Ночь накрывает Торонто. Огни за окном горят ровно, жёлтые, белые, далёкие. Я сижу на кровати, поджав ноги, смотрю на них, но не вижу. В голове прокручивается завтрашняя программа. Каждый прыжок, каждое движение, каждый аккорд. Тело помнит, но страх — липкий, холодный — не отпускает. В груди теснится, дыхание перехватывает. Диана спит на соседней кровати, свернулась калачиком, дышит ровно, тихо. Я не двигаюсь, боюсь разбудить. Боюсь пошевелиться — вдруг это сон, вдруг завтра не произвольная, вдруг я снова на малом катке с сорока минутами, а всё остальное — просто ночная игра воображения.
Телефон в руке, экран тёплый. Набираю сообщение Максиму, стираю, набираю снова. «Ты спишь?» Отправляю. Ответ приходит через секунду: «Нет». И следом: «Открой дверь». Спускаюсь с кровати, ступни касаются ворсистого ковролина — мягко, тепло. Иду к двери, открываю. Он стоит в коридоре, в тренировочных штанах и футболке, волосы мокрые, в руке два стакана, пар поднимается. Входит, садится на пол, прислоняется спиной к кровати. Протягивает стакан. Беру. Чай горячий, сладкий, с мёдом. Он запомнил. Сажусь рядом, плечо к плечу. Молчим. Пьём. За окном шум города, где-то сигналит машина, слышно, как хлопает дверь. В номере тихо, только наше дыхание.
— Помнишь ту ночь на катке, когда ты показала мне тулуп? — голос тихий, спокойный.
— Ты хотел меня ударить.
— Я тогда подумал: или она сумасшедшая, или гений.
— И что выбрал?
— Гений, — улыбается. — Потому что сумасшедших я не слушаю.
Смеюсь. Коротко, сухо. Он тоже. Потом затихаем. Сидим, смотрим на огни. Чай стынет в руках.
— Я никогда не думала, что буду счастлива, — голос срывается. — А теперь боюсь это потерять.
— Ты не потеряешь.
— Откуда знаешь?
— Потому что мы команда, — берёт меня за руку. — На льду и в жизни.
Пальцы его тёплые, сухие, сжимают крепко. Я чувствую, как напряжение уходит, как плечи опускаются, как сердце бьётся ровнее. Он поворачивается ко мне, смотрит. В его глазах — то, что я видела в первый раз на ночном катке. Живое. Наклоняется, целует. Губы тёплые, с чаем, пахнут мёдом. Я закрываю глаза. В груди тепло разливается, сердце колотится где-то в горле. Отстраняется, смотрит.
— Иди спать. Завтра тяжёлый день.
— Не уходи.
— Не уйду.
Садится рядом, прислоняется плечом к моему плечу. Я кладу голову ему на плечо. Слышу его дыхание, чувствую его тепло. В номере тихо, только часы тикают на тумбочке. Огни за окном мерцают, город затихает.
В это же время этажом выше Алиса сидит на кровати, смотрит на коньки. Они стоят у изголовья, лезвия блестят в темноте, кожаная отделка тускло отсвечивает. Телефон в руке, экран горит, на нём — сообщение, которое она набрала, стёрла, набрала снова. «Удачи завтра. Ты заслужила». Пальцы замирают. Она смотрит на слова, на своё имя вверху, на его — в строке получателя. Вспоминает лестницу, вспоминает смех, вспоминает, как пинала чужую форму. Стирает. Потом нажимает «отправить».
В комнате Леры телефон мигает. Я не слышу, сплю. Максим смотрит на экран, читает. Убирает телефон на тумбочку, поправляет одеяло, укрывает меня. Не просыпаюсь. Чувствую только, как его пальцы гладят по голове, как поправляют выбившуюся прядь.
Утром, когда открываю глаза, его уже нет. На тумбочке — остывший чай и сообщение. От Алисы. «Удачи завтра. Ты заслужила». Смотрю на экран, на слова, на её имя. Не отвечаю. Но внутри что-то меняется. Завтра я выйду на лёд. И покажу всё, на что способна. Не ради мести. Ради себя. Ради нас.
