Сдаюсь. Сползаю с кровати, ступни касаются ворсистого ковролина. Натягиваю джинсы, толстовку, коньки не трогаю. Выхожу в коридор. Лампы горят ровно, без мерцания, ковролин глушит шаги. Иду к лифту, нажимаю кнопку. Кабина поднимается медленно, двери открываются с тихим звоном. Вхожу. В зеркалах отражаюсь несколько раз — бледная, под глазами тени, волосы растрёпаны. На первом этаже выхожу, иду в холл.
Там пусто. Только стойка регистрации, лампы на столиках, мягкие диваны. Сажусь в угол, смотрю в окно. За стеклом Торонто? Нет. Санкт-Петербург. Город чужой, тёмный, огни далёкие, холодные. Мысли лезут одна за другой. Завтра произвольная. Завтра решается всё. Если выиграем — отбор на чемпионат мира. Если проиграем… не думать. Нельзя.
— Не спится?
Поднимаю голову. Диана стоит в дверях, в пижаме, босиком, волосы растрёпаны. Подходит, садится рядом. Молчим. Смотрим в окно.
— Ты тоже не спала.
— Нет.
— Боишься?
— Нет, — качает головой. — Я просто хочу, чтобы завтра всё закончилось.
— Закончится.
— Ты уверена?
— Да.
Она смотрит на меня. В её глазах — то, чего я раньше не видела. Спокойствие. Вера.
— Я горжусь тем, что знаю тебя, — голос тихий.
— Я горжусь, что ты есть.
Она улыбается. Беру её за руку. Пальцы холодные, но сжимает крепко.
В это же время на третьем этаже, в номере Алисы, темно. Она сидит на кровати, поджав ноги, смотрит на телефон. Экран горит, на нём сообщение от отца Максима: «Завтра после проката ты подашь жалобу на их технику. Документы готовы. Я пришлю курьера в отель в семь утра». Смотрит на слова, на ровные строчки, на своё имя вверху. Телефон тяжёлый, нагрелся в руках. Рядом на тумбочке — коньки. Новые, белые, лезвия блестят в темноте. Рядом с ними старая фотография. На ней она маленькая, в белом платье, на шее медаль. Первая победа. Она улыбается. Не как сейчас. Смотрит на телефон, на фотографию, на свои руки. Пальцы дрожат.
В холле Диана уходит, говорит: «Завтра буду громко кричать. Пусть все слышат». Смеюсь. Остаюсь одна. Смотрю в окно, на тёмный город, на огни, которые мерцают где-то далеко. Выхожу в коридор. Иду к лифту. Двери открываются, и я вижу её. Алиса стоит в кабине, бледная, в чёрном платье, волосы распущены. Смотрит на меня. Я на неё. Выхожу из лифта, она стоит, не двигается. Молчим.
— Я знаю, что ты готовишь, — голос ровный.
— Не знаешь.
— Знаю. Жалоба. Документы. Ты хочешь уничтожить нас.
Она смотрит долго. В её глазах — пустота и что-то ещё. Не злость.
— Если ты сделаешь это, ты никогда не сможешь смотреть на себя в зеркало.
Молчит. Разворачивается, уходит. Двери лифта закрываются. Я стою, смотрю на жёлтые лампы, на ковролин, на свои руки. Диана выходит из номера, видит меня.
— Что случилось?
— Я дала ей шанс. Теперь выбор за ней.
Возвращаюсь в комнату. Ложусь, смотрю в потолок. Засыпаю. Снится лёд. Белый, ровный, скользкий. Я лечу, и никто не может меня остановить. Рядом он. Мать стоит на трибуне, улыбается. Машу ей. Просыпаюсь.
Утро. За окном серый свет, город просыпается. Встаю, надеваю форму. Тёмно-синюю, ту, что подарил Максим. Смотрю на старые коньки, которые стоят у кровати. Затягиваю шнурки. Туго, до хруста. Нога входит плотно. Колено слушается. Выхожу в коридор. Максим уже там, ждёт. Смотрит на меня, на коньки, на лицо.
— Готова?
— Я ждала этого всю жизнь.
Беру его за руку. Идём к выходу. Сегодня — день, который определит всё.
