзника, меня сожрут завтра, — говорю. — С ним у меня есть шанс.
— Или он тебя продаст, когда станет невыгодно.
— Возможно.
Саша смотрит долго. Вздыхает.
— Ты всегда была упрямой, — пинает камень носком кроссовки. — Если что — я рядом.
— Знаю.
— Иди уже, беги. Завтра тренировка.
Разворачивается, уходит к хоккейному корпусу.
Бегу дальше. Колено ноет, лёгкие горят. Сегодня в полночь я выйду на лёд. К Воронцову. К тому, кто сегодня пил мой компот и смотрел в окно, потому что не мог смотреть на меня.
Обещала Саше быть осторожной. Уже нарушила в ту секунду, когда вышла из-за трибуны. Когда сказала: «Твой корпус опаздывает». Когда не отвела взгляд.
ГЛАВА 2. ПЕРЕМИРИЕ.
Утром иду на разминку по коридорам малого корпуса. Лампы всё так же мерцают, пол бетонный, холодный. Вчерашняя встреча на лестнице оставила след — внутри всё ещё горит, но я не показываю. Вчерашняя ночь на главном катке — другое. Там, в синем свете, я перешла черту. Он не ударил. Не позвал охрану. Послушал.
В раздевалке элитной группы пусто. Моё место у батареи — здесь сухо, но тепло не пробивает штопаную ткань. Открываю шкафчик.
Форма разбросана по полу. Куртка в луже, штаны спутаны, лежат у ножек. Коньки — те самые, бэушные, с разношенной колодкой — перевёрнуты. На левом лезвии кто-то нацарапал что-то острым. Подношу к свету. Одно слово: «мусор».
Пальцы сжимаются. Вдох. Выдох.
Собираю вещи. Куртку встряхиваю — вода не въелась, успею высушить. Штаны складываю. Коньки беру в руки, рассматриваю царапину. Лезвия целы, точилка не задела. Надпись останется. Я её не закрашу.
Диана сидит на скамейке у входа, сжимает лямку рюкзака. Лицо бледное, губы в нитку.
— Ты видела, — говорю. Не спрашиваю.
Кивает.
— Они пришли утром. Я слышала шаги, но... — голос срывается.
— Не надо было ввязываться, — заканчиваю за неё.
Она смотрит с благодарностью и стыдом. Я не осуждаю. Сама бы испугалась.
— Последи за шкафчиком, — прошу. — Если увидят, что я знаю, сделают хуже.
Диана кивает, быстро, испуганно.
На малом катке уже собрались стипендиаты. Пятеро. Смотрят на меня, на коньки в руке, на пятно на куртке. Я не прячу. Затягиваю шнурки, выхожу на лёд. Лёд скользкий, с трещинами, но ноги помнят. Делаю круг, второй. Тело разогревается, колено пульсирует, но терпимо.
Тренер — женщина с усталым лицом — поднимает голову от планшета.
— Соболева, — зовёт. — К Олегу Николаевичу после тренировки.
Внутри всё обрывается.
После занятий иду в главный корпус. Кабинет тренера элитной группы на втором этаже, дверь из матового стекла, табличка с фамилией. Стучу. Голос изнутри: «Войдите».
Олег Николаевич сидит за столом, в старомодном свитере с косами, пальцы сцеплены. Перед ним — планшет, на экране стоп-кадр. Мой вчерашний прыжок на малом катке.
— Соболева, — он смотрит поверх очков. — Откуда техника?
— Мать учила. Она фигуристка.
— Любительский уровень, — бросает, но в голосе нет прежней уверенности.
Молчу.
— Покажете на следующей тренировке. В полную силу. Я посмотрю.
— Да.
Выхожу. В коридоре сталкиваюсь с Максимом. Он идёт к кабинету тренера, на ходу застёгивает куртку. Замечает меня, замедляется.
— Ты чего здесь?
— Тренер вызвал, — бросаю, прохожу мимо.
Он хватает за локоть. Рывком, жёстко. Я замираю.
— Ты не расскажешь про ночь, — голос тихий, в нём угроза.
