Олимпийская деревня встречает гулом. Спортсмены со всего мира, флаги, улыбки, напряжение. Выхожу из автобуса, и воздух бьёт в лицо — холодный, влажный, незнакомый. Пахнет выхлопными газами и чужой едой. Высокие здания, люди в форме разных сборных, кто-то смеётся, кто-то серьёзен. Китайцы в красном, американцы в синем, японцы в белом. Чувствую себя муравьём в огромном муравейнике. Рядом Максим, его рука на моей спине, пальцы чуть сжимают. Диана и Елена сзади, переговариваются, но я не разбираю слов.
Нас ведут к корпусу. Коридоры длинные, стены белые, под ногами ковролин глушит шаги. Комната на двоих. Небольшая, но чистая. Две кровати с белым постельным бельём, тумбочка между ними, настенная лампа с жёлтым абажуром, маленький шкаф-купе. Диана сразу начинает раскладывать вещи, я вешаю на стену фотографию матери. Смотрю на неё, на её улыбку, на руки, сложенные на коленях. Там, дома, она сейчас, наверное, пьёт чай, смотрит телевизор, ждёт новостей. Максим в соседнем блоке. Слышно, как он ходит, как открывает дверь, как разговаривает с Еленой.
Первая тренировка на олимпийском льду. Арена огромная, купол уходит вверх, свет льётся ровный, белый, без теней. Трибуны пустые, но я чувствую — через несколько дней они заполнятся, будут кричать, свистеть, хлопать. Пахнет бетоном и свежим льдом, тем особенным холодом, который ни с чем не спутать. Лёд идеальный, ровный, скользкий. Ступаю на него, и внутри всё замирает. Это тот самый лёд. Олимпийский. Тот, на котором решаются судьбы, на котором становятся легендами или никем.
Максим рядом, разминается, делает круг, второй. Лезвия режут поверхность, звук разносится под куполом, бьётся о стёкла, о пластик кресел.
— Просто делай то, что умеешь, — говорит. — Мы здесь не случайно.
— Я верю.
— Этого достаточно.
Киваю. Делаю прыжок. Тройной флип. Отталкивание — левая нога толкает, правая уходит вверх. Ось держу ровно, вращаюсь. Считаю обороты. Приземление — лезвие режет лёд ровно, без скольжения. Чисто. Лёд принимает, не подводит. Ещё один. Ещё. Тело разогревается, мышцы работают, колено слушается.
После тренировки знакомимся с соперниками. Канадская пара улыбается, жмёт руки, но в глазах — холодный расчёт. Американцы громко смеются, хлопают по плечам, но я чувствую — они изучают нас, ищут слабые места. Японцы молчаливы, кланяются, не смотрят в глаза. Здесь друзей нет. Есть только конкуренты. Каждый смотрит на тебя и прикидывает, как обыграть, как обойти, как оставить за бортом.
Ночью не могу уснуть. Лежу, смотрю в потолок. Диана дышит ровно, спит. Выхожу в коридор. Максим уже там, сидит на полу, прислонившись к стене. В руке два стакана, пар поднимается. Протягивает один. Беру. Чай горячий, сладкий, с мёдом. Он запомнил. Сажусь рядом, плечо к плечу.
— Мы здесь, — говорит. — Мы сделали это.
— Мы сделаем ещё больше.
— Надеюсь.
— Я тоже.
Пьём молча. Слышно, как где-то внизу хлопает дверь, как кто-то смеётся, как гудит вентиляция. Завтра жеребьёвка. От того, в какую группу попадём, зависит многое. Но сейчас — важен именно этот момент. Его рука в моей, его дыхание рядом, тишина.
Конференц-зал Олимпийской деревни заполнен до отказа. Сижу среди сотен спортсменов, сжимаю руку Максима. Пальцы у него горячие, чуть влажные. Диана осталась в комнате — сказала, что не выдержит напряжения, будет ждать новостей. Елена стоит у входа, опирается на трость, смотрит на нас. На сцене — представители федераций, главы делегаций, судьи. Свет яркий, белый, бьёт в глаза, я щурюсь. Жеребьёвка проходит по группам. Называют первые номера, зал вздыхает, аплодирует. Кто-то радуется, кто-то бледнеет, закрывает лицо руками.