ГЛАВА 13. ПРОИЗВОЛЬНАЯ
В раздевалке пахнет хлоркой и холодом. Лампы горят ровно, без мерцания, стены выкрашены в бледно-голубой, на вешалках форма, на скамейках сумки. Сижу на пластиковом стуле, смотрю на свои коньки. Старые, потёртые, с царапиной на левом лезвии. Рядом — новые, белые, подарок Максима. Сегодня они останутся в сумке. Сегодня я выйду в тех, с кем начинала. В наушниках «Зима» Вивальди. Музыка заполняет голову, лёгкие, грудь. Закрываю глаза. Прокручиваю программу. Первый аккорд — плечи расправлены, голова чуть назад. Поддержка — его руки на талии, пальцы сжимают. Каскад — отталкивание, ось, вращение, приземление. Дорожка шагов — ноги помнят. Всё тело помнит.
В дверь стучат. Открываю глаза. Елена входит, опираясь на трость. Лицо бледное, под глазами тени, но взгляд спокойный. Садится рядом, кладёт трость на колени. Берёт меня за руку. Пальцы холодные, тонкие, костяшки выступают.
— Я хочу сказать тебе спасибо, — голос тихий, ровный. — Ты вернула мне сына. Я не знаю, как это сделать словами. Поэтому я хочу вернуть тебе то, что когда-то потеряла сама.
Достаёт из кармана маленькую коробочку, протягивает. Открываю. Внутри на чёрном бархате лежит кулон. Серебряный конёк, маленький, изящный, лезвия блестят. Смотрю на него, на свои пальцы, на неё.
— Это мой талисман. Я носила его на всех соревнованиях. До того дня, когда он сломал меня. — Пауза. — Теперь он твой. Ты вернула меня к жизни. Пусть он бережёт тебя.
Беру кулон, застёгиваю цепочку на шее. Металл холодный, но через секунду становится тёплым. Чувствую тяжесть на груди, приятную, успокаивающую.
— Спасибо, — голос срывается.
— Не благодари. Покажи им, кто ты есть.
Встаёт, берёт трость, выходит. Дверь закрывается.
Максим заходит, когда я всё ещё смотрю на кулон. В идеальной форме, чёрной, волосы уложены. Но я вижу — он нервничает. Пальцы сжимают лямку сумки, желваки играют под кожей, дыхание частое. Подходит, садится рядом. Молчит. Потом говорит:
— Я никогда не волновался перед стартом. А сейчас сердце выпрыгивает.
— Это не волнение, — беру его за руку. — Это жизнь.
— Когда ты успела такой мудрой стать?
— Когда начала падать и вставать.
Улыбается. Я тоже.
Выходим в коридор. Там стоят они. Диана, в руках плакат, который я вижу впервые. «Лера, ты можешь». Саша — прилетел специально, в худи сборной, сломанный зуб блестит. Тренер Олег Николаевич, в старомодном свитере, руки скрещены. Мать моя — приехала, несмотря на слабость, опирается на Диану, лицо бледное, но улыбается. Елена — с тростью, смотрит на сына. Все здесь. Все, кто верил. Смотрю на них. Внутри разливается тепло. Не одна.
Объявляют: «На лёд приглашаются Валерия Соболева и Максим Воронцов». Делаю глубокий вдох. Выезжаю на центр. Лёд ждёт. Он всегда ждал.
Лёд под старыми коньками знакомый, вязкий, тяжёлый — он помнит меня, я помню его. Свет заливает арену, бьёт в глаза, отражается от белой поверхности, от стеклянного купола. Трибуны полны — люди, флаги, камеры. Гул голосов, кто-то кричит, кто-то свистит. Не смотрю туда. Смотрю на лёд. Максим рядом, беру его за руку. Пальцы холодные, но сжимает крепко. Останавливаемся в центре. Стартовая поза. Руки подняты, голова чуть назад, левая нога на ребре, правая сзади. Замираю. Тишина давит на уши, слышу, как колотится сердце, как кровь шумит в висках.
Первый аккорд — «Зима» Вивальди. Музыка проходит сквозь, заполняет лёгкие, грудь, голову. Начинаю движение.
