Тренер смотрит на меня долго. Потом кивает.
— Это единственный способ. — Берёт очки, надевает, смотрит поверх оправы. — Тогда работайте. У вас две недели.
Начинаем тренироваться с удвоенной силой. Елена ставит новую программу — максимальная сложность, поддержки, которые никто не делал, прыжки, которые раньше казались невозможными. Колено выдерживает, но страх остаётся. Каждое утро, когда затягиваю шнурки, пальцы чуть дрожат. Вхожу в прыжок — сердце колотится. Но я дышу. Я делаю. Я не останавливаюсь.
За неделю до отбора приходит письмо. Конверт плотный, бумага дорогая, с золотым тиснением. Адрес от руки — знакомый почерк. Его. Отец Максима. Разрываю, внутри лист, ровные строчки, без единой помарки. Читаю. «Ты думаешь, что выиграла. Но я не проигрываю. У тебя есть неделя, чтобы исчезнуть. Иначе твоя мать поплатится. Ты знаешь, я умею держать слово». Смотрю на строчки, на подпись, на герб в углу. Пальцы не дрожат. Убираю письмо в карман. Завтра скажу Максиму. Завтра будем решать. Сегодня — тренировка.
Показываю письмо Максиму на следующий день. Мы сидим в раздевалке на скамейке, пластик холодный, жёсткий. Лампы мерцают, стены бледно-зелёные, в углу шкафчик с открытой дверцей. Он читает, лицо бледнеет, челюсть сжимается так, что желваки играют под кожей. Кулаки сжаты, костяшки белые, пальцы впиваются в бумагу, она мнётся, трещит. Встаёт, ходит по комнате, шаги гулкие, тяжёлые, отдаются эхом от бетонных стен.
— Я убью его, — голос глухой, чужой, не его. Я не узнаю этот голос. — Клянусь, я убью его. Если он тронет твою мать, если он ещё раз…
— Нет, — встаю, беру за руку. Пальцы холодные, сжимаю крепко. — Мы не станем такими, как он. Мы не опустимся до его уровня.
— Он трогает твою семью! Он угрожает твоей матери! Он уже отправил её в больницу!
— Поэтому мы не должны играть по его правилам. — Смотрю в глаза. — Если мы сейчас ответим тем же, мы ничем не будем отличаться от него.
— А если она умрёт? — голос срывается. — Если он добьётся своего?
— Не добьётся.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что я не позволю.
Он смотрит на меня долго. Потом кивает. Садится, прячет лицо в ладонях. Плечи дрожат. Сажусь рядом, обнимаю. Чувствую, как бьётся его сердце — часто, неровно. Молчим. Вентиляция гудит, лампы мерцают.
Звоню матери. Гудки. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Сброс. Набираю соседку, тётю Веру из тридцать пятой квартиры. Она отвечает сразу, голос взволнованный, срывается.
— Лера? Слава богу, ты позвонила. Твою мать увезли в больницу. Сердечный приступ. Скорая приехала через десять минут, но она была без сознания. Я сидела с ней, пили чай, она вдруг побледнела, схватилась за сердце и упала.
Внутри всё обрывается. Телефон выскальзывает из рук, падает на пол, глухой удар. Максим поднимает, смотрит на меня. Лицо белое, глаза чёрные.
— Что?
— Мать в больнице. Сердечный приступ. Это он.
— Я знаю.
В это же время в своём офисе отец Максима сидит в кожаном кресле, смотрит на человека в тёмной форме. Тот стоит перед столом, руки за спиной, лицо без выражения. За окном снег, низкое небо. На столе стакан с водой, не тронутый.
— В больнице она?
— Да. Врачи говорят, состояние стабильное, но слабое. Ещё один приступ — и она не выкарабкается.
— Этого достаточно. — Он снимает очки, протирает стёкла белой тканью. — Она должна исчезнуть до отбора. Сделайте это тихо. — Пауза. — Без шума. Никаких следов.
Человек кивает, выходит. Дверь закрывается бесшумно.
