Чиновников пятеро. Трое мужчин, две женщины. Все в строгих костюмах, лица без выражения. Перед ними папки, планшеты, стаканы с водой. В дальнем конце — представитель отца Максима. Я узнаю его по прошлой комиссии. Сидит, листает бумаги, не поднимает головы. Сажусь на стул. Максим рядом, сзади адвокат. Руки на коленях, пальцы сцеплены, чтобы не дрожали. Колено пульсирует, но я не обращаю внимания. Сегодня не колено главное.
— Валерия Соболева, — председатель, женщина с короткой стрижкой, смотрит на меня. — Ваша спортивная лицензия была приостановлена в связи со скандалом, последовавшим после публикации вашего видео. Сегодня мы рассматриваем вопрос о её восстановлении.
— Я знаю.
— Вы подтверждаете, что всё сказанное в видео — правда?
— Подтверждаю.
Чиновники переглядываются. Представитель отца Максима поднимает голову, берёт слово.
— У нас есть заявление от Андрея Вячеславовича Воронцова, в котором он обвиняет Соболеву в клевете. Он требует лишить её лицензии без права восстановления.
Голос ровный, без эмоций. Слова падают в тишину, тяжёлые, холодные. Внутри всё сжимается, но я не показываю. Смотрю на него, не отвожу взгляда.
— У меня есть право ответить?
Председатель кивает.
— Да.
Встаю. Сумка на плече, в ней — папка. Та самая, которую собирала три месяца. Вынимаю, кладу на стол. Бумаги шуршат, чиновники смотрят.
— Здесь всё. Медицинские справки о состоянии моей матери. Показания свидетелей. Копия контракта, который предлагал мне отец Максима. — Достаю старую фотографию, выцветшую, края потрёпаны. — И письмо Елены Воронцовой. Матери Максима. Той, которую все считали мёртвой.
В зале тишина. Настолько плотная, что слышно, как тикают часы на стене, как за окном шумит ветер. Чиновники замирают. Представитель отца Максима открывает рот, закрывает. Я смотрю на него.
— Здесь она пишет о том, как Андрей Вячеславович сломал ей колено, чтобы она не могла кататься и не забрала сына. Как угрожал ей годами. Как она жила под чужим именем, боясь за свою жизнь.
Голос ровный, не дрожит. Внутри всё кипит, но я держу. Максим рядом, я чувствую, как он напряжён, как его пальцы впиваются в подлокотник кресла. Не смотрю на него. Нельзя.
— Вы утверждаете, что это письмо подлинно? — председатель берёт фотографию, рассматривает.
— Подлинно. Елена Воронцова готова дать показания. Она ждёт за дверью.
Шёпот. Чиновники переглядываются. Представитель отца Максима пытается возразить, но его не слушают. Председатель поднимает руку.
— Комиссия удаляется на совещание.
Выхожу в коридор. Ноги ватные, спина мокрая. Сажусь на скамейку, прислоняюсь к стене. Пластик холодный, жёсткий, впивается в спину. Максим рядом, берёт за руку. Пальцы горячие, сжимают крепко.
— Что, если они не поверят? — шепчу.
— Тогда мы пойдём дальше, — голос тихий, твёрдый. — Мы не останавливаемся.
— Я устала.
— Я знаю.
Кладёт голову мне на плечо. Я чувствую его дыхание, его тепло. Мы сидим в пустом коридоре, под ровным светом ламп, и ждём. Через час дверь открывается. Председатель выходит, смотрит на нас.
— Зайдите.
В зале всё те же лица. Но я вижу — что-то изменилось. Папки закрыты, стаканы убраны. Представитель отца Максима сидит, смотрит в стол. Председатель берёт слово.
— Комиссия постановила: лицензия Валерии Соболевой восстанавливается. Оснований для отзыва не выявлено. Андрей Вячеславович Воронцов отстраняется от любых контактов с Федерацией на время расследования по факту угроз и фальсификации документов.