Первая часть программы чистая. Прыжки — тройной флип, отталкивание, ось, вращение, приземление. Лезвие режет вязкий лёд тяжело, с усилием, но чисто. Вращения — тело крутится, зал расплывается в цветное пятно. Дорожка шагов — ноги сами идут, не думаю, не контролирую. Максим рядом, слышу его дыхание, чувствую его движение. Мы единое целое.
Не думаю о технике. Не думаю о баллах. Просто чувствую. Вкладываю в каждое движение всё. Боль первого падения, когда меня подрезали на малом катке, и я лежала, смотрела в серый лёд, сжимала зубы. Страх перед комиссией, когда свет бил в глаза, и я не знала, поверят мне или нет. Ненависть, когда смотрела в глаза его отцу, а он говорил о моей матери как о вещи, которую можно купить. Надежду, когда Диана дала ключ от катка, и я впервые вышла на лёд ночью, одна, без разрешения. Любовь, когда он поцеловал меня впервые, легко, почти невесомо, и я поняла, что больше не одна.
Середина программы. Самый сложный каскад. Три прыжка подряд. Вхожу в первый. Отталкивание, ось, вращение. Приземление. Чисто. Второй. Чисто. Третий — тройной риттбергер. Тот самый, которым всё началось. Вхожу с той же яростью, что и в первый день. Отталкивание, ось, вращение. Лёд подводит — слишком мягкий, нога уходит вниз, теряю равновесие. На секунду страх, липкий, холодный. Но тело помнит. Группируюсь, добираю вращение. Приземление. Лезвие врезается, режет, скребёт. Чисто. Зал взрывается криком, аплодисментами, свистом. Не слышу. Только музыка, только лёд, только он.
Поддержка на одной руке. Максим поднимает меня, я лечу, руки расправлены, как крылья. В зале тишина — на секунду, на две. Смотрю вверх, на стеклянный купол. В нём отражаются огни, трибуны, наши тени. Вижу себя — маленькую, летящую, свободную. В первом ряду вижу его. Отца Максима. Сидит, лицо каменное, руки на подлокотниках, смотрит. Не отводит взгляд. Я тоже не отвожу. Держу равновесие дольше обычного — вызов ему. Он не моргает. Я не падаю. Максим опускает меня медленно, плавно, чувствую его руки, его силу. Он знает. Он видит.
Финальная часть. Дорожка шагов. Иду на пределе, ноги гудят, мышцы горят, дыхание сбивается. Лёд сопротивляется, тянет назад, но я не сбавляю. Каждое движение — как удар, каждый шаг — как крик. Помню каждую ночь на замёрзшей реке, когда мать стояла на берегу, куталась в старую шаль и кричала: «Ещё раз!» Помню каждое падение и каждое «вставай». Помню, как он смотрел на меня впервые — с презрением, с ненавистью. Помню, как его взгляд изменился. Всё это в каждом шаге, в каждом повороте.
Заканчиваем точно в такт музыке. Я в его руках, наши лица рядом. Музыка затихает, последняя нота повисает в воздухе, тает. Зал встаёт. Аплодисменты не стихают. Смотрю на табло — цифры ещё не высветились. Смотрю на Максима. Он улыбается. Табло показывает результат. Первое место. Чемпионы России. Не верю своим глазам. Смотрю на мать, которая плачет на трибуне. На Елену, которая сжимает кулаки. На Диану, которая кричит громче всех. Мы сделали это.
Ступени пьедестала холодные, металлические. Поднимаюсь на высшую, пальцы сжимают перила, чтобы не упасть — ноги дрожат, колено пульсирует после прыжков, мышцы гудят. Рядом Максим, его рука на моей спине, чувствую тепло через ткань формы. С другой стороны — пара из Санкт-Петербурга, они улыбаются, переглядываются. На третьей ступени Алиса с новым партнёром. Она в чёрном платье, волосы уложены, но выбились пряди у висков. Лицо бледное, под глазами тени. Смотрит в пол, не поднимает головы. Медаль на её груди блестит, но она не смотрит на неё. Смотрит на свои руки, сжатые на животе.