— А ты не расскажешь, что я учу тебя прыгать, — смотрю на его пальцы. — Отпусти.
Разжимает. Отступает на шаг.
— Вечером, — говорит.
— Знаю.
Ухожу, чувствую его взгляд на затылке. В груди колотится, но я не оборачиваюсь.
Вечером, перед ужином, нахожу Диану в библиотеке. Она сидит в дальнем углу, разбирает конспекты. Рядом стопка книг по психологии.
— Хочешь быть психологом? — сажусь напротив.
— Мечта, — она поправляет очки. — Но у стипендиатов не бывает таких мечт.
— Бывают.
Она смотрит, не понимает.
— Ты предупредила меня о плане Алисы. Ты дала ключ от катка. Ты не мебель, Диана.
Краснеет, прячет глаза.
— Я сегодня в корпусе «золотых» книгу забыла, — голос тихий, почти шёпот. — Поднялась, а у Алисы дверь приоткрыта. Она по телефону говорила. Я остановилась, не специально... — пальцы сжимают край стола. — Она сказала: «Мы должны избавиться от этой девчонки, пока она не разрушила всё». И назвала его «Андрей Вячеславович». Не по имени-отчеству. Как будто они знакомы давно.
Холод пробегает по спине.
— Спасибо, — встаю. — Ты молодец.
Диана улыбается — впервые робко, неуверенно.
На ужин иду в столовую. Беру поднос, гречку, овощи, сажусь на своё место — спиной к золотой зоне. Жую, смотрю в тарелку. За перегородкой смеются. Я не оборачиваюсь.
Максим входит, когда я почти закончила. Он идёт не к своему столу. Подходит ко мне, садится напротив. Молчит. Кладет локти на стол, смотрит в сторону. Не приносит тарелку, не ставит передо мной еду — просто садится, как будто это теперь норма.
Золотая зона затихает.
— Зачем ты здесь? — тихо спрашиваю.
— Хочу, чтобы они видели, — голос ровный, спокойный.
Поднимаю глаза. В его взгляде — не дружба, не симпатия. Расчёт. Чистый, холодный. Он не защищает меня. Он страхует свой актив.
— Договорились, — киваю.
Он уходит. Золотая зона оживает, голоса становятся громче. Я доедаю гречку, уношу поднос. Выхожу в коридор.
Саша ждёт у стены, сложив руки на груди.
— Видел, — он хмурится. — Воронцов снова с тобой.
— Он нужен мне.
— Ты нужна ему. Это разные вещи.
— Я знаю.
Саша вздыхает, трёт переносицу.
— Будь осторожна. Он не из наших. Если что — бросит, не оглянется.
— Я тоже не из ваших, — тихо. — Я вообще ниоткуда.
Он смотрит долго, потом кивает.
— Завтра у тебя первый выход на главном катке. Я приду.
— Ты хоккеист, тебя не пустят.
— Пустят, если я скажу, что ты моя девушка.
Смотрю на него. Он улыбается — криво, по-свойски.
— Шучу. Скажу, что пришёл форму потерянную искать. Удачи, Лера.
Уходит, не дожидаясь ответа.
Возвращаюсь в комнату. Диана уже легла, свернулась калачиком. Ложусь на свою койку. Пружины скрипят.
— Завтра я буду болеть за тебя, — тихо говорит она в темноту.
— Ты же не ходишь на трибуны.
— Завтра пойду.
Закрываю глаза. Завтра я выйду на главный лёд. При тренере. При Алисе. При нём. Завтра всё начнётся.
Ночью пробираюсь на главную арену. Дверь не заперта — он оставил для меня. Внутри темно, только синий аварийный свет по периметру. Гул холодильных установок подо льдом давит на уши, тишина здесь плотная, тяжёлая. На льду его силуэт. Он уже здесь. Не спрашивает, почему пришла. Просто кивает.
Выхожу на лёд. Коньки режут тишину, лезвия оставляют следы на серой поверхности. Он стоит в центре, ждёт. Подъезжаю. Пот с его лица высох, но под глазами тени — не спал. Как и я.
— Показывай, — голос глухой, без злости.