Объявляют нашу группу. Первая. Та, где выступают фавориты. Канадцы, американцы, японцы. Холодок пробегает по спине, внутри всё сжимается. Максим сжимает мою руку, не отпускает.
— Это хорошо, — говорит тихо. — Мы сразу увидим, кто есть кто. И они увидят нас.
— Боишься?
— Немного.
— Я тоже.
Киваю. Смотрю на сцену. Нас вызывают для уточнения деталей. Поднимаемся, подходим к столу. Чиновник в очках что-то помечает в планшете, кивает, не глядя. Спрашивает про фамилии, проверяет по списку. Я отвечаю, голос не дрожит. Максим рядом, его рука на моей талии.
Возвращаемся на место. В зале шумно, кто-то обсуждает результаты, кто-то уже ушёл. После жеребьёвки к нам подходит тренер Олег Николаевич. В старомодном свитере с косами, лицо спокойное, но я вижу — он тоже волнуется, пальцы теребят край рукава.
— Вы в хорошей компании. Докажите, что вы достойны быть там.
— Докажем, — отвечает Максим.
Тренер кивает, уходит. Я смотрю ему вслед, потом на Максима.
— Группа смерти.
— Значит, мы там, где должны быть.
— Ты правда так думаешь?
— Верю.
Возвращаюсь в комнату. Диана ждёт, сидит на кровати, поджав ноги. Смотрит на меня, не спрашивает — видит по лицу.
— Мы в группе с фаворитами.
— Страшно?
— Немного.
— Это нормально. Ты всегда боялась. Но делала.
Она права.
Ложусь на кровать, смотрю в потолок. Завтра первый день соревнований. Разминка, короткая программа, судьи, баллы. Всё, к чему мы шли. Закрываю глаза. Вижу лёд, мать, Максима. Вижу, как мы выходим на старт, как замираем в центре. Слышу музыку. Верю. Готовлюсь.
Конференц-зал Олимпийской деревни напоминает огромный аквариум. Стеклянные стены, белый свет, люди в яркой спортивной форме — красной, синей, жёлтой, зелёной. Сижу на жёстком пластиковом стуле, пальцы сцеплены на коленях, костяшки побелели. Рядом Максим, его бедро касается моего, он сидит неподвижно, как каменное изваяние. Диана осталась в комнате, сказала, что не выдержит, будет ждать новостей по телефону. Елена стоит у входа, опираясь на трость, я вижу её седую голову среди толпы.
На сцене длинный стол, покрытый синей скатертью. За ним — представители федераций, главы делегаций, судьи. У каждого микрофон, стакан воды, папка с бумагами. Свет направлен на них, их лица кажутся плоскими, без теней. Ведущий — мужчина в очках, с аккуратной бородкой — подходит к микрофону, проверяет звук. Короткий свист, потом тишина.
— Начинаем жеребьёвку олимпийского турнира по фигурному катанию. Первая группа — парное катание.
В зале тихо. Только слышно, как кто-то переворачивает страницу блокнота, как скрипит стул под тяжестью тела. Называют первые номера. Пары поднимаются, подходят к сцене, тянут бумажки из стеклянной вазы. Кто-то радуется, кто-то бледнеет. Я смотрю на них, но не вижу. Внутри пустота и напряжение одновременно. Сердце колотится где-то в горле, пульс отдаётся в кончиках пальцев.
Объявляют нашу группу. Ведущий читает по списку:
— Валерия Соболева и Максим Воронцов.
Поднимаемся. Ноги ватные, иду по проходу, Максим рядом, его рука на моей спине — давит, направляет. На сцене пахнет полировкой для мебели и потом. Подхожу к вазе, опускаю руку. Бумажки шуршат, холодные, гладкие. Вытягиваю одну, разворачиваю. Номер. Смотрю на него, не понимаю. Максим заглядывает через плечо, читает. Его лицо не меняется.
— Первая группа, — говорит он. — Фавориты.