Выхожу на лёд. Трибуны полны, свет заливает арену, купол уходит вверх, в нём отражаются флаги, лица, наши тени. На табло — второе место после короткой программы. Канадцы впереди, отрыв небольшой, но чтобы выиграть, нужно откатать идеально.
Смотрю на Максима, на Елену у бортика — она опирается на трость, лицо бледное, но глаза блестят. На Диану в зале — она держит плакат, который я не вижу отсюда, но знаю, что он там. «Лера, ты можешь». И на пустое место в третьем ряду, где вчера сидела Алиса. Сегодня её нет.
Музыка начинается. «Зима» Вивальди. Самая сложная часть, та, которую мы репетировали ночами, падали, вставали, начинали снова. Первый аккорд — и я перестаю существовать. Есть только лёд, только движение, только он за спиной. Вкладываю в программу всё. Боль первого падения на малом катке, когда меня подрезали, и я лежала, смотрела в серый лёд, сжимала зубы, чтобы не закричать.
Страх перед комиссией, когда я сидела на стуле, а свет бил в глаза, и я не знала, поверят мне или нет. Ненависть, когда смотрела в глаза его отцу, а он говорил о моей матери как о вещи, которую можно купить. Надежду, когда Диана дала ключ от катка, и я впервые вышла на лёд ночью, одна, без разрешения. Любовь, когда он поцеловал меня впервые, легко, почти невесомо, и я поняла, что больше не одна.
Прыжки. Тройной флип — отталкивание, ось, вращение. Приземление. Чисто. Каскад — тройной тулуп, двойной тулуп. Чисто. Каждый прыжок — как победа над собой. Я не думаю, не контролирую. Тело помнит. Помнит каждую ночь на замёрзшей реке, когда мать стояла на берегу, куталась в старую шаль и кричала: «Ещё раз!» Помнит каждый раз, когда я падала и вставала, падала и вставала.
Середина программы. Каскад из трёх прыжков. Вхожу в первый. Отталкивание, ось, вращение. Приземление. Чисто. Второй. Чисто. Третий — тройной риттбергер. Тот самый, которым я доказала, что я не мусор. Вхожу в него с той же яростью, что и в первый день. Отталкивание, ось, вращение. Приземление. Лезвие режет лёд ровно, без скольжения. Чисто. Зал кричит. Я не слышу. Только музыка, только лёд, только он.
Поддержка. Максим поднимает меня на одной руке. Я держу равновесие, руки расправлены, как крылья. Смотрю вверх, на стеклянный купол. В нём отражаются огни, трибуны, наши тени. Я вижу себя — маленькую, летящую, свободную. Он держит меня так, словно я невесома, словно я — его. Опускает медленно, плавно, будто я хрустальная.
Финальная дорожка шагов. Иду на пределе, ноги гудят, мышцы горят, дыхание сбивается. Каждое движение — как удар, каждый шаг — как крик. Я помню каждую ночь, когда каталась одна, помню, как лёд трещал под коньками, как синие лампы горели ровно, без мерцания. Помню, как он смотрел на меня впервые — с презрением, с ненавистью. Помню, как его взгляд изменился. Всё это в каждом шаге, в каждом повороте.
Заканчиваем точно в такт музыке. Я в его руках, наши лица рядом. Музыка затихает, последняя нота повисает в воздухе, тает. Тишина — на секунду, на две. Потом зал взрывается. Аплодисменты бьют по ушам, люди встают, кто-то свистит, кто-то кричит. Я слышу своё имя, оно летит отовсюду, бьётся о стёкла, о лёд, о меня.
Смотрю на табло. Цифры прыгают, складываются. 159.78. Сумма — 243.23. Первое место. Мировой рекорд.
Плачу. Не сдерживаюсь. Слёзы текут по щекам, я не вытираю. Максим поднимает меня на руки, зал скандирует наши имена. Я слышу их, но не верю. Мы победили.
Пьедестал. Ступени холодные, металлические. Поднимаюсь на высшую. Рядом — Максим. На втором месте канадцы, на третьем — японцы. Звучит гимн. Смотрю на флаг, который поднимается в мою честь. Внутри — пустота и полнота одновременно. Всё, что было, привело меня сюда. Каждая слеза, каждое падение, каждая ночь на замёрзшей реке. Медаль тяжёлая, холодная, металл блестит в свете прожекторов. Смотрю на неё, на свои руки, на коньки, которые стали моими.