Начинаю. Объясняю механику тулупа. Говорю без тренерского пафоса, как учила мать: «Плечо идёт за бедром, не обгоняй. Чувствуй ось, она у тебя в груди, не в ногах». Он слушает. Молчит. Потом пробует.
Срывается. Падение — глухое, тяжёлое, лёд вздрагивает. Бьёт кулаком по льду. Встаёт. Снова разгон. Снова прыжок. Падение. Мат сквозь зубы — злой, хриплый. Считаю про себя. Пятый. Шестой.
— Не так, — подъезжаю ближе. — Ты думаешь о прыжке. Не надо думать. Тело должно помнить.
— Моё тело ничего не помнит, — цедит сквозь зубы. — Оно делает то, что я ему говорю.
— Вот поэтому и падаешь.
Смотрит зло. Глаза в темноте кажутся чёрными, тяжёлыми. Я не отвожу взгляд. Он отворачивается первым. Разгоняется. Прыжок. Чисто. Лезвие режет лёд ровно, без скольжения. Останавливается, дышит тяжело. Пар изо рта вырывается густо, в синем свете кажется дымом.
— Почему ты мне помогаешь? — поворачивается ко мне. Голос уже не злой, усталый.
— Потому что ты нужен мне на льду, — говорю. — Сильный партнёр. С тобой меня не выгонят.
— А если выгонят?
— Значит, я ошиблась.
Он усмехается — впервые не надменно, а устало. Смотрит на свои руки, на разбитые костяшки.
— Ты вообще боишься чего-нибудь?
— Потерять семью, — отвечаю. Слова выходят сухими, но внутри всё сжимается, когда говорю это вслух.
Молчит. Отворачивается, смотрит в потолок, на синие лампы.
— Моя мать умерла, когда мне было семь, — голос глухой, ровный, будто не про себя говорит. — Отец сказал, что я должен быть сильным. С тех пор я не знаю, что значит бояться.
Смотрю на его спину. Широкие плечи, напряжённая линия позвоночника. Руки сжаты в кулаки. Он врёт. Я знаю.
— Ты врёшь, — тихо. — Ты боишься отца. Боишься ошибиться. Боишься быть слабым. Поэтому ты здесь ночью. Один.
Молчит долго. Так долго, что я слышу, как колотится моё сердце. Потом разворачивается. Взгляд тяжёлый, но не злой.
— Показывай ещё раз.
Катаемся до рассвета. Он не просит остановиться, я не предлагаю. Только лёд, прыжки, тишина. Я считаю его удачные заходы, он считает мои. Между нами возникает ритм — я объясняю, он пробует, падает, встаёт, пробует снова. Потом, когда сил уже нет, просто катаемся по кругу, молча. Лёд скользит под лезвиями, вентиляция гудит где-то внизу, за бортиками. В синем свете его лицо кажется другим — не тем, каким он ходит по академии днём. Без маски.
Когда небо за окнами начинает светлеть, съезжаем к бортику. Снимаю коньки, пальцы дрожат от усталости.
— Завтра, — говорит. Не спрашивает — утверждает.
— Завтра, — киваю.
Выхожу из арены. На улице ветер, сосны шумят. Иду к малому корпусу, ноги гудят, колено ноет, но внутри — странная лёгкость. В комнате Диана спит. Ложусь на койку, смотрю в потолок. Руки помнят, как поправляла его стойку, прикосновение к плечу, напряжение мышц под пальцами. Запах хвои и пота, тяжёлое дыхание, взгляд — злой, потом усталый, потом… не знаю, как назвать.
Закрываю глаза. Не смотрю на это. Не имею права.
Засыпаю под гул вентиляции.
Так проходят несколько дней. Ночью — главная арена, синий свет, прыжки, тишина. Днём — малый каток, сорок минут, косые взгляды стипендиатов, пустой шкафчик с царапиной на лезвии. Между этими мирами я существую в каком-то странном трансе. Он не заговаривает первым, я тоже молчу. Но между нами возникает что-то, чего я не могу назвать. Не доверие. Не дружба. Понимание? На льду мы синхронны, я чувствую его дыхание за спиной, он чувствует мой разгон. Мы не обсуждаем это. Никто не должен знать.
