Отец бледнеет. Впервые я вижу на его лице не контроль, не холод, а растерянность. Руки, которые только что протирали очки, замирают. Он медленно встаёт, опираясь руками о стол, будто ноги не держат. Белая скатерть собирается складками под его пальцами.
— Ты не посмеешь. Ты — Воронцов.
— Я — сын Елены Воронцовой, — голос твёрдый, не дрожит. — И я больше не твой.
Тишина. Настолько плотная, что слышно, как тикают часы на стене, как за окном ветер качает сосны, как в груди у меня колотится сердце, готовое вырваться наружу. Отец смотрит на сына, потом на меня. Медленно, очень медленно, будто каждое движение стоит ему огромных усилий, хватает со стола бумаги, суёт адвокату. Разворачивается. Идёт к выходу.
У двери останавливается. Не оборачивается.
— Вы пожалеете, — голос глухой, чужой. — Оба.
Дверь открывается, закрывается. Стекло дрожит в раме, тонко, протяжно звенит. Максим стоит, смотрит туда, где исчез отец. Кулаки сжаты, дыхание тяжёлое, плечи поднимаются и опускаются, будто после бега. Беру его за руку, тяну вниз. Садится. Смотрит на меня. В его глазах — усталость, злость, облегчение. Всё вместе.
— Мы выиграли, — голос хриплый.
— Битву, — поправляю. — Не войну.
— Но сегодня — выиграли.
Кивает. Я чувствую, как его пальцы переплетаются с моими, сжимают. За окном темно, сосны шумят, небо чёрное, звёзд не видно. Мы сидим в пустом ресторане, среди белых скатертей и цветов, и я знаю: это не конец. Такие люди не сдаются. Но сегодня мы выиграли. Сейчас — этот момент, его рука в моей, его дыхание рядом, тишина, в которой больше нет угрозы. Пусть до утра. Пусть до следующего боя. Сегодня — мы выиграли.
Город встречает нас холодным ветром с реки и низким серым небом, которое давит так, что плечи сами поднимаются к ушам. Из окна автобуса я смотрю на незнакомые улицы, на вывески на чужом языке, на людей, которые идут по своим делам и не знают, кто мы. Здесь никто не читал статей. Здесь не знают скандалов. Здесь знают только прыжки, баллы, места. Или нет.
Автобус подъезжает к катку. Стеклянные стены отражают низкое небо, флаги над входом хлопают на ветру, на площадке перед ареной толпятся журналисты. Я вижу их через стекло — камеры, микрофоны, лица, которые ждут. Выходим первыми. Щёлкают затворы, кто-то выкрикивает моё имя, но я не разбираю слов. Ветер бьёт в лицо, волосы выбиваются из пучка, липнут к щекам. Максим рядом, его рука на моей спине — коротко, крепко, только для меня.
В раздевалке тихо. Ковролин глушит шаги, лампы горят ровно, стулья расставлены вдоль стен, на вешалках — формы разных сборных. Снимаю чехлы с коньков. Пальцы чуть дрожат. Лезвия блестят, отполированы до зеркального блеска, царапин нет. Но я помню. Форма новая — тёмно-синяя, ткань мягкая, ложится по телу, не жмёт, не колется. Диана выбрала перед отъездом, сказала: «Пусть видят, какая ты». Я не знаю, что они увидят. Но я знаю, что покажу.
Рядом кто-то смеётся, включает музыку на телефоне, девчонки из другой сборной перебрасываются вещами, обсуждают прыжки. Я смотрю на них, они смотрят на меня. Не отвожу взгляд. Достаю телефон, смотрю на сообщение от матери: «Я смотрю. Ты справишься». Экран гаснет, я убираю его в карман.
Ко мне подходит девушка. Высокая, светлые волосы собраны в высокий хвост, форма сборной Канады. Я видела её на прошлых соревнованиях — она брала серебро на юниорском чемпионате мира. Стоит, мнётся, пальцы теребят край куртки.
— Вы Лера? — акцент мягкий, голос тихий.
— Да.
— Я читала статью, — смотрит прямо, не отводит взгляд. — У нас в стране тоже такая система. Спорт только для богатых. Талант без денег — ничто.