Еду в больницу одна. Максим рвётся со мной, спорит, кричит, я стою на своём. «Ты нужен здесь. На тренировке. Если мы оба пропадём, они заподозрят. Ты должен быть на льду. Должен кататься. Ради нас. Ради неё». Он не соглашается, я повторяю. Потом сжимает кулаки, кивает. Выхожу, сажусь в такси. Город серый, низкое небо, снег с дождём. Смотрю в окно, не вижу ничего. Дворники скребут по стеклу, монотонно, тяжело. Водитель что-то говорит, я не слышу.
В больнице пахнет лекарствами и дезинфекцией. Коридоры длинные, лампы горят ровно, пол кафельный, скользкий. У палаты матери — охранник. Широкий, в форме, лицо без выражения, руки за спиной.
— Только родственники.
— Я её дочь.
— Не положено.
— Я сказала — я её дочь!
Пытаюсь пройти, он преграждает путь рукой. Широкая ладонь, мозолистые пальцы.
— Не положено, — повторяет, не глядя на меня.
Из лифта выходит Елена. Опирается на трость, лицо бледное, но глаза спокойные, твёрдые. Подходит, смотрит на охранника. Трость стучит по кафелю.
— Я адвокат этой семьи, — голос твёрдый, не дрожит. — У вас есть три минуты, чтобы пустить девушку. Иначе я подам в суд на больницу за воспрепятствование допуску законного представителя пациента. У меня есть связи в прокуратуре. Хотите проверить?
Охранник смотрит на неё, на меня. Отступает. Захожу. Мать лежит на койке, бледная, худая, под глазами тени, синие круги. Вокруг капельницы, трубки, монитор пикает, показывает пульс. Увидела меня, улыбнулась слабой улыбкой. Я беру её за руку, пальцы холодные, тонкие, костяшки выступают. Кожа сухая, шершавая.
— Я знаю, что случилось, — голос тихий, почти шёпот. — Не волнуйся. Я сильная. Я выдержу.
— Мам…
— Не плачь, — шепчет. — Ты справишься. Ты всегда справлялась.
Плачу. Сжимаю её руку. Капельница капает, монотонно, тяжело. Монитор пикает. Я сижу, смотрю на неё. Она закрывает глаза, дышит ровно. Спокойно. Я не отпускаю.
Два дня сижу у постели матери. Палата общая, на четверых, но соседок нет — только мать, капельницы, мониторы. За окном серое небо, снег падает ровно, без ветра. Я смотрю на её лицо — бледное, осунувшееся, под глазами синие круги. Волосы редкие, седые, разметались по подушке. Губы сухие, потрескались. Она спит, дышит ровно, но я слышу каждый вдох — тяжёлый, с хрипотцой. Рука её лежит поверх одеяла, я держу её, пальцы холодные, тонкие, костяшки выступают. Капельница капает, монотонно, тяжело. Монитор пикает, показывает пульс — слабый, неровный.
В голове прокручиваю варианты. Если я продолжу, если поеду на отбор, если выиграю — он может сделать с ней что-то ещё. Следующий удар может быть последним. Врач сказал: «Сердце слабое. Ещё один приступ — не выдержит». Слова висят в воздухе, тяжёлые, холодные.
Почти готова сдаться. Взять телефон, позвонить ему, сказать: «Я ухожу. Только не трогайте её». Пальцы тянутся к телефону, лежащему на тумбочке, замирают. Экран горит, на нём сообщение от Максима: «Держись». Не отвечаю. Смотрю на мать, на её руки, на шрам на запястье — порезалась стеклом, когда мыли окна, мне было десять. Тогда она смеялась, говорила: «Ничего, дочка, заживёт». Сейчас не смеётся. Сейчас она спит, и я боюсь, что она не проснётся.
Она открывает глаза. Медленно, веки тяжело поднимаются. Смотрит на меня долго, пристально. В её глазах — туман, но я вижу — она здесь. Она со мной. Берёт меня за руку, пальцы холодные, но сжимают крепко, неожиданно сильно.
— Я знаю, что ты думаешь, — голос тихий, хриплый, но твёрдый. — Не смей.
— Мам…
— Если ты сдашься сейчас, он победит. А я не хочу, чтобы моя дочь жила в мире, где такие люди побеждают.
— Но ты…
— Я выдержу. Я всегда выдерживала. И ты выдержишь.