Через несколько дней академия гудит — внутренний турнир через неделю. Все обсуждают, кто выступит, кто фаворит, кто провалится. Я не слушаю. У меня есть ночь. Этого достаточно.
Списки участников вывешивают в холле главного корпуса в среду, после вечерней тренировки. Иду туда с сумкой через плечо, коньки звякают при каждом шаге. В холле уже толпятся — человек двадцать, все тянут шеи, тычут пальцами. Пробираюсь ближе, чувствую локти, спины, чужое дыхание. Кто-то оборачивается, смотрит, отходит. Стипендиатка. Мусор. Диана жмётся сзади, её почти не видно за моей спиной.
Лист бумаги приколот к стенду, угол загнут, кто-то уже читал. Водя пальцем по строчкам. Первая группа, вторая, третья. Моей фамилии нет. Вместо меня — Алиса Теплова. Смотрю на буквы, они расплываются, собираются снова. Алиса Теплова. Теплова. Не Соболева.
— Они не имеют права, — голос Дианы сзади тихий, дрожит. — Ты выиграла отбор.
— Имеют, — разворачиваюсь. В груди жжёт, но я держу лицо. — Они всё имеют.
Выхожу из толпы. Шаги громкие, пол под ногами скользкий, полированный. Диана догоняет, хватает за рукав.
— Ты куда?
— К тренеру.
— Может, не надо? Они...
— Не надо молчать, — обрываю.
Кабинет Олега Николаевича на втором этаже главного корпуса. Дверь из матового стекла, табличка с фамилией. Стучу. Не жду ответа — вхожу.
Он сидит за столом, в старомодном свитере с косами, пьёт кофе из синей кружки. На столе планшет, стопка бумаг, ручка — он грызёт колпачки, это видно по следам зубов. Поднимает глаза, когда дверь хлопает. Не удивлён.
— Почему меня нет в списках? — голос ровный, хотя внутри всё кипит. Пальцы сжимают лямку сумки.
— Вы не готовы, — отставляет кружку. — Техника хромает, программа не поставлена.
— Я выступала на региональных соревнованиях. Занимала призовые места.
— Это не регион, — смотрит поверх очков. Стекло блестит, глаз не видно, только блики. — Это Академия.
— Дайте показательный прокат. Я докажу.
Молчит. Долго. Кружка стынет, пар перестаёт идти. Я не дышу.
— Завтра. В шесть утра. На малом катке.
— Придёте?
— Приду, — берёт ручку, что-то помечает в блокноте. — Выходите.
В коридоре делаю вдох. Воздух сухой, пахнет бумагой и лаком для пола. Стены белые, ровные, под потолком лампы горят ровно — не мерцают, как в малом корпусе. Здесь всё по-другому. Здесь мир «золотых».
Навстречу идёт Максим. Волосы мокрые после душа, на плече сумка, форма расстёгнута. Замечает меня, замедляется.
— Ты чего здесь?
— Меня сняли с турнира.
Он хмурится. Брови сходятся к переносице, челюсть сжимается — желваки играют.
— Алиса?
— Она в списке вместо меня.
Молчит. Смотрит в сторону, на дверь кабинета, потом на меня.
— Я поговорю с отцом.
— Не надо, — голос срывается громче, чем хотела. — Я сама.
— Если я надавлю, тебя поставят.
— Если ты надавишь, они скажут, что я прошла по блату. Я не хочу так.
Смотрит долго. В свете коридора его глаза кажутся чёрными. Отводит взгляд первым.
— Шесть утра. Я приду.
— Зачем?
— Посмотреть, — разворачивается, идёт к кабинету. Дверь открывается, закрывается. Стекло матовое, силуэт садится на стул напротив тренера.
Возвращаюсь в комнату. Диана сидит на койке, поджав ноги, руки обхватили колени. Лицо бледное, губы в нитку.
— Ты справишься, — голос тихий, почти шёпот.
— Знаю.
Ложусь. Пружины впиваются в спину. В окно пробивается серый свет — фонари со стоянки. Вентиляция гудит монотонно, тяжело. Закрываю глаза. Завтра я выйду на лёд. И никто не сможет закрыть мне рот.