Внутри что-то ёкает. Смотрю на неё. В её глазах — то, что я видела у Дианы, у Саши, у стипендиатов в столовой. Надежда.
— Я хотела сказать спасибо, — продолжает. — Вы заговорили. Может, теперь всё изменится.
— Изменится, — голос ровный, но я чувствую, как он дрожит. — Если мы не будем молчать.
Она кивает, улыбается. Уходит. Я остаюсь одна. Внутри — странное, тягучее чувство. Наша история стала больше, чем просто нашей жизнью.
Разминка. Выхожу на лёд, и свет заливает арену, бьёт в глаза, отражается от белого льда, от стеклянного купола. Трибуны полны — люди, флаги, камеры. Гул голосов, смех, кто-то кричит. Я чувствую взгляды. На нас смотрят. На пару, которая принесла грязь в чистый спорт. Или на героев. Я не знаю. Мне всё равно.
Лёд идеальный, ровный, упругий. Чувствую его под лезвиями, он пружинит, отталкивает. Делаю круг, второй. Тело разогревается, мышцы работают, колено не болит. Максим рядом, я слышу его движение, его дыхание, его ритм. Мы синхронны как никогда. Тренер Олег Николаевич стоит у бортика, руки скрещены, наблюдает. Кивает. Один раз. Коротко.
Короткая программа. Становлюсь в стартовую позицию. Руки подняты, голова чуть назад. Тишина давит на уши, я слышу, как колотится сердце, как кровь шумит в висках. Первый аккорд — и я начинаю движение.
Не думаю. Не контролирую. Просто чувствую. Прыжки — отталкивание, ось, вращение, приземление. Чисто. Поддержка — его руки поднимают меня, я лечу, не боюсь, доверяюсь. Дорожка шагов — ноги сами помнят, тело само ведёт. Музыка заполняет лёгкие, грудь, голову. Я не слышу зал, не вижу трибун, не думаю о судьях. Только лёд, только движение, только он за спиной.
Финальная поза. Музыка стихает. Тишина — на секунду, на две. Потом зал взрывается аплодисментами. Они встают. Я слышу их, но не верю. Смотрю на табло. Цифры складываются. Первое место.
Максим подъезжает, обнимает. Пальцы на талии, дыхание рядом, горячее, частое.
— Мы сделали это, — голос хриплый.
— Мы только начали.
В микст-зоне толпа журналистов. Камеры направлены на нас, микрофоны тянутся, перебивают друг друга. Свет бьёт в глаза, я щурюсь, но не отвожу взгляда.
— Вы не боитесь, что ваша личная история затмит спортивные достижения?
Смотрю прямо в камеру. Максим рядом, его рука на моей спине, пальцы чуть сжимают, поддерживают.
— Наша личная история — это часть нашего спорта, — голос ровный, твёрдый. — Мы катаемся так, потому что чувствуем так. Потому что прошли через всё это. И не сломались.
Журналисты переглядываются. Кто-то аплодирует. Максим улыбается. Я чувствую, как его рука сжимает мою.
Выходим из микст-зоны. За стенами катка темно, ветер стих, небо прояснилось, звёзды высыпали мелкие, колючие. Садимся в автобус, он берёт меня за руку.
— Завтра произвольная, — голос тихий.
— Мы готовы.
— Мы докажем.
Киваю. Смотрю в окно. Впереди — новый день, новая программа, новые прыжки. Завтра мы выйдем на лёд и покажем, кто мы есть. Не просто история. Спортсмены. Чемпионы.
Программа начинается идеально. Лёд слушается, музыка ведёт, я не думаю — просто чувствую. Первая поддержка: Максим поднимает меня, я лечу, руки расправлены, в зале тишина, потом вздох восхищения. Прыжки: тройной флип — отталкивание, ось, вращение, приземление. Чисто. Каскад — тройной тулуп, двойной тулуп. Чисто. Дорожка шагов — ноги сами идут, дыхание ровное. Он рядом, я слышу его, чувствую его ритм. Мы одно целое.
На середине программы — резкая боль. В правом колене. Как удар ножом, как вспышка, от которой темнеет в глазах. Это колено — то самое, которое я ушибла в первый день, когда меня подрезали на малом катке. Оно выло, пульсировало, но я не обращала внимания. А сейчас — боль такая, что нога подкашивается. Пальцы немеют, пот заливает глаза, я не вижу льда, только белое пятно перед собой.