Звучит гимн. Флаг поднимается, я смотрю на него, на белый, синий, красный, и слёзы текут по щекам. Не вытираю. Пусть видят. Я заслужила эти слёзы. Они текут по скулам, по подбородку, капают на форму, на медаль, которая висит на груди. Тяжёлая, холодная, но я чувствую её тепло. На трибунах люди встают, кто-то аплодирует, кто-то плачет. Мать сидит в третьем ряду, держится за сердце, улыбается сквозь слёзы. Елена опирается на трость, подняла голову, смотрит на флаг, губы шевелятся — что-то шепчет. Диана машет плакатом, Саша рядом, сломанный зуб блестит в улыбке. Тренер Олег Николаевич стоит у бортика, руки скрещены, но я вижу — он улыбается. Впервые. Впервые я вижу его улыбку. Гимн затихает, последние ноты тают в воздухе под куполом арены. Тишина на секунду, потом зал взрывается аплодисментами. Люди не садятся, продолжают стоять. Камеры направлены на нас, вспышки режут глаза. Кто-то кричит моё имя, кто-то свистит.
Церемония заканчивается. Схожу с пьедестала, ноги ватные, колено пульсирует, ступени скользкие, держусь за перила. Максим рядом, не отпускает, его рука на талии, пальцы сжимают. В дальнем конце зала, у выхода, отец Максима. Стоит, смотрит. Рядом с ним человек в тёмном костюме, что-то шепчет на ухо. Отец кивает. Смотрит на сына, на меня. Лицо каменное, не читаю ничего. Потом медленно разворачивается, идёт к выходу. Дверь открывается, пропускает его, закрывается. Человек в костюме за ним. Всё. Ушёл. Не оборачивался. Я смотрю на дверь, которая качается на петлях, медленно замирает.
— Лера.
Голос тихий, незнакомый. Оборачиваюсь. Алиса стоит напротив, в руках четвёртое место. Лицо бледное, под глазами тени, волосы выбились из пучка. Но взгляд спокойный. Не тот, что был раньше. Не злой, не колкий. Усталый. Медаль она держит в руке, не на шее, смотрит на неё, потом на меня.
— Я не подала жалобу, — голос ровный, без эмоций. — Ты победила честно.
Смотрю на неё. Внутри всё сжимается. Вспоминаю лестницу, вспоминаю её смех, вспоминаю, как она пинала мою форму. Слово «мусор» на лезвии. Боль, злость, страх. Всё это было. Всё это прошло. Сейчас передо мной стоит не та Алиса. Другая. Сломленная. Или освобождённая. Не знаю.
— Почему? — спрашиваю. Голос не дрожит.
— Потому что я хочу быть той девочкой, которая любила кататься, — она смотрит на свои руки, на медаль, на пальцы, сжимающие её. — А не той, которую сделал из меня отец.
Молчу. Смотрю на неё. В её глазах — пустота, усталость, но что-то ещё. Надежда. Или намёк на неё.
— Я была жестокой, — продолжает. — Я боялась. Боялась, что меня не заметят, что я стану никем. А стала никем, потому что была жестокой.
Протягиваю руку. Она смотрит на неё, потом на меня. Медленно, нерешительно, протягивает свою. Пожимаем. Ладонь холодная, пальцы дрожат. На секунду наши взгляды встречаются. Я не отвожу. Она не отводит.
— Удачи, — говорю.
— Удачи.
Разворачивается, уходит. Чемодан стоит у выхода, она берёт его, закидывает на плечо. Идёт к дверям, не оглядываясь. Дверь открывается, закрывается. Я смотрю на неё через стекло — она идёт по коридору, спину держит прямо, чемодан стучит по полу. Потом поворачивает за угол. Исчезает.
Максим подходит, берёт за руку. Не спрашивает. Просто стоит рядом.
— Что она сказала? — голос тихий.
— Сказала, что хочет быть той девочкой, которая любила кататься.
— А она сможет?
— Не знаю. Но она попробует.
Он сжимает мою руку. Пальцы тёплые, сухие. Стоим на пустом пьедестале, смотрим на дверь, за которой исчезла Алиса. Между нами нет ненависти. Не стало дружбы. Но что-то закончилось. И что-то началось.