Будильник срывает с койки в пять. Диана не просыпается. Натягиваю форму, затягиваю шнурки на кроссовках, коньки в сумку. В коридорах никого, лампы горят вполнакала. Запасной выход открывается без скрипа — я уже знаю, как надавить, чтобы петли не выли.
На улице темно, звёзды ещё не погасли. Сосны стоят чёрными стенами, ветер несёт холод с реки. Иду к малому корпусу, дыхание вырывается густым паром. В груди колотится, но не от холода.
Малый каток встречает запахом машинного масла и сырого льда. Аварийные лампы не горят — только те, над трибуной, тусклые, жёлтые. Лёд серый, в трещинах, но я его чувствую — сегодня он будет слушаться. В углу на скамейке плеер, я поставила его вчера вечером, чтобы не забыть. Батареи хватит на час.
На трибуне тренер. Сидит на нижней ступеньке, блокнот на коленях, пальцы сцеплены. Не смотрит на меня. В дальнем углу, у входа, он. Максим. Стоит, скрестив руки на груди, капюшон натянут, лица не видно.
Выхожу на лёд. Лезвия режут тишину, звук разносится по пустому катку, бьётся о бетонные стены. Встаю в центр. Включаю плеер. Сначала шипение — кассетный шум, который я помню с детства. Мать переписала эту запись с пластинки на кассету, когда мне было семь. Я переписала с кассеты на флешку в двенадцать, сидя на кухне, пока она спала в соседней комнате. Качество плохое, звук царапает, но я знаю каждую ноту, каждый треск, каждый провал плёнки.
Музыка начинается. Рахманинов. Второй концерт. Мать говорила: «Здесь нельзя ошибиться, дочка. Музыка не прощает». Я не ошибусь.
Начинаю. Первый прыжок — тройной флип. Отталкивание, ось, вращение. Приземление. Чисто. Лезвие режет лёд ровно, без скольжения. Дыхание вырывается, сердце стучит где-то в горле. Не останавливаюсь. Каскад — тройной тулуп, двойной тулуп. Чисто. Дорожка шагов — ноги сами помнят, мать заставляла повторять до кровавых мозолей, на реке, когда пальцы немели от холода, а она стояла на берегу и кричала: «Ещё раз!»
Вкладываю в каждое движение всё. Злость на тренера, на Алису, на отца Максима. Боль — мать на перроне, брат в куртке на три размера больше. Голод — не тот, от еды, а тот, от желания доказать. Страх — что не справлюсь, что меня выгонят, что мать умрёт, пока я здесь танцую. И музыка держит. Рахманинов всегда держал. Мать говорила: «Он писал это, когда не мог поднять руку. Потом научился играть снова. Понимаешь, дочка?»
Понимаю.
Лёд принимает. Я чувствую, как он держит, как скользит под лезвиями, как трещины проходят под коньками, но не мешают. Я его знаю. Он мой.
Финал — каскад из трёх прыжков. Вхожу в первый. Отталкивание, ось, вращение. Приземление. Чисто. Второй. Чисто. Третий. В воздухе чувствую, как ось уходит — слишком сильно оттолкнулась, не соберу. Но тело помнит. Мать учила меня падать так, чтобы вставать. Группируюсь, приземляюсь на ребро, лезвие ловит лёд, я выезжаю.
Чисто.
Замираю. Дышу тяжело, пот заливает глаза, форма прилипла к спине. Плеер шипит, потом замолкает. Тишина — такая плотная, что звенит в ушах. Только сердце колотится где-то в горле и лёд дышит под ногами.
Тренер спускается к бортику. Идёт медленно, ступенька за ступенькой. Останавливается напротив меня. Молчит. Долго. Я не дышу.
— Программа слабая в хореографии, — голос сухой, ровный. — Но прыжки… неплохо. Я подумаю о вашем участии.
Разворачивается, уходит. Шаги глохнут, потом хлопает дверь. Я остаюсь одна.
— Ты… это было сильно.
Голос Максима. Он стоит у бортика, капюшон сброшен, лицо бледное, глаза тёмные, тяжёлые. Смотрит не насмешливо — серьёзно.