Киваю. Ведущий объявляет: «Первая группа — Соболева и Воронцов, канадская пара, американцы, японцы». В зале шёпот. Я слышу своё имя, но не разбираю слов. Спускаюсь со сцены, ноги не слушаются. Максим берёт за руку, ведёт к месту. Сажусь, смотрю перед собой. Внутри холодно.
К нам подходит тренер Олег Николаевич. В старомодном свитере с косами, лицо спокойное, но я вижу — он кусает губу.
— Вы в хорошей компании, — голос сухой, ровный. — Докажите, что вы достойны быть там.
— Докажем, — отвечает Максим.
Тренер кивает, уходит. Я смотрю ему вслед, потом на Максима.
— Группа смерти.
— Значит, мы там, где должны быть.
— Ты не боишься?
— Боюсь. Но это не важно.
Сжимаю его руку. Пальцы холодные, но он отвечает тем же.
Выходим из зала. В коридоре пусто, лампы горят ровно, пахнет дезинфекцией. Идём к лифту, нажимаю кнопку. Двери открываются, входим. В зеркалах отражаюсь несколько раз — бледная, под глазами тени, волосы выбились из пучка. Максим стоит рядом, молчит.
В комнате Диана ждёт. Сидит на кровати, поджав ноги, в руке телефон. Смотрит на меня, не спрашивает.
— Мы в первой группе, с фаворитами.
— И ты?
— Нервничаю.
— Это нормально.
— Знаю.
Ложусь на кровать, смотрю в потолок. Завтра первый день соревнований. Разминка, короткая программа. Закрываю глаза. Вижу лёд. Он белый, ровный, скользкий. Выхожу на центр, замираю. Музыка начинается. Открываю глаза. Диана сидит на своей кровати, смотрит на меня.
— Всё будет хорошо, — говорит.
— Откуда ты знаешь?
— Не знаю. Но надеюсь.
Встаю, подхожу к окну. За стеклом — олимпийская деревня, огни, флаги. Где-то там, за горизонтом, дом. Мать, брат, Академия. Всё, что было. Завтра начинается то, ради чего мы приехали. Я готова.
ГЛАВА 16. ОЛИМПИАДА. ДЕНЬ ПЕРВЫЙ
Просыпаюсь за два часа до будильника. В комнате темно, только щель под дверью пропускает жёлтый свет из коридора. Диана спит на соседней кровати, свернувшись калачиком, дышит ровно, тихо. Смотрю в потолок. В голове прокручивается программа. Каждый прыжок, каждое движение, каждый аккорд. Первый прыжок — тройной флип. Отталкивание левой, ось, вращение, приземление. Поддержка — его руки на талии, пальцы чуть сжимают. Дорожка шагов — ноги сами помнят, но я проверяю, перебираю мысленно каждое движение. Сбиваюсь на середине, возвращаюсь к началу. Сердце колотится, дыхание сбивается, хотя я лежу неподвижно. Страх — липкий, холодный — сидит в груди. Сегодня первый день Олимпиады.
Встаю. Ступни касаются ковролина — мягкого, ворсистого, тёплого. Иду в ванную, умываюсь ледяной водой. Щиплет кожу, прогоняет остатки сна. Смотрю в зеркало. Лицо бледное, под глазами тени — не спала, и это видно. Волосы собираю в тугой пучок, пальцы скользят, выбившиеся пряди прилипают ко лбу. Кожа сухая, на скулах лёгкий румянец — от холода, от волнения, не знаю.
Начинаю делать зарядку прямо в комнате. Ноги на ширине плеч, наклоны — спина прямая, пальцы тянутся к полу. Касаюсь, чувствую, как тянутся мышцы задней поверхности бедра. Выпады вперёд — правое колено сгибается под прямым углом, левое почти касается пола. Колено слушается, не болит. Вращения — развожу руки в стороны, делаю несколько оборотов, голова кружится, но я не останавливаюсь. Дышу глубоко, носом, выдыхаю ртом, стараюсь успокоить пульс. Пот выступает на лбу, капельки стекают к бровям, я вытираю их тыльной стороной ладони.
Диана открывает глаза, садится на кровати, смотрит на меня. Её волосы спутаны, лицо помятое со сна.
— Ты не спала?
— Спала. Проснулась.
— Волнуешься?