Слова падают в тишину, я слышу их, но не верю. Смотрю на Максима. Он улыбается. Я тоже. Выхожу из зала. Ноги не слушаются, но я иду. Вниз по лестнице, через холл, к выходу. На улице ветер стих, небо прояснилось, солнце бьёт в глаза. У входа — она. Елена, мать Максима. Опирается на трость, лицо бледное, но глаза блестят. Увидела меня, шагнула навстречу. Обнимает. Плечи худые, руки дрожат.
— Ты вернула мне сына, — голос тихий, срывается. — Теперь я хочу помочь тебе вернуться на лёд.
Смотрю на неё. В её глазах — то, что я видела у своей матери. Сила. Та, которая не сломалась.
Елена приходит на каток на следующее утро. Я вижу её ещё издалека — в стеклянном переходе, она идёт медленно, опираясь на трость, останавливается у бортика, смотрит на лёд. Максим уже на льду, делает круг, тормозит рядом. Они не обнимаются, не говорят ни слова. Она просто смотрит на него, он на неё. Потом кивает.
— Начинаем, — голос тихий, но твёрдый.
Тренер Олег Николаевич стоит у бортика, руки скрещены, лицо хмурое. Когда Елена подходит, он снимает очки, трёт переносицу.
— Вы уверены? — голос сухой.
— Я была фигуристкой, когда вы ещё коньки не наточили, — она улыбается. — И у меня есть кое-что, чего нет у вас. Знание того, как не сломаться.
Олег Николаевич усмехается. Коротко, сухо, но спорить не будет. Елена выходит на лёд. Медленно, переставляя трость, ступает на лезвия. Максим подъезжает, протягивает руку, она качает головой.
— Я сама.
Делает круг. Медленный, неуверенный, но я вижу — тело помнит. Руки расправлены, спина прямая, взгляд вперёд. На секунду я вижу не женщину с седыми волосами и тростью, а фигуристку, которая могла бы быть чемпионкой. Которая была. Останавливается напротив меня.
— Покажи, что умеешь.
Начинаю. Простые прыжки, дорожки шагов, вращения. Она смотрит, не отрываясь. Потом подъезжает, берёт за руку, ставит в другую позицию.
— Ты боишься колено, — не спрашивает.
— Да.
— Не надо. Оно уже сильнее, чем было. Ты боялась нагружать его, а надо наоборот. Правильная нагрузка делает мышцы крепче, чем были.
— Откуда вы знаете?
— Я тоже так боялась. После того, как он меня сломал. Думала, если не нагружать, не будет больно. А надо было идти вперёд. Наступать на боль. Идти.
Смотрит на меня. В её глазах — то, что я видела у своей матери, когда она говорила «терпи». Только здесь не терпение. Знание.
Показывает упражнение. То, которое никто не показывал. Простое, но сложное одновременно. Нога идёт вверх, корпус держит, колено не сгибается. Делаю раз, другой. Третий получается. Она кивает.
— Ещё.
Максим смотрит на мать. Я вижу, как его лицо меняется. Не «железный принц», не сын тирана. Сын, который видит мать на льду впервые за пятнадцать лет. Она сильная. Уверенная. Счастливая.
— Она вернулась к жизни, — голос тихий, почти шёпот.
— Ты вернул её, — поправляю.
— Мы.
Катаемся до вечера. Елена не уходит, сидит у бортика, смотрит, подсказывает. Когда колено начинает ныть, говорит: «Хватит на сегодня. Завтра продолжим». Я съезжаю, сажусь рядом, снимаю коньки. Пальцы дрожат от усталости, но внутри — тепло.
— Спасибо, — говорю.
— Не благодари, — она смотрит на сына, который доделывает круг, на лёд, на свои руки. — Я пятнадцать лет ждала, чтобы выйти на лёд. Ты дала мне этот шанс. Теперь я даю тебе.
Через неделю мы начинаем работать над новой программой. Елена приносит диски, ставит в старый плеер, который я не видела со времён маминых кассет. Музыка заполняет лёд, стены, воздух. «Времена года» Вивальди. Зимняя часть.
— Зима — это время, когда всё замирает, — голос тихий. — Чтобы потом возродиться.
Смотрю на Максима. Он кивает.
— Это про нас.
— Это про нас.