Спускаюсь. К Лере подходит Алиса. Платье чёрное, лицо бледное, в руках четвёртое место. Останавливается напротив. Смотрит. Я смотрю на неё. В её глазах — усталость, пустота, что-то ещё. Не злость.
— Ты была сильнее, — голос тихий.
— Ты тоже можешь быть сильной.
Она кивает. Уходит. Я смотрю ей вслед.
Диана ждёт у бортика. Обнимает. Плечи дрожат, голос срывается.
— Я так горжусь тобой. Ты изменила всё.
— Мы изменили, — отстраняюсь, смотрю на неё. — Ты была рядом.
— Я просто боялась.
— Ты была смелой.
В гостинице звоню матери. Гудки. Раз. Два. Три.
— Алло? — голос сонный, взволнованный.
— Мам, мы выиграли.
— Я знаю. Я смотрела. — Она плачет, я слышу. — Ты была прекрасна.
— Мы первые. Мировой рекорд.
— Я горжусь тобой.
Брат кричит в трубку:
— Ты чемпионка! Ты чемпионка, слышишь?
— Слышу, — смеюсь сквозь слёзы.
Максим находит меня на балконе. Ночной Торонто внизу, огни, шум, ветер. Он становится рядом, обнимает. Я кладу голову ему на плечо.
— Что дальше? — голос тихий.
— Дальше — Олимпиада. Чемпионат России, отбор.
— Боишься?
— Нет, — смотрю на него. — Сейчас я просто хочу быть здесь. С тобой.
— Я никуда не уйду.
Стоим, обнявшись. Ветер стих, огни внизу мерцают, небо чистое, звёзд не видно — они скрыты за светом города. Но я знаю, они есть. Завтра мы летим домой. Впереди чемпионат России, отбор на Олимпиаду. И ещё одно испытание, о котором никто не знает. Отец Максима не сдался. Но сейчас — этот момент. Его руки, его дыхание, тишина. Я больше не та девочка из провинции. Я спортсменка, победительница, человек, который нашёл своё место.
На следующий день в самолёте смотрю в иллюминатор. Облака внизу, солнце встаёт, золотит крылья. Диана спит, уронив голову мне на плечо. Елена листает журнал, улыбается чему-то. Максим смотрит на меня. Беру его за руку. Пальцы тёплые, сухие. Впереди — новый сезон, новые победы, новые испытания. Но мы готовы. Мы команда.
ГЛАВА 12. ЧЕМПИОНАТ РОССИИ
Самолёт идёт на посадку, уши закладывает, мир становится ватным, глухим. В иллюминаторе — облака, серые, плотные, скрывают землю. Потом облака рвутся, и внизу поля в снегу, леса, река, которая тянется к городу. Мой город. Узнаю его по изгибу реки, по трубам на окраине, по высоткам, которые кажутся игрушечными с высоты. Внутри всё сжимается. Дома.
Выхожу из самолёта — воздух бьёт в лицо, холодный, сухой, пахнет снегом и керосином. Не таким, как в Торонто. Своим. Ступеньки трапа гремят под ногами, ветер треплет волосы, выбивает из пучка, бросает в лицо. Не поправляю. В здании аэропорта стеклянные стены пропускают серый свет, люди с чемоданами спешат мимо, объявления по громкой связи сливаются в гул. Не смотрю по сторонам. Смотрю вперёд.
Мать стоит у выхода из зоны прилёта. Замечаю сразу — в старой шали, лицо бледное, под глазами тени, но она улыбается. Приехала. Впервые за много лет покинула свой город. Ради меня. Бросаюсь к ней, сумка падает на пол, коньки звякают внутри. Обнимаю. Пахнет пирогами и лекарствами, плечи худые, острые, руки дрожат. Плачет — слёзы капают на плечо, горячие, сквозь ткань куртки.
— Я смотрела трансляцию, — голос срывается, давится словами. — Ты была прекрасна.
— Мам…
— Молчи, — шепчет. — Просто стой.