— Немного.
Она кивает, не спрашивает больше. Спускает ноги с кровати, тянется к своей одежде. Я слышу, как скрипят пружины под её весом.
Завтрак в столовой Олимпийской деревни. Длинные столы, пластиковые подносы, запах кофе и тостов. Гул голосов — спортсмены со всего мира, кто-то смеётся, кто-то серьёзен. Я беру кружку с чаем. Чай горячий, пар поднимается, обжигает нос. Отпиваю — язык чувствует горечь и сладость, но я не различаю вкуса. Кусок в горло не лезет, отодвигаю тарелку с омлетом.
Максим садится напротив. На нём чёрная футболка, волосы ещё мокрые после душа, на плече полотенце. Смотрит на меня, потом кладёт на мою тарелку банан.
— Съешь. Нужны силы.
— Не могу.
— Не можешь или не хочешь?
— И то, и другое.
— Съешь половину.
Беру банан. Кожура холодная, шершавая. Чищу, откусываю. Во рту сухо, мякоть сладкая, но я жую через силу, глотаю с трудом. Он сидит, пьёт свой чай, молчит. Не давит. Я доедаю банан до конца.
Выходим из столовой. По дороге на каток встречаем других спортсменов. Китайцы идут плотной группой, молчат, лица сосредоточены. Американцы громко обсуждают что-то, смеются, но смех натянутый. Воздух давит, атмосфера сгущается, как перед грозой. Кто-то пробегает мимо, задевает плечом, даже не извиняется.
Максим берёт за руку. Пальцы тёплые, сухие, чуть шершавые.
— Смотри на лёд, — говорит. — Не на них.
— Смотрю.
— Не на них, Лера. На лёд.
— Я смотрю на лёд.
Он сжимает мою руку, я сжимаю в ответ.
В раздевалке раздеваюсь до нижнего белья. Прохладно, по коже бегут мурашки. Достаю из сумки форму. Тёмно-синюю, ту, что подарил Максим. Ткань мягкая, ложится по телу, не жмёт. Надеваю штаны — тянутся, облегают ноги, на поясе резинка. Куртку застёгиваю на молнию, чувствую, как ткань прилегает к плечам, к груди. Воротник касается шеи, чуть щиплет.
Коньки — старые, потёртые, с царапиной на левом лезвии. Беру их в руки, чувствую тяжесть. Провожу пальцем по лезвию — холодное, гладкое, острое. Шнурки затягиваю туго, до хруста в пальцах, дёргаю каждый узел, проверяю. Нога входит плотно, пятка упирается в задник, пальцы не сжимаются.
Встаю, делаю шаг. Лезвия цокают по пластиковому полу, звук разносится по пустой раздевалке. Смотрю в зеркало. Девушка, которая прошла через ад, но не сломалась. Глаза смотрят в ответ. Я выдыхаю.
Объявляют первую разминку. Динамик над дверью хрипит, голос отдаётся эхом.
— На лёд приглашаются участники первой разминки.
Выходим в коридор. Максим уже там, ждёт. Берёмся за руки. Идём к выходу на лёд.
Аплодисменты бьют по ушам, трибуны полны — люди, флаги, камеры. Свет заливает арену, я щурюсь, но не отвожу взгляда. В первом ряду флаги нашей страны, белый, синий, красный. Слышу своё имя, кто-то кричит, не разобрать. Максим рядом, его рука на моей спине. Лёд ждёт. Ступаю на него, и всё замирает.
Выезжаю на лёд, и свет бьёт в глаза — яркий, белый, безжалостный. Купол уходит вверх, стеклянный, в нём отражаются флаги, трибуны, тысячи лиц. Делаю круг, разгоняюсь. Лезвия режут поверхность, звук разносится под куполом, бьётся о стёкла, о пластик кресел. Пробую прыжок — тройной флип. Отталкиваюсь левой, нога толкает, тело уходит вверх. Ось держу, вращаюсь. Но лёд другой. Тяжёлый, плотный, вязкий. Он не пружинит, не отталкивает, а тянет назад, гасит скорость. Приземляюсь на ребро, едва не падаю, рука касается льда, пальцы скользят по холодной поверхности. Не чисто.