Смотрю на неё. В её глазах — то, что я видела в детстве, когда она учила меня кататься на замёрзшей реке. Сила. Та, которая не сломалась. Та, которая не сломается. Она сжимает мою руку, пальцы дрожат, но взгляд не отпускает.
— Ты моя дочь, — продолжает. — Ты из нашего рода. Мы не сдаёмся.
Возвращаюсь в Академию. Выхожу из такси, снег хрустит под ногами, ветер бьёт в лицо, щиплет щёки, забивается под куртку. Максим ждёт у ворот, лицо бледное, глаза красные, волосы растрёпаны — не спал, ждал. Обнимает, не отпускает долго. Пахнет хвоей и холодом, пальцы впиваются в спину через ткань куртки.
— Я нашёл способ, — голос глухой, в плечо. — Мы не будем играть по его правилам.
— Какой?
— Сделаем программу заявлением. Покажем всем, кто мы. А после отбора ты дашь интервью. Расскажешь про угрозы. Про его человека в больнице. Про письма.
— Он уничтожит меня.
— Он уже пытался. Не уничтожил.
Идём к тренеру. Кабинет на втором этаже, дверь из матового стекла. Стучим, входим. Олег Николаевич поднимает глаза от планшета, смотрит на нас. На столе остывший кофе, ручка с обгрызанным колпачком. В комнате пахнет бумагой и табаком.
— У нас есть план, — говорю.
Выслушивает, не перебивая. Молчит. Снимает очки, трёт переносицу. Смотрит в окно, на сосны, на снег.
— Это рискованно.
— Всё, что мы делали, было рискованно.
— Если вы провалитесь, вас выгонят. Обоих. Навсегда.
— Не провалимся.
Молчит. Долго. Потом кивает.
— Делайте.
Звоню Саше. Он отвечает сразу, голос встревоженный.
— Случилось что-то?
— Нужна помощь. Свяжись с журналистом, который писал первую статью. Пусть будет готов. Если со мной что-то случится — история выйдет. Видео, письма, всё.
— Понял. Ты уверена?
— Да.
— Тогда держись. Я сделаю.
Сбрасываю. Накануне отбора не сплю. Лежу на койке, смотрю в потолок. Диана дышит ровно, спит. Смотрю на кольцо, на кулон, на старые коньки, которые стоят в углу. Они видели всё. Мои падения, мои победы, мои слёзы.
Выхожу на лёд под свет прожекторов. Он бьёт в глаза, я щурюсь, но не отвожу взгляда. Трибуны гудят, тысячи людей, флаги, камеры. В первом ряду — отец Максима. Вижу его боковым зрением, чувствую взгляд. Не смотрю. Смотрю на лёд. Он ровный, белый, скользкий. Сегодня он будет слушаться.
Максим рядом, беру его за руку. Пальцы холодные, но сжимает крепко.
— Смотри на лёд, — шепчет.
— Смотрю.
Разминка. Делаю круг, второй. Тело разогревается, мышцы тянутся, колено слушается. Пробую прыжок — тройной флип. Чисто. Ещё один. Чисто. Лёд принимает, не подводит.
В ложе отец Максима наклоняется к главе федерации, что-то шепчет. Тот кивает, но смотрит на лёд. Не на него.
Короткая программа. Музыка начинается, и я перестаю существовать. Прыжки — отталкивание, ось, вращение, приземление. Чисто. Дорожка шагов — ноги сами идут. Поддержка — его руки, его дыхание. Зал аплодирует. Судьи ставят высокие баллы.
Отец Максима сидит неподвижно, лицо каменное. Рядом с ним человек в тёмном костюме что-то записывает в блокнот.
Произвольная программа. Выходим на лёд. Я смотрю на Максима. В его глазах — всё, что мы пережили. Первая ночь на катке, когда я сказала ему про корпус. Его злость, потом удивление, потом странная тишина. Первое перемирие в столовой, когда он сел напротив и поставил тарелку с едой. Его улыбка на ночных тренировках, когда у него наконец получился тулуп. Первый поцелуй на синем льду, лёгкий, почти невесомый.