Стою. Чувствую, как пальцы гладят волосы, как прижимается, боится отпустить. Люди обходят нас, кто-то смотрит, кто-то улыбается. Всё равно.
В автобусе по дороге в Академию сажусь между матерью и Максимом. С другой стороны прохода Диана и Елена. Елена что-то рассказывает матери Максима, та улыбается. Диана смотрит в окно, на сосны, которые тянутся вдоль трассы. Смотрю на зимний пейзаж — поля в снегу, леса, деревья, покрытые инеем. На ветках сосульки блестят в редком солнце. Небо низкое, серое, но в просветах пробиваются лучи. Тепла от них нет, но светло. Впервые за год чувствую: есть семья. Не только по крови. По духу.
В Академии встречают у ворот. Стипендиаты выстроились в холле, человек двадцать. В руках плакаты, на одном крупно: «Лера, ты наша гордость». Рядом Диана написала: «Мы не мебель». Смеюсь, когда вижу. Аплодируют, когда вхожу. Хлопки становятся громче, отдаются от стеклянных стен, от пола, от потолка. Не знаю, куда девать глаза. Привыкла быть изгоем. Не героем. Кто-то протягивает цветы, беру, стебли холодные, лепестки пахнут морозом. Диана рядом, глаза блестят, на глазах слёзы. Елена опирается на трость, улыбается. Мать плачет, вытирает слёзы рукавом.
Тренер Олег Николаевич ждёт у входа в главный корпус. В старомодном свитере с косами, руки скрещены. Смотрит на нас, на толпу стипендиатов, на плакаты. Качает головой.
— Хорошая работа, — голос сухой, ровный. — Но чемпионат России через месяц. Отдыхайте два дня и за работу.
Киваю. В голосе — то, чего раньше не слышала. Не приказ. Уважение. Разворачивается, уходит.
Поднимаюсь в свою комнату. Лестница узкая, ступени стёрты, перила шатаются. Лампы мерцают, выхватывают трещины на стенах, облупившуюся краску. Комната тринадцать. Дверь скрипит, когда толкаю. Внутри всё на месте: четыре койки, матрасы тонкие, в пятнах, шкаф с дверцей на одной петле. Моя кровать у стены, на тумбочке фотография матери, в углу старые коньки. Сажусь на койку, пружины скрипят, впиваются в спину. Впервые за долгое время просто выдыхаю. Диана заходит, закрывает дверь, молча обнимает. Кладу голову ей на плечо.
— Вернулась, — шепчет.
— Вернулась.
Ночью телефон мигает. Сообщение от неизвестного номера. «Ты думаешь, что победила. Но чемпионат России будет другим. Я не проиграю». Смотрю на экран. Пальцы не дрожат. Знаю, кто это. Убираю телефон в карман. Не отвечаю. Внутри закипает холодная решимость. Завтра начинается подготовка. Через месяц — чемпионат России. Она будет там. Буду там. Готова.
Утро начинается с будильника, который рвёт тишину на куски. Пальцы нащупывают телефон, выключают, и комната снова замирает. За окном ещё темно, фонари со стоянки горят жёлтым, свет пробивается сквозь мутное стекло, падает на старые коньки в углу, на фотографию матери на тумбочке. Диана дышит ровно, спит. Осторожно спускаюсь с койки, чтобы не скрипеть пружинами. Пол холодный, ступни немеют, но я не ищу тапки. Натягиваю тренировочные штаны, куртку, коньки в сумку. Выхожу.
Коридоры малого корпуса пустые, лампы мерцают, выхватывают трещины на стенах. Запасной выход открывается без скрипа — уже знаю, как надавить. На улице ветер, сосны шумят, иголки кажутся чёрными на фоне светлеющего неба. Иду к главной арене. Там уже горит свет.
Максим на льду один. Делает круг, второй, третий. Слышу, как лезвия режут лёд, как звук разносится под куполом. Снимаю чехлы с коньков, затягиваю шнурки. Выхожу. Он замечает, подъезжает. Молчит. Начинаем.