Максим подъезжает, тормозит рядом. Лезвия его коньков высекают крошку льда, белые искры разлетаются в стороны.
— Лёд медленный, — голос тихий, только для меня. — Будем брать скоростью. Не высотой.
— Поняла.
— Не думай о прыжках. Думай о скольжении.
Киваю. Делаю ещё круг, чувствую, как мышцы напрягаются, как колено принимает нагрузку. Лёд под лезвиями скользит, но не так, как вчера. Вчера он был упругим, быстрым. Сегодня — тяжёлым, как мокрая глина.
На разминке все фавориты. Канадская пара проносится мимо, мужчина высокий, широкоплечий, женщина маленькая, гибкая. Она бросает взгляд через плечо, оценивает. Я чувствую этот взгляд, он царапает кожу. Не отвожу глаза. Пусть смотрят. Пусть ищут слабые места. Я не прячусь.
Американцы отрабатывают поддержку. Мужчина считает вслух: «Раз, два, три — пошла!» Женщина взлетает вверх, держится ровно, красиво. Зал аплодирует, но я не смотрю на них. Смотрю на лёд.
Японцы молчаливы. Они катаются в своём углу, не мешая никому, но я вижу, как их тренер с секундомером следит за каждым движением. Они не улыбаются, не переговариваются. Просто работают.
Пробую каскад. Тройной тулуп — отталкивание, ось, вращение. Приземление. Чисто. Лезвие режет лёд ровно, без скольжения. Второй прыжок — двойной тулуп. Отталкиваюсь с той же ноги, вращаюсь. Приземление. Чисто. Лёд начинает поддаваться. Я чувствую, как он меняется под лезвиями, как становится чуть мягче, чуть податливее.
Максим улыбается краем губ.
— Вот так.
— Ещё.
— Успеем.
Подъезжает тренер Олег Николаевич. Он в старомодном свитере с косами, руки скрещены на груди. Лицо хмурое, но я вижу — он смотрит на нас, не отрываясь.
— Не выкладывайтесь на разминке, — голос сухой, ровный. — Оставьте силы на программу. Помните: чистота важнее сложности.
— Помним, — отвечает Максим.
Тренер кивает, отходит к бортику. Я смотрю ему вслед, потом на Максима.
— Он волнуется.
— Все волнуются.
— Ты?
— И я.
Съезжаю к бортику. Пот заливает глаза, щиплет, я вытираю рукой. Ладонь мокрая, горячая. Диана подаёт бутылку с водой. Беру, пальцы скользят по пластику. Открываю, пью — вода холодная, горло сжимается, я давлюсь, но глотаю. Капли стекают по подбородку, падают на форму.
— Ты готова? — спрашивает Диана. Голос тихий, но я слышу его сквозь гул трибун.
— Готова.
— Я здесь.
— Знаю.
Она не уходит. Стоит за бортиком, сжимает поручень. Пальцы её побелели.
Объявляют: «На лёд приглашаются Валерия Соболева и Максим Воронцов». Делаю глубокий вдох. Воздух холодный, сухой, обжигает горло. Выезжаю на центр. Максим рядом. Свет бьёт в глаза, я щурюсь, но не отвожу взгляда. В первом ряду флаги нашей страны. Я слышу, как кто-то кричит: «Россия!» Голос знакомый, но я не оборачиваюсь.
Выезжаю на центр. Лёд под старыми коньками знакомый, но сегодня он кажется глубже, чем обычно. Свет заливает арену, белый, ровный, без теней. Трибуны гудят, тысячи голосов сливаются в один шум, но я его не слышу. Слышу только своё дыхание. Максим рядом, его рука на моей талии, пальцы чуть сжимают.
Останавливаемся. Стартовая поза. Руки подняты, голова чуть назад, левая нога на ребре, правая сзади. Замираю. Тишина давит на уши, я слышу, как колотится сердце, как кровь шумит в висках, как где-то далеко скрипнуло кресло. Закрываю глаза на секунду. Вспоминаю замёрзшую реку, мать на берегу, её голос: «Терпи, дочка». Открываю.