Церемония закончилась, толпа рассосалась, стихли аплодисменты, погасли вспышки камер. Мы остаёмся вдвоём на пустом катке. Синие аварийные лампы горят ровно, без мерцания, лёд блестит, в стеклянном куполе отражаются наши тени. Максим снимает пиджак, бросает на скамейку, садится на трибуну. Я рядом. Молчим. Слышно, как гудит вентиляция где-то под трибунами, как лёд трещит, оседает. Смотрю на лёд. Белый, ровный, скользкий. Тот самый, на котором я падала и вставала. Тот самый, который принял меня в первый день, когда я вышла на него в старых коньках, с одним чемоданом и страхом в груди. Сейчас страх ушёл. Осталась только усталость и странная, тягучая тишина внутри.
Максим сидит рядом, локти на коленях, смотрит на свои руки. Что-то прячет в кулаке, пальцы сжаты, костяшки белые. Я замечаю, но не спрашиваю. Он всегда так делает, когда волнуется. Сейчас не волнуется. Сейчас что-то другое. Поворачивается ко мне, смотрит прямо. В его глазах — то, чего я раньше не видела. Не злость, не усталость, не страх. Спокойствие. И твёрдость.
— Я никогда не умел говорить о чувствах, — голос тихий, ровный. — Меня учили быть железным. Не показывать слабость. Не привязываться. Отец говорил: чувства — это ошибка, которую ты не можешь себе позволить.
Молчу. Смотрю на него. Он разжимает кулак, на ладони маленькая коробочка, бархатная, тёмно-синяя. Пальцы чуть дрожат, когда он её открывает. Внутри на белом шёлке лежит кольцо. Серебряное, с гравировкой в виде конька. Простое, изящное, лезвия блестят в синем свете. Не бриллианты, не золото. Наше. Моё.
— Ты показала мне, что быть живым — это не слабость, — продолжает. — Ты показала, что можно падать и вставать. Что можно бояться и идти вперёд. Что можно любить, даже если тебя учили, что любовь — это ошибка.
Он берёт коробочку в одну руку, мою руку — в другую. Пальцы холодные, но сжимает крепко.
— Я не прошу выходить за меня завтра. Я прошу быть рядом. Всегда.
Смотрю на кольцо, на его пальцы, на его лицо. Внутри всё замирает. Сердце колотится где-то в горле. Хочется плакать, смеяться, кричать. Вместо этого спрашиваю:
— Ты уверен? У нас впереди Олимпиада. Твой отец. Всё это. Он не остановится.
— Я никогда не был так уверен, — голос твёрдый, не дрожит. — Он может делать что угодно. Но я выбрал тебя. В первый раз, когда ты вышла на ночной каток и сказала, что я неправильно делаю прыжок. Я выбрал тебя, когда ты отказалась от денег. Я выбираю тебя сейчас. И буду выбирать всегда.
Слёзы текут по щекам. Не вытираю. Киваю. Слова не нужны. Он надевает кольцо мне на палец. Металл холодный, но через секунду становится тёплым. Смотрю на него — серебряный конёк, маленький, изящный. На моей руке. На пальце, который держал коньки, который сжимал ключ от катка, который обнимал его ночью на пустом льду. Обнимаю его. Крепко, так, что трудно дышать. Он пахнет хвоей и потом, и чем-то ещё — своим. Тем, что я знаю. Тем, что стало домом.
— Я люблю тебя, — шепчу в плечо.
— Я знаю, — отвечает. — Я тоже.
Сидим на трибуне, обнявшись. Лёд внизу блестит, синие лампы горят, тишина. Выходим из катка. У входа — они. Мать моя, опирается на Диану, лицо мокрое от слёз. Елена с тростью, улыбается. Саша с Дианой, тренер в старомодном свитере. Все аплодируют. Смеюсь.
— Вы всё видели?
— Мы ничего не видели! — кричит Диана. — Мы просто рады за вас!
Мать подходит, обнимает. Шепчет на ухо:
— Я так счастлива, дочка.
— Я тоже, мам.
Елена берёт меня за руку, смотрит на кольцо.
— Он выбрал правильно, — голос тихий. — Ты сделала его человеком.