Елена стоит у бортика, опирается на трость. В руке планшет, на экране схема новой программы. Ещё сложнее, ещё техничнее, чем та, с которой мы выиграли в Канаде. Она подзывает нас жестом, показывает, объясняет. Говорит коротко, без лишних слов. Прыжки, поддержки, дорожки шагов. Каждый элемент требует больше, чем в прошлый раз. Колено слушается, но страх остаётся. Он сидит в груди, когда вхожу в сложный элемент. Что, если не получится? Что, если упаду? Что, если не выдержу?
Максим замечает. Он всегда замечает. После третьего срыва на каскаде подъезжает, берёт за руку. Пальцы тёплые, сухие.
— Ты боишься. Я вижу.
— Да.
— Тогда будем бояться вместе. Но делать.
Смотрю на него. В его глазах — не жалость, не снисхождение. Твёрдость. Киваю. Начинаем снова. Он рядом, я чувствую его дыхание, его ритм. Страх не уходит, но становится легче.
Тренируемся до обеда, потом снова. Елена не даёт расслабляться. Показывает, как держать спину, как распределять вес, как дышать в поддержке. Я чувствую, как колено укрепляется, как мышцы наливаются силой. Но страх не уходит. Он всегда будет. Я научилась с ним жить.
В дорогом ресторане в центре Москвы отец Максима сидит напротив Алисы. За окнами снег, машины, люди в пальто спешат по своим делам. Внутри тепло, пахнет кожей и дорогим деревом. Алиса в чёрном платье, волосы уложены, лицо бледное. Перед ней тарелка с салатом, нетронутым. Она смотрит в стол.
Андрей Вячеславович спокоен. Пьёт воду, ставит стакан на белую скатерть. Достаёт из внутреннего кармана пиджака конверт, кладёт на стол.
— Я помогу тебе выиграть чемпионат. Финансирование, тренеры, экипировка. Всё, что нужно. Взамен ты поможешь мне уничтожить эту пару.
Алиса поднимает глаза. В них пустота. Она смотрит на конверт, на руки, которые его положили.
— Что я должна делать?
— Подашь жалобу после их проката. На технику. Документы уже готовы. Просто подпишешь.
Она молчит. Долго. Потом кивает.
На тренировке замечаю их. Новые люди в тёмных костюмах сидят на трибуне, делают заметки. Двое, потом третий. Они смотрят на нас, не отрываясь. Я чувствую их взгляды на затылке, они царапают кожу. Максим тоже видит. Подъезжает, смотрит вверх, потом на меня.
— Это люди моего отца.
— Что он задумал?
— Не знаю. Но ничего хорошего.
Вечером нахожу Диану в библиотеке. Она сидит в дальнем углу, разбирает конспекты по психологии. Рядом стопка книг, на столе чашка с остывшим чаем. Сажусь напротив.
— Нужна твоя помощь.
— Какая?
— Последи за ними. За Алисой, за отцом Максима. Если что-то готовится, ты узнаешь первой. Ты всегда узнаёшь.
Диана смотрит на меня. В её глазах — то, чего я раньше не видела. Твёрдость. Она не отводит взгляд.
— Я не позволю им снова тебя тронуть.
— Знаю.
— Я больше не боюсь.
Выхожу. В коридоре пусто, лампы мерцают. Завтра новый день тренировок. Через неделю — чемпионат.
За три дня до вылета приходит письмо из оргкомитета. Конверт плотный, бумага дорогая, печать. Вскрываю, читаю. Музыкальная нарезка заменена. Техническая ошибка, говорят. Смотрю на ровные строчки, на подпись. Максим рядом, читает через плечо.
— Это не ошибка.
— Знаю.
— Что будем делать?
— Кататься. Как умеем.
Прячу письмо в карман. Внутри холодок, но не страх. Решимость. Началось.
Санкт-Петербург встречает низким небом и ветром с Невы. Стою у окна гостиницы, смотрю на улицу — машины ползут по мокрому асфальту, люди в чёрных пальто спешат, прячут лица от ветра. Город чужой, холодный, далёкий. Арена, куда нас везут, огромная, стеклянная, купол уходит вверх, отражает серое небо. Внутри пахнет бетоном и свежим льдом, но лёд здесь другой. Я чувствую это, когда выхожу на разминку.