Первый аккорд — «Зима» Вивальди. Музыка проходит сквозь меня, заполняет лёгкие, грудь, голову. Начинаю движение. Руки сами поднимаются, тело само ведёт, я не думаю — просто чувствую. Лёд скользит под коньками, он тяжёлый, вязкий, но я не сбавляю. Каждое движение — через силу, но я не показываю.
Первая поддержка. Максим поднимает меня, лечу вверх, руки расправлены, как крылья. Чувствую его пальцы на талии — сильные, уверенные, чуть шершавые. Его дыхание рядом, горячее, прерывистое. В зале тишина — на секунду, на две. Потом вздох. Сотни людей выдыхают одновременно, я слышу этот звук, он накрывает меня, но не давит. Опускаюсь, лезвия касаются льда, выезжаю. Чисто.
Каскад из трёх прыжков. Вхожу в первый. Тройной флип. Отталкиваюсь левой, нога толкает, тело уходит вверх. Ось держу ровно, вращаюсь. Считаю обороты: раз, два, три. Приземление. Лезвие режет лёд ровно, без скольжения. Чисто. Зал выдыхает снова, но я уже не слышу — только музыка, только лёд, только он.
Второй прыжок. Тройной тулуп. Отталкиваюсь той же ногой, ось, вращение. Приземление. Чисто.
Третий — тройной риттбергер. Тот самый, которым всё началось. Вхожу с той же яростью, что и в первый день на малом катке. Отталкивание, ось, вращение. Лёд подводит — слишком мягкий, нога уходит вниз, теряю равновесие. На секунду страх, липкий, холодный. Но тело помнит. Группируюсь, добираю вращение. Приземление. Лезвие врезается, режет, скребёт. Чисто.
Зал взрывается. Я слышу крики, свист, аплодисменты, но не разбираю звуков — только шум, только гул. Не останавливаюсь. Дорожка шагов. Иду на пределе, ноги гудят, мышцы горят, дыхание сбивается. Лёд сопротивляется, тянет назад, но я не сбавляю. Каждое движение — как удар, каждый шаг — как крик. Помню каждую ночь на замёрзшей реке, когда мать стояла на берегу, куталась в старую шаль и кричала: «Ещё раз!» Помню каждое падение и каждое «вставай». Помню, как он смотрел на меня впервые — с презрением, с ненавистью. Помню, как его взгляд изменился. Всё это в каждом шаге, в каждом повороте.
Максим рядом, слышу его шаги, его дыхание. Синхронны как никогда.
Финальная поза. Я в его руках, наши лица рядом. Он держит меня, пальцы на талии сжимают крепко. Я смотрю в его глаза. В них — всё, что мы пережили. Музыка затихает, последняя нота повисает в воздухе, тает.
Зал встаёт. Аплодисменты бьют по ушам, люди свистят, кричат. Я слышу своё имя, оно летит отовсюду, бьётся о стёкла, о лёд, о меня.
Смотрю на табло. Цифры прыгают, складываются. 82.34. Личный рекорд. Временное первое место.
Плачу. Слёзы текут по щекам, я не вытираю. Максим обнимает, крепко, так, что трудно дышать. Чувствую, как он дрожит. От напряжения, от облегчения, от всего сразу.
— Мы сделали это, — шепчет в ухо.
— Сделали.
— Ещё не всё. Завтра произвольная.
— Знаю. Но сегодня — мы выиграли.
Он улыбается. Я тоже.
Сходим со льда. Диана бросается к бортику, сжимает мою руку, не говорит ни слова — только плачет. Елена кивает, улыбается, вытирает глаза. Тренер Олег Николаевич стоит чуть поодаль, руки скрещены, но я вижу — он улыбается краем губ.
В раздевалке сажусь на скамейку, снимаю коньки. Пальцы дрожат, шнурки не поддаются. Максим садится рядом, помогает. Молчим. Слышно, как за стеной объявляют результаты следующей пары.
— Канадцы чисто, но без души, — говорит он. — 81.90.
— Американцы?
— Падение на поддержке. 79.40.
— Японцы?
— 82.10.
— Мы первые.
— Первые.
Смотрю на свои коньки, на царапину на левом лезвии. Они вывели меня сюда. Они помнят всё. Я помню всё.