Работаем каждый день. Елена не даёт расслабляться. Показывает, как держать спину, как распределять вес, как дышать. Максим слушает, не перечит. Впервые я вижу его учеником, а не лидером. Он доверяет ей. Она не подводит.
Через две недели после начала тренировок в раздевалку заходит Диана. В руках конверт, лицо взволнованное.
— Это вам. Приглашение на международный турнир в Канаде.
Беру, вскрываю. Бумага плотная, герб, печать. Читаю вслух:
— «Приглашаются пары, показавшие лучшие результаты в отборочных соревнованиях. Валерия Соболева и Максим Воронцов».
Смотрю на него. Он смотрит на меня.
— Это наш шанс.
— Наш шанс.
Диана мнётся у двери.
— Там ещё кое-что.
— Что?
— В списке участников Алиса. С новым партнёром. Она тоже едет.
Внутри всё сжимается. Максим берёт письмо, читает, потом смотрит на меня.
— Боишься?
— Нет. — Голос твёрдый. — Она не та, кого я боялась. Теперь я другая.
— Тогда собираем вещи. Завтра вылетаем.
Елена стоит в дверях, опираясь на трость. Улыбается.
— Я лечу с вами. Кто-то же должен следить, чтобы вы не расслаблялись.
Диана смеётся. Я тоже.
Вечером не сплю. Смотрю на новые коньки, на лезвия, которые блестят в темноте. Канада. Первый турнир после скандала, после травмы, после всего. Алиса будет там. Я не боюсь. Я готова.
В столовую захожу, когда там уже никого нет. Свет выключен, только лампы над раздачей горят ровным жёлтым, пластиковые столы пустые, стулья задвинуты. На стойке остывает кофе, пахнет корицей и молоком. Хотела взять чай, но замираю у входа. В дальнем углу, у окна, сидит Алиса. Одна. Перед ней тарелка с нетронутой едой, руки на коленях, взгляд в пустоту. Я не видела её с того дня, как уехала на операцию. Говорили, что отец забрал её, что она в другой академии, что больше не вернётся. Она вернулась. Или её вернули. Не знаю. Стою, смотрю. Она поднимает голову. Взгляд тусклый, лицо бледное, волосы не уложены, висят просто так, без пучка. Не та Алиса, что в первый день. Не та, что смеялась на лестнице. Не та, что бросала сок.
— Ты пришла, — голос тихий, ровный.
— Пришла.
— Садись.
Не двигаюсь. Она усмехается. Коротко, сухо, без злости.
— Боишься?
— Нет.
— Зря. Мне нечем тебе угрожать.
Сажусь напротив. Стол между нами холодный, пластиковый, на нём разводы от недопитого чая. Алиса смотрит на свои руки, на пальцы, которые когда-то держали телефон, чтобы сфоткать мои коньки. Сейчас они просто лежат на коленях, неподвижные, бледные.
— Я знаю, что ты меня ненавидишь, — голос глухой. — Я хочу, чтобы ты знала: я была не права.
Молчу. Жду. Она поднимает глаза.
— Отец потерял контракты после твоей статьи. Все, кто с ним работал, отказались. Спонсоры ушли. Теперь у нас ничего нет. Академию я больше не потяну. Уезжаю после турнира.
— Куда?
— Не знаю. В какой-нибудь маленький город. Буду работать тренером в детской школе. Если возьмут.
Смотрю на неё. В её глазах — пустота. Не злость, не обида. Усталость.
— Я была жестокой, потому что боялась стать никем, — голос срывается. — А стала никем, потому что была жестокой.
Внутри всё сжимается. Я помню её смех на лестнице. Помню, как она пинала мою форму. Помню слово «мусор» на лезвии. Не простила. Не смогу. Но и добивать не хочу.
— Я не хочу, чтобы ты проиграла, — голос ровный. — Я хочу, чтобы ты поняла: можно побеждать без унижения других.
Она смотрит долго. Потом кивает. Медленно встаёт, опираясь руками о стол.
— Ты сильнее меня, — голос тихий. — Не на льду. В жизни.
— Я знаю.
— Наглая, — усмехается. Впервые за весь разговор. Не зло, не колко. Просто так.