Вхожу в прыжок. Отталкиваюсь левой, правая должна идти вверх. Не идёт. Теряю ось, лечу вниз. Падение — лёд встречает плечо, руку, колено. Больно. Темнота на секунду, потом свет, потом снова боль. В ушах шум, трибуны вздыхают — тысячи людей выдыхают одновременно. Я слышу этот вздох, он накрывает меня, давит, вдавливает в лёд.
Максим рядом. Не спрашивает. Просто подаёт руку. Берусь, он тянет, поднимает. Колено не держит, подкашивается, но я стою. Смотрю на него. Он понимает. Молча кивает. Пот с его лица капает на лёд.
Докатываем программу на одном дыхании. Прыжки пропускаю — вхожу в них и выхожу, не собирая. Тело не слушается, каждое движение отдаётся в колене, искры из глаз. Но я не останавливаюсь. Он рядом, его рука на моей талии, держит, не даёт упасть снова. Чувствую, как он напряжён, как его пальцы впиваются в ткань формы, как дыхание сбивается. Он тоже боится. Но не показывает.
Финальная поддержка. Он поднимает меня, я держусь, сколько могу. В глазах темнеет, боль накатывает волной, но я не закрываю их. Смотрю вверх, на купол, на свет, на себя в этом прыжке. Опускает медленно, плавно, будто я хрустальная. Лезвия касаются льда, и нога подкашивается. Он подхватывает, не даёт упасть. Музыка стихает. Зал аплодирует — я слышу их, но не верю. Не за технику. За мужество.
Максим не отпускает. Я опираюсь на него, чувствую, как дрожит его рука, как тяжело он дышит. Смотрю на табло — цифры расплываются, не могу прочитать. Не нужно. Он подхватывает меня на руки, несёт к бортику. Врачи уже ждут, лица встревоженные, кто-то кричит, кто-то машет руками. Я не слышу. Только его дыхание, только его руки, которые держат крепко-крепко.
— Не бросай меня, — шепчу.
— Никогда, — отвечает.
В медпункте пахнет лекарствами и спиртом. Свет яркий, режущий, холодный. Меня кладут на кушетку, кто-то щупает колено, я сжимаю зубы, чтобы не кричать. Максим рядом, держит за руку. Пальцы его дрожат. Врач что-то говорит, я не разбираю слов. Только боль, только пульс в ушах, только его лицо — бледное, сжатое, глаза чёрные, страшные.
— Разрыв мениска, — голос врача пробивается сквозь шум. — Нужно сделать снимок, но предварительно — да. Сезон под угрозой.
Смотрю на Максима. В его глазах — страх. Не за турнир, не за медали. За меня.
Врач говорит, я не слышу. Слова долетают отдельными кусками: разрыв, мениск, операция, восстановление, полгода, сезон потерян. Второй врач, молодой, с тёмными кругами под глазами, смотрит на меня поверх бумаги.
— Если делать сейчас, восстановление займёт полгода. До конца сезона вы не вернётесь.
— А если не делать?
— Если продолжите с обезболивающими, — он замолкает, переглядывается с коллегой, — можно сорвать колено окончательно. Карьера закончится.
Карьера закончится. Слова висят в воздухе, тяжёлые, холодные. Смотрю на свои колени, на распухшее правое, на синеву, которая расползается под кожей. Пальцами трогаю — больно, горячо. Максим рядом, я чувствую, как он замер, как не дышит. Его рука на моей, пальцы холодные, сжимают так, что костяшки белеют.
— Я хочу продолжить, — голос ровный, не дрожит. — Мы не можем сдаться. Это наш шанс.
Максим резко оборачивается. Лицо белое, глаза тёмные, челюсть сжата так, что желваки играют под кожей. Я видела его злым, уставшим, напуганным. Таким — нет.
— Твоё здоровье важнее, — голос тихий, но в нём металл. — Я не позволю тебе калечиться ради спорта.
— Не ради спорта. Ради нас.
— Ради нас ты будешь ходить, — встаёт, смотрит сверху вниз. — Через год. Через два. А не на обезболивающих, пока колено не рассыплется.