— Тебе нужен партнёр, — говорит. — Для показательных. Я свободен.
— Зачем тебе стипендиатка?
— Ты сильная, — пауза. — И мне нужен кто-то, кто не боится мне сказать, что я делаю не так.
— Твой тренер тебе говорит.
— Мой тренер говорит то, что я хочу слышать.
Смотрю на него. В жёлтом свете аварийных ламп его лицо кажется вырезанным из камня. Но глаза — живые.
— Парное катание. Ты серьёзно?
— Серьёзно.
— Твой отец не позволит.
— Мой отец не будет знать.
Молчу. В голове щёлкает. С ним я сильнее. С ним меня не выгонят. С ним у меня есть шанс.
— Договорились, — киваю.
— Завтра в семь. На главном катке.
Он уходит. Я остаюсь на льду. Плеер молчит. Снимаю коньки, пальцы дрожат. Иду к выходу, светлеет, небо на востоке розовеет. В комнате Диана уже не спит — сидит на койке, смотрит на дверь.
— Поставят?
— Не знаю.
— А Максим? Он зачем приходил?
— Партнёрство. Показательные.
Диана смотрит долго, потом отворачивается к стене.
— Будь осторожна, — тихо.
Ложусь. Закрываю глаза. Перед ними — его взгляд, тяжёлый, тёмный, незнакомый.
На следующий день моё имя появляется в списках участников. Алиса проходит мимо в столовой, лицо белое, губы сжаты. Не смотрит на меня. Я смотрю на неё. Она отворачивается первой.
Мы начинаем готовить парный номер. Главный каток в семь утра — время, когда никого нет. Охранник на входе поднимает бровь, но Максим кивает, и нас пропускают. Внутри светло, солнце бьёт в стеклянный купол, лёд сверкает, белый, чистый. Не такой, как на малом катке. Не мой.
Он ждёт у бортика, в тренировочной форме, без логотипов. Волосы ещё мокрые после душа. Выхожу на лёд. Коньки новые — он принёс их сегодня утром, поставил у шкафчика. Свои, бэушные, я оставила в комнате. В новых нога чувствует себя чужой, но лезвия острые, держат хорошо.
— Показывай, что умеешь, — бросает.
— Сам покажи.
Усмехается. Отъезжает, разгоняется. Поддержка — простая, базовая, я ловлю ритм, подхожу. Его руки поднимают меня. В воздухе чувствую: он сильный, держит уверенно, пальцы впиваются в талию, но не больно. Я боюсь. Тело напряжено, мышцы зажаты, я не доверяю.
— Расслабься, — командует.
— Не могу.
— Упадёшь — поймаю.
— Слова.
— Дело.
Опускает. Смотрю на него. В глазах нет насмешки — только холодное, тяжёлое терпение.
— Ещё раз.
Повторяем. Снова. Ещё раз. Я падаю на пятом — соскальзываю, лечу вниз, успеваю сгруппироваться, но он ловит, подхватывает до того, как колено встречается со льдом. Держит. Секунда. Две. Дыхание рядом, руки на талии.
— Я же сказал — поймаю.
— Повезло.
— Нет. — Опускает на лёд. — Я умею держать.
На десятый раз я закрываю глаза. Взмах, рывок — и я лечу. Его руки держат, я чувствую каждое движение, каждый сантиметр, где наши тела соприкасаются. Расслабляюсь. Он чувствует, опускает медленно, плавно.
— Так лучше, — голос тихий.
Отъезжаю, дышу тяжело. Сердце колотится где-то в горле.
— Ты когда-нибудь падал в поддержке?
— Нет, — усмехается. — Но если начну, предупрежу.
Катаемся до восьми. Потом он уходит на свою тренировку, я — на малый каток. Вечером снова встречаемся. Работаем над программой. Он не задаёт лишних вопросов, я не рассказываю. Между нами — только лёд, музыка, движения.
Через несколько дней он замечает, что я хромаю. Колено опухло, бинт намотан слишком туго, но я не показываю.
— Что с ногой?
— Ничего.
— Врёшь.