Уходит. Я смотрю ей вслед. В дверях она останавливается, не оборачивается.
— Удачи в Канаде.
— Удачи тебе.
Дверь закрывается. Я сижу одна в пустой столовой, смотрю на её нетронутую тарелку, на чай, который остыл. Выхожу в коридор. Максим ждёт у стены, прислонившись плечом к косяку. Руки в карманах, лицо спокойное.
— Видел, — говорит.
— Видел.
— Ты простила её?
Качаю головой.
— Нет. Не простила.
— Тогда зачем?
Смотрю на него. В его глазах — вопрос, в котором нет осуждения.
— Я не хочу быть такой, как она, — говорю. — Не хочу тратить силы на ненависть. Я хочу быть сильнее.
Он кивает. Берёт за руку, ведёт к выходу.
— Пойдём. Завтра летим.
Ночью не сплю. Лежу на своей койке, смотрю в потолок. В голове прокручиваю завтрашний день: аэропорт, самолёт, новый город, новый лёд. Елена будет рядом, Диана тоже. Саша звонил, сказал, что будет болеть из далека. Мать написала: «Ты справишься». Смотрю на новые коньки, которые стоят у изголовья. Лезвия блестят, кожа белая. Завтра они коснутся льда в Торонто. Я готова. Диана дышит ровно, спит. Я закрываю глаза. Завтра начинается новое.
Самолёт идёт на посадку, и уши закладывает так, что мир становится ватным, глухим. Смотрю в иллюминатор — внизу озеро, серое, бескрайнее, берег теряется в дымке. Торонто. Я никогда здесь не была. За спиной кто-то смеётся, стюардесса проходит с мусором, пахнет кофе и пластиком. Максим рядом, листает планшет, показывает что-то Елене. Диана спит, уронив голову мне на плечо. Я не двигаюсь, смотрю, как город приближается, как появляются дома, дороги, мосты. Чужой, далёкий, холодный. Но лёд здесь такой же. Я знаю.
Выходим из самолёта. Воздух другой — не морозный, а сырой, холод пробирает до костей. Небо низкое, серое, облака висят так близко, что, кажется, можно достать рукой. Елена опирается на трость, щурится, смотрит по сторонам. Диана зябко кутается в куртку. Максим подхватывает сумки, и мы идём к выходу. За стеклянными дверями — автобус, табличка с названием турнира, встречающие с микрофонами. Я не смотрю на них. Я смотрю вперёд.
В гостинице нас селят в отдельное крыло. Организаторы знают. Кто-то постарался, чтобы мы не сталкивались с лишними взглядами, лишними вопросами. Диана осматривает номер, трогает шторы, выглядывает в окно. Елена садится в кресло, вытягивает больную ногу. Максим стоит у двери, ждёт, пока я пройду.
— Нравится?
— Слишком чисто, — говорю. — Слишком правильно.
— Привыкнешь.
— Не хочу привыкать.
Он усмехается. Берёт мою сумку, заносит в комнату.
Первая тренировка на основном льду. Арена огромная, купол уходит вверх, свет льётся ровный, белый, без теней. Трибуны пустые, но я чувствую их — завтра они заполнятся. Лёд идеальный, ровный, скользкий. Ступаю на него, и внутри всё замирает. Не страх. Предвкушение.
Максим рядом, разминается, делает круг. Елена стоит у бортика, смотрит, не отрываясь. Диана на трибуне, одна, но я знаю — она здесь. Выхожу на центр. Прыжок. Отталкивание, ось, вращение. Приземление. Колено слушается. Ещё прыжок. Ещё. Тело разогревается, мышцы работают, дыхание становится ровным. Максим подъезжает, встаёт напротив.
— Как колено?
— Не чувствую.
— Это хорошо?
— Это значит, что я не боюсь.
— Всегда боялась.
— Нет, — смотрю на него. — Я боялась проиграть. Теперь — нет.
Он протягивает руку. Берусь. Мы катаемся вместе, просто круги, без программы, без музыки. Лезвия режут лёд, звук разносится по пустым трибунам. Я чувствую его дыхание, его ритм. Мы снова вместе. На льду. Всё остальное не важно.