Музыка начинается. Первый аккорд — «Зима» Вивальди. Вкладываю в каждое движение всё. Боль, когда меня подрезали на малом катке и я лежала, смотрела в серый лёд, сжимала зубы. Страх, когда свет бил в глаза на комиссии, и я не знала, поверят мне или нет. Ненависть, когда он смотрел на меня поверх очков и говорил о моей матери как о вещи. Надежду, когда Диана дала ключ от катка, и я вышла на лёд ночью, одна. Любовь, когда он поцеловал меня впервые.
Каскад из трёх прыжков. Вхожу в первый. Отталкивание, ось, вращение. Приземление. Чисто. Второй. Чисто. Третий — тройной риттбергер. Вхожу с той же яростью, что и в первый день на малом катке. Отталкивание, ось, вращение. Лёд чуть подводит — вязкий, тяжёлый, нога уходит вниз. Группируюсь, добираю вращение. Приземление. Чисто.
В зале кричат. Я не слышу. Только музыка, только лёд, только он.
Финальная поддержка. Максим поднимает меня на одной руке. Я держу равновесие, руки расправлены, как крылья. Смотрю в зал. Вижу мать — она приехала из больницы, сидит с Еленой, бледная, но улыбается. Вижу Диану — она кричит, плачет, машет плакатом. Вижу Сашу — стоит, сжимает кулаки, сломанный зуб блестит. Вижу тренера — у бортика, в старомодном свитере, кивает.
Отец Максима сидит неподвижно. Его лицо не меняется. Но я вижу, как его пальцы сжимают подлокотник кресла.
Опускаюсь. Музыка затихает. Зал встаёт. Аплодисменты не стихают.
Смотрю на табло. Цифры прыгают, складываются. Рекордные баллы.
Максим обнимает, крепко. Я чувствую, как он дрожит.
— Мы сделали это.
— Сделали.
Схожу со льда. Ноги дрожат, колено пульсирует. Диана бросается к бортику, сжимает мою руку, не говорит ни слова — только плачет. Елена кивает, улыбается.
Отец Максима встаёт. Смотрит на нас долго. Потом разворачивается, уходит. Не оглядывается. Человек в тёмном костюме за ним.
Подходит глава федерации, пожимает руку Максиму, потом мне.
— Поздравляю. Вы в сборной.
Киваю. Не могу говорить.
В раздевалке сижу на скамейке, смотрю на свои коньки. Старые, потёртые, с царапиной на левом лезвии. Они вывели меня сюда. Они помнят всё. Я помню всё.
Максим заходит, садится рядом, берёт за руку. Молчим.
— Что теперь? — спрашивает.
— Теперь Олимпиада.
— Боишься?
— Нет, — смотрю на него, он улыбается. — Я уже ничего не боюсь.
Вечер после отбора. Каток пуст. Синие аварийные лампы горят ровно, без мерцания. Лёд блестит, в стеклянном куполе отражаются наши тени. Сижу на трибуне, смотрю вниз. Максим рядом, локти на коленях, смотрит на свои руки. Вентиляция гудит где-то под трибунами, лёд трещит, оседает. За стенами ветер качает сосны, иголки скребут по стёклам.
— Отец улетел, — голос тихий, почти шёпот. — В Швейцарию. Говорят, навсегда.
— Он всё равно останется с тобой. В твоей памяти.
— Думаешь, это когда-нибудь перестанет болеть?
— Не знаю. Но со временем станет легче.
Смотрю на лёд. Белый, ровный, скользкий. Здесь я упала в первый раз, когда меня подрезали на разминке. Лёд был серым, с трещинами. А этот — идеальный. Но он тот же. Он помнит.
— Не чувствую облегчения, — говорю. — Только пустоту.
— Это нормально, — он берёт меня за руку, сжимает. — Когда долго борешься, а потом всё заканчивается, внутри образуется дыра. Она заполнится. Со временем.
— Ты веришь в это?
— Пытаюсь.
— Я тоже.
Смотрю на кольцо. Серебряный конёк блестит на пальце.
— Я выйду за тебя замуж. После Олимпиады.
— Когда мы завоюем золото?
— Если завоюем.
— А если нет?