— Он сам сделал себя, — отвечаю. — Я просто была рядом.
Ночь. Возвращаемся в гостиницу. В лифте Максим держит меня за руку, пальцы переплетены. На этаже расходываемся. У двери моего номера он останавливается, смотрит.
— Завтра утром поезд. Домой.
— Знаю.
— Ты готова?
— К чему?
— К новой жизни.
Смотрю на кольцо, на его глаза, на свои коньки, которые стоят у двери.
— Родилась готовой.
Целует. Губы тёплые, мягкие. Закрываю глаза. В груди тепло, спокойно. Завтра поезд домой. Завтра новая жизнь. Но сейчас — этот момент. Его губы, его руки, тишина.
Утром просыпаюсь от того, что солнце бьёт в окно сквозь щель между шторами. Жёлтое, яркое, непривычное после серого петербургского неба. Лежу, смотрю на потолок, на лампу, на трещину в углу. Рука на подушке, кольцо блестит в луче света. Серебряный конёк, маленький, изящный. Надевала вчера и не снимала. Умывалась с ним, спала с ним, завтракать пойду с ним. Пальцем трогаю гравировку — гладкая, чуть шершавая. Улыбаюсь. Телефон на тумбочке мигает. Беру. Максим: «Ты спишь?» Набираю: «Нет. Уже нет». Он: «Я тоже. Выходи, завтрак готов». Смеюсь. Выхожу.
В гостиничном ресторане пусто, только наши. Мать и Елена сидят за одним столом, пьют чай, о чём-то говорят тихо, улыбаются. Диана и Саша в углу, Саша что-то рассказывает, Диана смеётся, трясёт головой. Максим ждёт у входа, в руке поднос с едой. Протягивает. Беру. Чай горячий, блинчики с творогом, джем. Садимся у окна.
— Снилось что-нибудь? — спрашивает.
— Лёд. И ты.
— Хороший сон?
— Лучший.
Завтракаем молча. Не нужно слов. Всё уже сказано. Кольцо на пальце, он напротив, солнце в окне. Хорошо.
После завтрака спускаемся в холл. Алиса стоит у выхода с одним чемоданом. Чёрное пальто, волосы собраны, лицо бледное. Увидела нас, замерла. Максим сжимает мою руку, я пожимаю в ответ — не бойся. Подхожу.
— Уезжаешь?
— Да. Поезд через час.
— Куда?
— В другой город. Другая академия. Начать заново.
Смотрю на неё. В её глазах — усталость, но нет злости. Пустота, которая постепенно заполняется чем-то новым. Надеждой.
— У тебя получится, — говорю.
— Ты правда так думаешь?
— Ты сильная. Ты всегда была сильной. Просто выбирала не ту дорогу.
Она смотрит долго. Потом кивает.
— Спасибо, — голос тихий. — Не за то, что сказала. За то, что не добила.
— Не за что.
Она выходит на улицу, садится в такси. Машина отъезжает, я смотрю ей вслед. Максим подходит, обнимает за плечи.
— Ты веришь, что у неё получится?
— Не знаю. Но она заслужила шанс.
Поезд домой. Вагон плацкартный, пахнет постельным бельём и железом. Сижу у окна, рядом Максим, напротив — матери. Елена с мамой о чём-то говорят, улыбаются, показывают друг другу фотографии в телефоне. Диана и Саша в соседнем купе, слышно, как Диана смеётся — громко, заливисто, не так, как раньше. Я смотрю в окно. Поля, леса, деревни, станции. Всё знакомое, родное. Небо голубое, солнце светит, снег блестит.
Максим берёт за руку, пальцы переплетены. Молчим. Смотрим на проплывающие за окном поля. Я чувствую покой. Впервые за долгое время — покой.
Достаю телефон, пишу Елене: «Спасибо за кулон. Я буду носить его всегда». Через минуту ответ: «Ты уже носишь его в сердце. Удачи на Олимпиаде». Смотрю на экран, улыбаюсь. Прячу телефон в карман.