Лезвия касаются поверхности, и я сразу понимаю — не тот. Мягкий, вязкий, он прогибается под тяжестью, забирает скорость. Пробую первый прыжок — отталкиваюсь, нога уходит вниз, ось ломается, приземляюсь на ребро, едва не падаю. Ещё прыжок. Снова. Колено ноет, мышцы напряжены, я не могу набрать нужную высоту. Максим рядом, делает круг, тормозит. Смотрит на лёд, на мои ноги, на лицо.
— Плохо?
— Лёд не держит. Слишком мягкий.
— Намеренно.
— Знаю.
Он подъезжает к бортику, зовёт тренера. Олег Николаевич спускается к самому льду, опускается на корточки, трогает поверхность рукой, потом пальцами, потом ладонью. Лицо хмурится, становится жёстким. Встаёт, отряхивает колени.
— Это не стандарт. Лёд пересушили, потом переувлажнили, чтобы стал мягким, вязким. Прыжки будут гаситься.
— Мы можем подать протест?
— Подадим.
Уходит к судейской вышке. Я смотрю ему вслед, потом на лёд. Максим берёт за руку, пальцы холодные.
— Будем кататься.
— Будем.
Через час возвращается. Лицо мрачное, губы сжаты.
— Протест отклонён. Технические особенности арены, говорят. У них есть заключение эксперта, что лёд соответствует нормам.
— Это ложь.
— Я знаю. Но доказать не можем.
Смотрю на лёд. Он лежит передо мной, белый, ровный, красивый. Но я чувствую его ложь под лезвиями.
В раздевалке снимаю чехлы с коньков. Новые, белые, лезвия блестят. Надеваю, пробую пальцем заточку — острая, но не так, как нужно. Слишком острая, лезвия будут врезаться, тормозить на мягком льду. Пытаюсь сделать несколько шагов — коньки скребут, не скользят. Снимаю, смотрю на них. Кто-то заходил в моё отсутствие. Кто-то переточил лезвия.
Максим заходит, видит меня, видит коньки. Молчит. Потом говорит:
— Возьми старые.
— Они не для соревнований.
— Они твои. Они знают тебя.
Лезу в сумку, достаю второй набор. Старые, потёртые, с разношенной колодкой. На левом ботинке потёкшая строчка, на правом — потёртость на мыске. Царапина на левом лезвии, которую я стёрла, но след остался. Кожа помнит мою ногу, лезвия помнят мой прыжок. Сажусь, затягиваю шнурки. Туго, до хруста в пальцах. Встаю, делаю шаг. Лёгко, свободно.
Максим смотрит.
— Ты готова выступать на них?
— Я начинала на них. Я закончу на них.
Ночью звоню матери. Она отвечает сразу, будто ждала.
— Я слышала, что случилось.
— Откуда?
— Диана рассказала.
— Мам…
— Ты справишься. Ты всегда справлялась. Когда папа ушёл. Когда я заболела. Когда они травили тебя. Ты всегда была сильнее обстоятельств.
Смотрю в потолок. В ушах её голос, тихий, спокойный.
— Я люблю тебя.
— И я тебя. Иди спать. Завтра тяжёлый день.
Сбрасываю. Смотрю на коньки, которые стоят у кровати. Старые, потёртые, с царапиной на лезвии. Завтра они выйдут на лёд. Завтра я покажу, кто я есть.
Выхожу на лёд в старых коньках. Свет прожекторов заливает арену, бьёт в глаза, отражается от белой поверхности, от стеклянного купола. Трибуны полны — люди, флаги, камеры. Гул голосов, смех, кто-то кричит. Не смотрю туда. Смотрю на лёд. Он вязкий, тяжёлый, я чувствую это сразу, как ступаю на него. Но старые коньки знают его. Они помнят каждую трещину, каждую неровность. Они помнят, как падать и как вставать. Царапина на левом лезвии блестит в свете прожекторов. Зал видит её. Шум перешёптываний пробегает по трибунам, я слышу его краем уха. Алиса стоит за бортиком. Я не смотрю на неё, но знаю — улыбается.
Максим рядом. Беру его за руку. Пальцы холодные, но он сжимает крепко. Выезжаем на центр. Становимся в стартовую позу. Руки подняты, голова чуть назад, левая нога на ребре, правая сзади. Замираю. Тишина давит на уши, слышу, как колотится сердце, как кровь шумит в висках. Секунда. Две. Три.