— Всё равно выйду. Золото не главное.
Улыбается. Встаёт, тянет за руку.
— Идём. Там ждут.
Выходим из катка. У выхода останавливаюсь, оборачиваюсь. Лёд пустой, синие лампы горят, трибуны темнеют ступенями.
— Ты идёшь? — он держит дверь.
— Иду.
На улице темно. Сосны стоят чёрными стенами, ветер стих, небо чистое, звёзды мелкие, колючие. Снег скрипит под ногами. У входа — они. Мать опирается на Диану, лицо бледное, но глаза блестят. Елена с тростью, улыбается. Саша в худи сборной, сломанный зуб блестит. Тренер Олег Николаевич в старомодном свитере, руки скрещены. Стипендиаты с плакатами.
— Вы чего? — спрашиваю.
— Ждём вас, — Диана смеётся, вытирает слёзы. — Куда же вы без нас?
Мать подходит, обнимает. Плечи худые, руки дрожат, но она улыбается.
— Я горжусь тобой.
— Спасибо, мам.
— Ты не сдалась.
— Ты научила.
Беру мать под руку. Максим — Елену. Идём по улице. Снег скрипит, фонари горят жёлтым, в воздухе пахнет морозом и дымом из труб. Диана и Саша идут сзади, смеются, что-то обсуждают. Тренер шагает чуть поодаль, молчит. Стипендиаты расходятся по домам, машут на прощание.
— О чём думаешь? — спрашивает Максим.
— О том, что впереди Олимпиада. Новые тренировки. Новые падения.
— И новые победы.
— Возможно.
— Ты сомневаешься?
— Нет. Просто не загадываю.
Он сжимает мою руку. Идём дальше. Снег под ногами, его рука в моей, мать рядом, звёзды над головой.
ГЛАВА 15. ОЛИМПИЙСКАЯ КОМАНДА
Конференц-зал Федерации спорта заполнен до отказа. Пластиковые стулья расставлены ровными рядами, спинки касаются друг друга. Сажусь на своё место, сжимаю пальцы на коленях, чувствую, как ногти впиваются в ладони через тонкую ткань штанов. Рядом Максим, его рука на моей — сухая, горячая, сжимает. С другой стороны Диана, приехала как психолог сборной, но я знаю: она здесь ради меня. В зале шумно, переговариваются, шуршат бумагами, кто-то кашляет. В первом ряду чиновники в строгих костюмах, лица без выражения.
Глава Федерации выходит на сцену. В чёрном костюме, белой рубашке, галстук завязан идеальным узлом. В руках конверт из плотной бумаги. Тишина падает мгновенно — никто не дышит, не кашляет, не шевелится. Слышно, как гудит вентиляция под потолком, как скрипит стул под чьим-то весом. Он открывает конверт, медленно, будто специально растягивает секунды. Достаёт лист, поправляет очки, смотрит в зал.
— Первая пара, представляющая нашу страну на Олимпийских играх в Корее — чемпионы Европы Елена Волкова и Сергей Морозов.
Аплодисменты. Кто-то кричит, свистит, хлопает. Я сжимаю руку Максима, он отвечает. Плечо у него всё ещё болит, но он держится ровно, не показывает. Смотрю на сцену, не отвожу взгляда.
— Вторая пара — серебряные призёры прошлого чемпионата мира Анна Петрова и Илья Соколов.
Снова аплодисменты. В зале напряжение растёт, оно давит на плечи, на грудь, на горло. Осталось одно место. Одно. Глава делает паузу. Смотрит в зал, медленно переводит взгляд с одного лица на другое. Я чувствую, как сердце колотится, как кровь шумит в ушах, как пульс отдаётся в кончиках пальцев, в висках, в горле.
— Третья пара — Валерия Соболева и Максим Воронцов.
Зал взрывается. Не слышу аплодисментов — только шум в ушах, только стук сердца, только его рука, которая сжимает мою так, что костяшки хрустят. Максим обнимает, я утыкаюсь лицом ему в плечо. Пахнет хвоей и потом, ткань пиджака шершавая, прилипает к мокрым щекам. Слёзы текут, не вытираю. Кто-то хлопает по плечу, кто-то кричит поздравления, кто-то жмёт руку. Не различаю лиц.