Поезд замедляется, объявляют станцию. Наш город. Беру сумку, коньки, Максим помогает. Выходим на перрон. Холодно, ветер бьёт в лицо, снег скрипит под ногами. На перроне — они. Стипендиаты. Человек двадцать, с плакатами. На одном: «Лера, ты наша гордость». На другом: «Мы не мебель». Диана смеётся, показывает пальцем. Кто-то кричит: «Ура!» Аплодируют. Я смотрю на них, на их лица, на плакаты, на руки, которые хлопают. Не знаю, куда девать глаза. Привыкла быть изгоем. Не героем.
Мать подходит, обнимает.
— Ты вернулась, — шепчет.
— Вернулась.
— Навсегда?
— Нет, — смотрю на Максима, на его улыбку, на кольцо на своём пальце. — Но теперь я знаю, куда возвращаться.
Академия изменилась. Я вижу это по стенам — новые стенды, фотографии стипендиатов, их имена. Не только «золотых». Всех. Диана ведёт меня по коридору, показывает.
— Это ты сделала, — говорит.
— Мы сделали, — поправляю.
Захожу в свою комнату. Комната тринадцать. Всё на месте: четыре койки, шкаф с дверцей на одной петле, стол из ДСП, учебники. Моя кровать у стены, на тумбочке фотография матери, в углу старые коньки. Сажусь на койку, пружины скрипят. Диана садится рядом. Молчим. Смотрим в окно. Сосны, небо, облака.
— Всё изменилось, — говорит.
— Нет, — качаю головой. — Всё только начинается.
ГЛАВА 14. ПОСЛЕДНЯЯ БИТВА
Месяц после чемпионата России пролетает как один день. Мы живём на катке. Утром — лёд, днём — тренажёрный зал, вечером — хореография. Елена не даёт расслабляться, Олег Николаевич требует идеальной чистоты. Колено окрепло, страх остался, но я научилась с ним жить. Он сидит где-то в груди, напоминает о себе, когда вхожу в прыжок. Дышу — и он отступает. Максим рядом, его рука на моей спине, его дыхание на моей шее. Мы работаем как один механизм, как одно тело, как один человек. Каждое утро, когда затягиваю шнурки, смотрю на старые коньки, которые стоят в углу. Они напоминают, откуда пришла. Куда иду.
Кабинет тренера пахнет кофе и бумагой. Олег Николаевич сидит за столом, снял очки, трёт переносицу. Под глазами тени, лицо усталое. Мы с Максимом на стульях напротив. Тишина такая плотная, что слышно, как тикают часы на стене, как гудит вентиляция за стеной. Он смотрит на нас долго, тяжело. Потом говорит:
— Вы сильнейшие, — голос сухой, ровный, но я слышу в нём то, чего раньше не было. Усталость. Или сожаление. — Я не буду вам льстить. Вы лучшие из тех, кого я тренировал. Может быть, лучшие, кого я вообще видел.
Максим сжимает мою руку под столом. Пальцы тёплые, сухие, сжимают крепко.
— Но есть проблема, — продолжает тренер. Кладёт очки на стол, сцепляет пальцы. — Федерация хочет включить в состав другую пару. Их спонсоры настаивают. У них больше финансирования, больше связей. Ваши результаты их не интересуют. Им нужны свои.
— Мы выиграли чемпионат России! — Максим вскакивает, стул отодвигается с сухим скрипом, ножки царапают пол. — Мы первые! Какие ещё могут быть вопросы? Что им нужно? Золото? Мы его принесли!
— Садись, — голос тренера твёрдый, как сталь. Максим садится, сжимает челюсть, желваки играют под кожей. — Спорт — это не всегда справедливость. Это политика. Деньги. Связи. Вы оба это знаете. Я знаю, вы через это прошли. Но сейчас ставки выше. Это Олимпиада. Там решают не судьи, там решают чиновники в кабинетах.
Смотрю на свои руки, на кольцо, которое блестит под лампой. Серебряный конёк, маленький, изящный. Внутри холодок, но не страх. Решимость. Смотрю на тренера, смотрю прямо.
— Мы докажем на льду, что мы лучшие, — голос ровный, не дрожит. — И они не смогут нас игнорировать. Если мы откатаем так, что у них не останется сомнений, если мы побьём рекорды, если мы покажем то, что никто не показывал — они не посмеют нас убрать. У них не будет выбора.