— Не твоё дело.
Он молчит. Вечером у шкафчика меня ждёт новый эластичный бинт и мазь. Ни записки, ни объяснений. Я смотрю на них долго, потом прячу в сумку.
Через неделю после того, как меня поставили в список, ко мне подходит женщина в строгом костюме. Секретарь отца Максима.
— Вас ждут в офисе. Голос ровный, без эмоций.
Внутри всё обрывается. Иду. Кабинет на третьем этаже главного корпуса. Дверь открыта. Вхожу.
Андрей Вячеславович Воронцов сидит за столом. Перед ним бумаги. Не поднимает головы.
— Соболева, — голос холодный. — Стипендиатка.
Молчу. Подошвы прилипают к полу. Сердце колотится, но я держу лицо.
— Мой сын тратит на вас время. Это меня не устраивает.
— Он просил меня помочь.
— Он просит много глупостей. — Поднимает глаза. Смотрит поверх очков. — Я предлагаю вам контракт. Полное покрытие лечения матери. Стипендия для брата. Квартира в столице.
В груди холодеет. Пальцы сжимаются.
— Что я должна сделать?
— Исчезнуть. Из жизни Максима. Не участвовать в парном катании. Не общаться. Не появляться на глаза.
Молчу. Думаю о матери. О том, как она лежит в больнице, трубки, капельницы, запах лекарств. О брате — он донашивает чужие вещи, ботинки жмут, но он не жалуется.
— Я не продаюсь, — голос ровный.
— Все продаются. Просто не все знают свою цену. — Он откидывается в кресле. — У вас есть время подумать. Но помните: ваша мать может не дождаться.
Выхожу. Ноги не слушаются, пол плывёт под ногами. Сажусь на скамейку в коридоре, сжимаю телефон. Звонок. Мать.
— Как дела, дочка?
— Всё хорошо, — голос не дрожит. — Я завтра выступаю.
— Я буду смотреть. Я горжусь тобой.
Сбрасываю. Сижу, смотрю в пол, на серый ковролин, на свои кроссовки.
— Он звал тебя?
Голос Максима. Он стоит напротив, лицо бледное, кулаки сжаты.
— Что предлагал?
— Деньги. За то, чтобы я исчезла.
Он бледнеет. Сжимает челюсть так, что желваки играют.
— Я не позволю ему тебя купить.
— Он не купит.
Максим уходит. Слышу, как хлопает дверь в кабинете отца. Остаюсь одна.
Возвращаюсь в комнату. Диана уже спит. Ложусь на койку, смотрю в потолок. Завтра я выйду на лёд. На турнир. При нём. При его отце. При всех, кто хочет меня выгнать.
Не отдам им этот лёд. Не отдам ему себя.
ГЛАВА 3. ПЕРВЫЙ ТУРНИР.
Просыпаюсь за час до будильника. Сердце колотится где-то в горле, в висках стучит, пальцы мёртвой хваткой вцепляются в одеяло. Комната серая, свет с улицы едва пробивается сквозь мутное стекло окна — там ещё темно, фонари горят ровным жёлтым. Диана спит на соседней койке, свернувшись калачиком, её дыхание ровное, тихое. Я не двигаюсь, боюсь разбудить. Боюсь пошевелиться — вдруг это сон, вдруг сегодня не турнир, вдруг я снова на малом катке с сорока минутами, а всё остальное — просто ночная игра воображения.
Сажусь на койке. Пружины скрипят, Диана вздрагивает, но не просыпается. Смотрю на коньки — они стоят у изголовья, лезвия блестят в сером свете. На левом, там, где царапина, свет падает иначе — царапина осталась, я не стала её закрашивать. Надпись «мусор» теперь часть меня. Напоминание.
Натягиваю форму. Штаны, куртка, волосы в пучок. Пальцы дрожат, когда завязываю шнурки на кроссовках. Коньки в сумку, сумку на плечо. Диана открывает глаза, смотрит мутно, спросонья.
— Удачи, — шепчет.
Киваю. Не спорю. Выхожу в коридор. Лампы горят вполнакала, пол бетонный, холод просачивается сквозь подошву.