Диана обнимает с другой стороны, шепчет: «Я говорила. Я говорила». Смеюсь сквозь слёзы.
После церемонии в холле толпа журналистов. Камеры, микрофоны, вспышки режут глаза. Ко мне подходит девушка в синем пиджаке, протягивает диктофон, красный огонёк мигает.
— Валерия, что вы чувствуете?
Смотрю на неё, на диктофон, на камеру за её плечом.
— Я чувствую, что все мои страхи были зря. Я здесь, я в команде. Сделаю всё, чтобы не подвести страну.
Она улыбается, благодарит, отходит. Я смотрю ей вслед.
Вечером возвращаюсь в Академию. Автобус подъезжает к воротам, и я вижу их. Стипендиаты выстроились в коридоре, человек двадцать, с плакатами. На одном крупно: «Лера, ты наша гордость». На другом: «Мы не мебель». Диана смеётся, показывает пальцем. Кто-то кричит: «Ура!» Аплодируют, хлопают в ладоши, звук бьётся о стены, разносится по этажу. Иду по коридору, они хлопают. Впервые в истории Академии стипендиат едет на Олимпиаду. Не знаю, куда девать глаза. Улыбаюсь. Машу. Внутри тепло.
Тренировки идут по десять часов в день. Утром встаю затемно, в пять, когда за окном ещё темно. Натягиваю форму, затягиваю шнурки, коньки в сумку. Коридоры пустые, лампы мерцают, пол бетонный, холодный. На катке уже горит свет — Елена пришла раньше, стоит у бортика, опирается на трость. Провожает взглядом, кивает.
Елена ставит новые поддержки. Рискованные, зрелищные, такие, которые никто не делал. Объясняет, показывает на себе. Трость отставляет в сторону, выходит на лёд без неё. Максим напрягается, смотрит, не отрываясь. Пальцы сжимают бортик, костяшки белые.
— Не бойся за меня, — говорит она.
— Я не боюсь.
— Боишься. Но это не страшно. Страшно — не пробовать.
Повторяем одну поддержку сорок раз. Я лечу вверх, держу равновесие, он ловит. На сорок первом срыв — я падаю на лёд, колено встречается с поверхностью, боль вспышкой от ноги до затылка. Максим подхватывает, не даёт удариться сильнее. Дышит тяжело, спрашивает: «Цела?». Киваю. Начинаем снова.
На пятой тренировке он падает. С поддержки. Срыв, рывок, я лечу вниз, успеваю сгруппироваться, но он подхватывает — и в этот момент плечо хрустит. Глухо, сухо. Я слышу этот звук, и внутри всё обрывается. Он бледнеет, сжимает зубы, не кричит. Съезжает к бортику, держится за плечо. Пот стекает по лицу, капает на лёд, замерзает мелкими шариками.
— Ничего, — голос хриплый. — Не в первый раз.
Врачи в медпункте щупают плечо, качают головами. Растяжение, как минимум. Нужен покой. Минимум неделя. Максим сидит на кушетке, смотрит в пол, кулаки сжаты, пальцы впиваются в ладони. Я рядом, держу за руку.
— Я подведу тебя, — голос глухой.
— Нет.
— Если не восстановлюсь…
— Восстановишься. Мы команда. Если ты не можешь, я сделаю это за нас двоих. Но ты будешь готов.
Он смотрит на меня. В его гладах — злость, страх, благодарность. Потом кивает.
Каждый день приношу ему лёд, мази, сижу рядом, когда он делает упражнения. Он злится, психует, швыряет вещи. Я не ухожу. Через пять дней выходит на лёд. Плечо зафиксировано эластичным бинтом, двигается осторожно, но катается. Подходит ко мне, берёт за руку.
— Осторожнее, — говорю.
— Постараюсь.
Тренер наблюдает с трибуны, потом спускается к бортику. В старомодном свитере с косами, лицо спокойное, но я вижу — он улыбается краем губ.
— Вы готовы. Но помните: Олимпиада — это не только техника. Это нервы. Вы должны быть спокойны, как лёд.
Киваю. Выхожу на центр. Максим рядом. Делаем поддержку. Получается.