После тренировки, уже в раздевалке, Диана забегает запыхавшаяся, глаза блестят.
— Жеребьёвка завтра утром. Вы в первой разминке.
— Кто ещё?
— Пары из США, Японии, Франции. И Алиса.
Внутри всё сжимается, но я не показываю. Диана смотрит, ждёт.
— И что?
— Ты не боишься?
— Нет.
— Врёшь?
— Немного. Но это не важно.
Вечером сижу на кровати, смотрю на коньки. Новые, белые, лезвия блестят. Максим принёс их перед отъездом, положил на тумбочку, не сказал ни слова. Завтра они коснутся льда. Завтра всё начнётся. В дверь стучат.
— Можно?
Елена входит, садится рядом. Молчит. Потом говорит:
— Я тоже боялась перед первым турниром после травмы.
— И что?
— Вышла на лёд. Сделала прыжок. Упала. Встала. Сделала ещё раз.
— И выиграли?
— Нет, — она улыбается. — Но я поняла, что могу. Что страх не убивает. Он просто есть. С ним можно жить.
Смотрю на неё. В её глазах — то, что я видела у своей матери. И что-то ещё. Своё.
— Завтра я выйду на лёд, — говорю.
— Знаю.
— И не упаду.
— Упадёшь, — она встаёт, гладит меня по голове. — Но встанешь. Это главное.
Дверь закрывается. Я остаюсь одна. Завтра — жеребьёвка. Завтра — первая разминка. Завтра я выйду на лёд.
ГЛАВА 11. МЕЖДУНАРОДНЫЙ СТАРТ
Четыре утра. Торонто ещё спит. За окном гостиницы только редкие огни — жёлтые точки, рассыпанные по темноте, далеко внизу шоссе гудит, машины проносятся невидимыми тенями. Лежу на спине, смотрю в потолок. Там, на белой гладкой поверхности, проекция программы. Каждый прыжок, каждое движение, каждое дыхание. Первый аккорд — плечи расправлены, голова чуть назад, левая нога на ребре. Поддержка — его руки на талии, пальцы чуть сжимают, я лечу. Каскад — отталкивание, ось, вращение, приземление. Снова. Снова. Сбиваюсь на дорожке шагов — ноги путаются, я не успеваю за музыкой. Возвращаюсь к началу. Тело помнит, но страх — липкий, холодный — не отпускает.
Пальцы вцепляются в край одеяла, дыхание перехватывает. Телефон на тумбочке мигает. Тянусь, беру. Экран режет глаза. Максим: «Спи. Ты готова». Улыбаюсь в темноту, но сон не идёт. Ворочаюсь, простыня сбивается, ноги зябнут. Смотрю на часы: половина пятого. Ещё два часа до подъёма. Два часа до того, как всё начнётся.
В половине седьмого сдаюсь. Сползаю с кровати, ступни касаются ворсистого ковролина — мягко, тепло. Колено ноет — от погоды, от напряжения, от того, что я слишком долго лежала. Разминаю, сгибаю-разгибаю, чувствую, как сустав хрустит, как мышцы тянутся. Иду в душ. Вода горячая, пар запотевает зеркала, стекает каплями, размывает моё отражение.
Смотрю на себя сквозь влажную пелену. Лицо бледное, под глазами тени — не спала, и это видно. Но глаза другие. Не те, что смотрели на меня из зеркала в малом корпусе год назад. Тогда я боялась. Боялась каждого шага, каждого взгляда, каждого слова «стипендиатка». Сейчас — нет. Сейчас я знаю, кто я. Вода остывает, я выхожу, вытираюсь, натягиваю форму. Ткань мягкая, ложится по телу, не жмёт, не колется. Темно-синяя, как лёд в сумерках.
На завтраке внизу уже шумно. Длинные столы, пластиковые подносы, запах кофе и тостов. Спортсмены в форме разных сборных, тренеры с планшетами, кто-то пьёт американо, нервно постукивая пальцами по кружке, кто-то намазывает джем на хлеб, не глядя. Диана ждёт за столиком у окна. Перед ней две тарелки, две кружки. Я сажусь напротив, смотрю на неё. Она изменилась. Не та, что пряталась в углу с книгой. Спина прямая, взгляд спокойный.