Первый аккорд — «Зима» Вивальди. Музыка проходит сквозь, заполняет лёгкие, грудь, голову. Начинаю движение.
Лёд вязкий, тяжёлый. Он сопротивляется, тянет назад, не даёт скорости. Но старые коньки чувствуют его лучше, чем новые. Они помнят каждый сантиметр, каждую трещину. Они не боятся. Первый прыжок — тройной флип. Отталкиваюсь, нога толкает, тело уходит вверх. Ось держу ровно, вращаюсь. Считаю обороты. Приземление. Лезвие режет лёд — не ровно, как на хорошем льду, а тяжело, с усилием, но чисто. Зал выдыхает.
Второй прыжок — каскад. Тройной тулуп, двойной тулуп. Вхожу в первый. Отталкивание, ось, вращение. Приземление. Чисто. Второй — двойной. Приземление. Чисто. Злость, которая копилась в груди, уходит. Остаётся только лёд, только движение, только он за спиной.
Середина программы. Каскад из трёх прыжков. Самый сложный элемент. Вхожу в первый. Отталкивание, ось, вращение. Приземление. Чисто. Второй. Чисто. Третий — тройной риттбергер. Тот самый, которым всё началось. Вхожу с той же яростью, что и в первый день на малом катке. Отталкивание, ось, вращение. Приземление. Лезвие врезается в вязкий лёд, режет, пробивает. Чисто.
В зале напряжение. Чувствую его кожей, спиной, затылком. Кто-то кричит: «Давай, Лера!» Голос Дианы. Слышу её. Не оборачиваюсь.
Финальная дорожка шагов. Иду на пределе. Ноги гудят, мышцы горят, дыхание сбивается. Лёд сопротивляется, тянет назад, но я не сбавляю. Каждое движение — через силу, каждый шаг — как борьба. Я помню каждую ночь, когда каталась одна, помню, как лёд трещал под коньками, как синие лампы горели ровно, без мерцания. Помню, как он смотрел на меня впервые — с презрением, с ненавистью. Всё это в каждом шаге, в каждом повороте.
Финальная поддержка. Максим поднимает меня на руках. Держу равновесие дольше обычного — вызов вязкому льду. Чувствую, как напряжены его руки, как тяжело ему удерживать меня на мягкой поверхности. Но держит. Не отпускает. Опускает медленно, плавно. Заканчиваем точно в такт музыке. Я в его руках, наши лица рядом. Музыка затихает, последняя нота повисает в воздухе, тает.
Зал взрывается. Аплодисменты бьют по ушам, люди встают, кто-то свистит, кто-то кричит. Слышу своё имя, оно летит отовсюду, бьётся о стёкла, о лёд. Смотрю на табло. Цифры прыгают, складываются. Первое место. Временное.
Схожу со льда. Ноги дрожат, колено пульсирует. Диана бросается к бортику, глаза мокрые, сжимает мою руку. Елена кивает, улыбается. Максим рядом, не отпускает.
Алиса выходит на лёд. Катается чисто, технично, без души. Каждый прыжок выверен, каждая дорожка отточена, но внутри — пустота. Смотрю на неё и понимаю: она боится. Она не может превзойти нас. Не сегодня.
Табло после короткой программы: мы — первые, Алиса с партнёром — вторые. Завтра произвольная. Завтра она и отец Максима готовят новый удар. Знаю. Но сегодня — наша победа. Сегодня я была на льду в старых коньках и доказала, что не сдалась.
Сон не идёт. Лежу на кровати, смотрю в потолок. В гостиничном номере темно, только щель под дверью пропускает свет из коридора, жёлтый, узкий, он падает на ковролин, на мои коньки, которые стоят у кровати. Старые, потёртые, с царапиной на левом лезвии. Диана спит на соседней кровати, дышит ровно, тихо. Знаю — не спит. Дыхание слишком ровное, слишком спокойное для сна. Не шевелюсь. Смотрю на потолок, прокручиваю завтрашнюю программу. Каждый прыжок, каждое движение, каждый аккорд. В голове шум, сердце колотится, в груди тесно.