За неделю до отлёта приходит письмо. Конверт без обратного адреса, почерк знакомый. Алиса. Разрываю, внутри открытка с видом её нового города, горы, снег, маленькие домики. «Я буду болеть за вас. Покажи им, кто такая Лера Соболева». Смотрю на строчки, на подпись. Прячу в карман.
Стеклянные двери аэропорта разъезжаются, пропуская внутрь холодный ветер с улицы. Он бьёт в лицо, щиплет щёки, забирается под воротник куртки. За спиной — стоянка такси, сигналы машин, голоса провожающих. Впереди — стойки регистрации, табло с рейсами, очередь из спортсменов в олимпийской форме. Я сжимаю ручку чемодана. Колесо заедает, я тяну сильнее, оно поддаётся, скрипит.
Рядом Максим. Его сумка через плечо, лицо спокойное, но я вижу — желваки играют. Пальцы сжимают лямку рюкзака так, что костяшки белеют. С другой стороны Диана, в руке маленький рюкзак, глаза блестят, на щеках румянец — волнуется, но держится. Елена опирается на трость, смотрит на сына, не отрываясь. Ветер с улицы треплет её седые волосы, она не поправляет.
Мать не смогла приехать. Вчера звонила, я слышала её голос — тихий, с хрипотцой. «Сердце шалит, врачи не пускают. Но я буду смотреть. Каждый прыжок». Я сжимала телефон, смотрела на фотографию на стене. Она улыбалась, но глаза были грустными. Обещала звонить каждый день. Она сказала: «Не надо каждый. Когда будет время. Я знаю, ты будешь занята». Я не спорила. Положила трубку, посидела на койке, сжавшись в комок. Диана обняла, ничего не сказала. Не нужно было.
Вокруг журналисты. Камеры, микрофоны, вспышки. Они окружили нас плотным кольцом, кто-то лезет с вопросом прямо в лицо, дышит перегаром и кофеином. Голоса накладываются, я не успеваю разобрать, кто что спрашивает. Свет прожекторов бьёт в глаза, я щурюсь, отворачиваюсь. Вижу свои руки — пальцы дрожат, ногти впиваются в ладони.
— Как вы готовились?
— Не боитесь ли вы конкуренции?
— Ваши отношения — это пиар или правда?
Максим делает шаг вперёд. Встаёт передо мной, загораживает от камер. Говорит, глядя прямо в объектив, не моргая:
— Это правда. И мы докажем это на льду.
Журналисты переглядываются. Кто-то свистит. Кто-то аплодирует. Первое публичное признание. Я сжимаю его руку. Пальцы у него холодные, но сжимает крепко. Чувствую, как его ладонь обхватывает мою, как большой палец гладит тыльную сторону.
В другом конце аэропорта, у выхода на лётное поле, стоит отец Максима. Я замечаю его краем глаза. В дорогом пальто, без галстука, седина на висках. Смотрит издалека, не подходит. Рядом с ним человек в тёмном костюме, что-то спрашивает. Отец кивает. Не оборачивается. Максим тоже его замечает. На секунду замирает, потом отворачивается. Берёт меня за руку, тянет к выходу на посадку.
— Идём.
— Идём.
Заходим в самолёт. Салон тесный, пахнет кожей и дезинфекцией, в воздухе висит запах чужого табака и духов. Ищем свои места, убираю сумку наверх, сажусь у окна. Максим рядом, Диана и Елена через проход. Смотрю в иллюминатор. Взлётная полоса мокрая, отражает серое небо. Механик в жилетке машет флажками, кто-то бежит с планшетом. Самолёт дрожит, начинает выруливать.
— Боишься? — спрашивает Максим.
— Нет. Просто волнуюсь.
— Я тоже.
Взлетаем. Смотрю вниз, на город, который становится маленьким. Дома — как спичечные коробки, река — блестящая лента, машины — муравьи. Потом облака закрывают всё, и остаётся только белое поле. Я откидываюсь на спинку кресла, закрываю глаза. В ушах шум двигателей, вибрация проходит через тело. Максим берёт меня за руку, пальцы переплетаются. Не отпускает.