— Видела? — спрашивает, пододвигая чай.
— Кого?
— Алису. В коридоре, когда я спускалась. Стояла у лифта, ждала, пока двери закроются. Выглядит… потерянной.
Смотрю в окно. Внизу город просыпается, машины, автобусы, люди. Где-то там, в этом чужом городе, она тоже готовится. К своему бою.
— У неё сейчас свой бой, — говорю. — У нас — свой.
Диана кивает. Молча пьём чай. Чай горячий, с мёдом, он оставляет на губах сладость. Но я почти не чувствую вкуса.
В раздевалке пахнет дезинфекцией и новой формой. Вешалки с номерами, ковролин серый, мягкий, лампы горят ровно, без мерцания. Моё место у окна. Достаю форму. Тёмно-синяя, ткань мягкая, ложится по телу. Максим подарил перед отъездом, сказал: «Это цвет льда». Я не спрашивала, что это значит. Надеваю. Молнию застёгиваю медленно, чувствую, как ткань обтягивает плечи, грудь, бёдра.
Смотрю в зеркало. Оттуда смотрит не та девочка, которая приехала в Академию с одним чемоданом и штопаной курткой. Не та, которую травили на лестнице. Другая. Спокойная. Готовая.
Коньки стоят на скамейке. Новые, белые, кожа мягкая, лезвия блестят. На левом, там, где раньше была царапина, теперь только гладкий металл. Провожу пальцем — холодно, скользко. Шнурки затягиваю туго, до хруста в пальцах. Нога входит плотно, как влитая. Колено слушается, не болит. Встаю, делаю шаг. Лезвия цокают по пластиковому полу. В дверь стучат.
— Можно?
Елена входит, опираясь на трость. Лицо бледное, под глазами тени — она тоже не спала. Но глаза спокойные, твёрдые. Подходит, смотрит на меня, на форму, на коньки. Молчит. Потом говорит:
— Я буду за бортиком. Ты не одна.
— Знаю.
Обнимаю её. Впервые. Плечи худые, острые, трость упирается в пол, я чувствую её напряжение. Она замирает на секунду, потом обнимает в ответ. Крепко.
— Я так долго ждала этого момента, — шепчет.
— Я тоже.
Отстраняюсь. На её глазах слёзы, но она улыбается.
Максим ждёт у выхода. В идеальном костюме, чёрном, волосы уложены. Но я вижу — он нервничает. Пальцы сжимают лямку сумки, желваки играют под кожей, дыхание частое. Подхожу, беру за руку. Пальцы холодные, но он сжимает мою ладонь в ответ.
— Покажем им, кто мы есть.
— Обязательно.
Объявляют первую разминку. Выходим на лёд. Свет бьёт в глаза, трибуны полны — люди, флаги, камеры. Гул голосов, кто-то кричит моё имя, я не разбираю. В первом ряду журналисты, те, что писали о скандале. Я вижу их лица, но не смотрю. Смотрю на лёд. Он ждёт. Скользкий, белый, ровный. Чувствую его под лезвиями, он пружинит, отталкивает. Я делаю круг. Второй. Третий. Тело разогревается, мышцы работают, колено слушается. Максим рядом, я слышу его движение, его дыхание. Мы синхронны. Всё остальное не важно.
Объявляют наш выход. Я слышу своё имя, оно разносится под куполом, бьётся о стёкла, о пластик кресел. Выхожу на лёд. Свет заливает арену, я щурюсь, но не отвожу взгляда. Трибуны полны — люди, флаги, камеры. Кто-то свистит, кто-то кричит, я не разбираю слов. Максим рядом, его рука на моей спине. Мы выезжаем на центр. Лёд под коньками скользкий, упругий, я чувствую каждую его молекулу, каждое движение лезвия. Становлюсь в стартовую позу. Руки подняты, голова чуть назад, левая нога на ребре, правая сзади. Замираю. Тишина давит на уши, я слышу, как колотится сердце, как кровь шумит в висках, как где-то далеко скрипнуло кресло. Секунда. Две. Три.