Завтра произвольная. Завтра всё решится. Но сейчас — этот момент. Его рука в моей, его дыхание рядом, тишина.
Сижу в раздевалке на пластиковой скамейке. Лампы горят ровно, без мерцания, стены выкрашены в бледно-голубой. Пахнет потом, дезинфекцией и холодом, который тянется со льда. Коньки сняты, стоят на полу, лезвия блестят, на левом — царапина. Смотрю на экран телевизора, подвешенного под потолком. Трансляция идёт в прямом эфире. Канадская пара на льду.
Они катаются чисто. Технично, мощно, без ошибок. Каждый прыжок выверен, каждая поддержка отточена. Мужчина высокий, женщина маленькая, гибкая. Она улыбается в конце программы, но улыбка не доходит до глаз. Внутри пустота. Судьи ставят баллы. 81.90. Второе место после короткой программы. Я выдыхаю. Воздух выходит из лёгких шумно, тяжело, плечи опускаются.
На экране американцы. Они выходят на лёд с громкой музыкой, агрессивные, напористые. Мощные прыжки, сложные поддержки. Но на середине программы мужчина срывается, женщина падает. Лёд встречает её плечо, звук глухой, даже через телевизор слышно. Зал вздыхает. Они заканчивают, но я вижу — лицо женщины мокрое от слёз. Результат — 79.40. Четвёртое место. Напряжение в моей груди отпускает ещё чуть-чуть, но не полностью. Ещё одна пара впереди. Японцы.
Японцы выходят спокойно, сосредоточенно. Они катаются идеально, без единой ошибки. Но без огня. Каждое движение правильное, но холодное, как лёд под ними. Результат — 82.10. Третье место.
Я занимаю первое место после короткой программы. Смотрю на табло на экране, на свою фамилию, на цифры. Не верю. Пальцы сжимают край скамейки, пластик холодный, жёсткий.
В это же время в своём кабинете отец Максима смотрит трансляцию. Он сидит в кожаном кресле, бокал в руке, но не пьёт. Вино тёмно-красное, почти чёрное. Рядом с ним человек в тёмном костюме, стоит, руки за спиной.
— Поздравляю, ваша ставка сыграла, — голос ровный, без эмоций.
Отец молчит. Смотрит на экран, на меня, на сына. Пальцы сжимают бокал так, что костяшки белеют. Не отвечает.
Выхожу из раздевалки. Коридор длинный, лампы горят ровно, ковролин глушит шаги. В конце коридора — журналисты. Камеры, микрофоны, вспышки. Свет бьёт в глаза, я щурюсь. Ко мне подходит девушка в синем пиджаке, протягивает диктофон.
— Валерия, какие у вас ощущения после короткой программы?
Смотрю на неё, на диктофон, на камеру за её плечом.
— Я счастлива. Но завтра произвольная. Всё только начинается.
Она улыбается, благодарит, отходит. Другой журналист что-то спрашивает, но я не слышу. Максим берёт меня за руку, ведёт к выходу.
— Хватит. Идём.
— Идём.
Возвращаемся в Олимпийскую деревню. Автобус трясёт на кочках, я смотрю в окно на огни города, на флаги, на людей в форме разных сборных. Рядом Максим, его рука на моей. Молчим.
В комнате Диана уже сидит на кровати, поджав ноги. Смотрит на меня, улыбается.
— Ты первая!
— Пока да.
— А завтра?
— Завтра посмотрим.
Звоню матери. Телефон греет ухо, гудки длинные, тяжёлые.
— Алло? — голос матери тихий, с хрипотцой.
— Мам, мы первые после короткой.
— Я видела. Я смотрела. Ты была прекрасна.
— Завтра произвольная.
— Ты справишься. Я знаю.
— Я люблю тебя.
— И я тебя.
Сжимаю телефон, не хочу отпускать. Потом сбрасываю. Смотрю на экран, на фотографию матери на заставке. Она улыбается. Там, дома, сейчас поздний вечер. Она сидит на диване, укутавшись в плед. Я знаю. Я чувствую.
Диана встаёт, подходит, обнимает. Молча. Я кладу голову ей на плечо.