Первый аккорд — «Зима» Вивальди. Музыка проходит сквозь меня, заполняет лёгкие, грудь, голову. Начинаю движение. Руки сами поднимаются, тело само ведёт, я не думаю — просто чувствую. Лёд скользит под коньками, как старый друг, который помнит каждое моё падение, каждое утро на замёрзшей реке, каждую ночь на пустом катке. Он принимает меня. Я чувствую, как лезвия режут поверхность, как лёд отталкивает, дарит скорость.
Первый прыжок — каскад. Тройной флип. Отталкиваюсь левой, нога толкает, тело уходит вверх. Ось держу ровно, вращаюсь. Считаю обороты: раз, два, три. Приземление. Лезвие режет лёд ровно, без скольжения. Чисто. Зал выдыхает — сотни людей выдыхают одновременно, я слышу этот звук, он накрывает меня, но не давит. Второй прыжок — тройной риттбергер. Тот самый, которым я доказала, что я не мусор. Вхожу в него с той же злостью, с той же яростью, что и в первый день на малом катке. Отталкивание, ось, вращение. Приземление. Чисто. Лёд слушается.
Поддержка. Максим поднимает меня, я лечу, руки расправлены, как крылья. В зале тишина — на секунду, на две. Потом вздох. Я чувствую его руки на талии, его дыхание, его силу. Он держит меня так, словно я невесома, словно я — его. Я доверяюсь, расслабляю плечи, позволяю ему вести. Он опускает меня медленно, плавно, будто я хрустальная. Лезвия касаются льда, я выезжаю, не теряя равновесия.
Финальная дорожка шагов. Иду на пределе, ноги гудят, мышцы горят, дыхание сбивается. Но я не сбавляю. Каждое движение — как удар, каждый шаг — как крик. Я помню каждую ночь, когда каталась одна, помню, как лёд трещал под коньками, как синие лампы горели ровно, без мерцания. Помню, как он смотрел на меня впервые — с презрением, с ненавистью. Помню, как его взгляд изменился. Всё это в каждом шаге, в каждом повороте.
Заканчиваем точно в такт музыке. Я в его руках, наши лица рядом. Музыка затихает, последняя нота повисает в воздухе, тает. Тишина — на секунду, на две. Потом зал взрывается. Аплодисменты бьют по ушам, люди встают, кто-то свистит, кто-то кричит.
Слышу своё имя, оно летит отовсюду, бьётся о стёкла, о лёд, об меня. Смотрю на табло. Цифры прыгают, складываются. 82.34. Временное первое место. Не верю. Максим обнимает, крепко, так, что трудно дышать. Чувствую, как он дрожит. От напряжения, от облегчения, от всего сразу.
— Мы сделали это, — голос хриплый, в самое ухо.
— Мы только начали.
Сходим со льда. Диана ждёт у бортика, лицо мокрое, глаза красные. Молчит, только сжимает мою руку. Елена стоит чуть поодаль, опирается на трость, улыбается. В микст-зоне журналисты толпятся, микрофоны тянутся, камеры направлены. Я не слышу вопросов, только отдельные слова: скандал, возвращение, лицензия. Смотрю прямо в камеру. Вижу своё отражение в чёрном объективе — бледное, уставшее, но спокойное.
— Вы не боитесь, что завтра всё может измениться? — голос из толпы, женский, с акцентом.
— Боюсь, — говорю. — Но страх — это не враг. Это топливо. Я научилась его использовать.
Кто-то аплодирует. Максим улыбается, его рука на моей спине. Мы выходим из микст-зоны. За стенами арены темно, ветер стих, небо прояснилось, звёзды высыпали мелкие, колючие. Садимся в автобус, он берёт меня за руку. Пальцы тёплые, сухие. Завтра произвольная. Завтра всё решится. Но сейчас — этот момент. Его рука, его улыбка, наш лёд. Закрываю глаза. В голове всё ещё музыка, всё ещё лёд под коньками. Он не отпускает. Я не отпускаю.