— Если мы не выиграем этот сезон, стипендия уйдёт другой. Мать останется без лечения. Брат будет донашивать чужие вещи.
— Я найду деньги.
— Чем? Деньгами отца?
— Своими. — Он наклоняется, берёт меня за плечи. — Я найду. Слышишь? Я найду.
Смотрю на него. В его глазах — что-то, чего я раньше не видела. Не злость, не страх. Отчаяние.
Выхожу. Коридор пустой, лампы горят ровно, пахнет лекарствами и дезинфекцией. Сажусь на скамейку, прислоняюсь спиной к стене. Пластик холодный, жёсткий, впивается в спину. Колено пульсирует, боль отдаёт в бедро, в поясницу, в затылок. Достаю телефон. Диана. Видеосвязь. Она отвечает сразу, лицо встревоженное, в кадре наша комната, настольная лампа горит, на столе учебники.
— Ты как?
— Врачи сказали: операция. Или рискнуть.
— А ты что хочешь?
— Хочу продолжить.
— Лера, — голос твёрдый, не такой, как раньше. — Ты всегда боролась. Всегда шла напролом. Но иногда бороться — это не идти напролом. Иногда бороться — это сохранить себя для будущего.
— Если я выбываю, стипендию отдадут другой. Мать...
— Я поняла, — перебивает. — Но если ты сломаешь колено окончательно, ты не сможешь кататься вообще. Никогда. Что тогда будет с мамой? С тобой?
Молчу. Смотрю на свои руки, на пальцы, сцепленные на колене. Она права.
— Подумай, — говорит. — Не сейчас. Завтра. Но помни: ты не одна.
Сбрасываю. Сижу, смотрю на стену.
В это же время Максим в своей комнате. Сидит на кровати, телефон в руке, на экране — мать. Елена в старой кофте, лицо бледное, волосы седые, но глаза живые, блестят.
— Я не знаю, что делать, — голос глухой. — Она не слушает меня. Хочет рискнуть.
— Ты не можешь решать за неё, — голос тихий, спокойный. — Но ты можешь быть рядом. Что бы она ни выбрала.
— А если она выберет неправильно?
— Её выбор. Твоё дело — быть рядом. Поддержать. Не дать сломаться.
— Я боюсь.
— Знаю, сынок. Но страх — это не слабость. Это значит, что тебе есть что терять.
Максим сжимает телефон, смотрит на экран. Мать улыбается.
— Иди к ней. Будь рядом.
Ночью я не сплю. Лежу в гостиничной кровати, смотрю в потолок. Колено пульсирует, под бинтом горячо. Мысли лезут одна за другой: мать на перроне, брат в куртке на три размера больше, письмо отца Максима, его человек в палате. Если мы не выиграем этот сезон, стипендию отдадут другой. Мать останется без лечения. Брат будет донашивать чужие вещи. Вспоминаю слова Максима: «Твоё здоровье важнее». Вспоминаю Диану: «Сохранить себя для будущего». Вспоминаю мать: «Ты сильная. Ты справишься».
Поворачиваюсь на бок, смотрю на дверь. За ней — коридор, лифт, его комната. Он не спит. Я знаю.
Утром встаю, опираясь на стену. Колено не гнётся, боль тупая, но терпимая. Натягиваю штаны, застёгиваю куртку. Иду к его номеру. Стучу. Открывает сразу — не спал, волосы мокрые, глаза красные.
— Я согласна на операцию.
Он выдыхает. Обнимает. Крепко, так, что трудно дышать. Чувствую, как он дрожит. От облегчения.
Операция длится два часа. Я не чувствую ничего — наркоз уносит в темноту, без снов, без мыслей. Когда прихожу в себя, первое, что вижу, — белый потолок, лампы под ним, ровный свет. Второе — его лицо. Максим сидит на стуле у кровати, руки сжаты, глаза красные. Увидел, что я открыла глаза, наклоняется, берёт за руку. Пальцы тёплые, сухие.
— Всё хорошо, — голос хриплый. — Всё прошло.
Киваю. Говорить не могу. Во рту сухо, в теле слабость. Но он рядом. Сжимаю его руку. Он не отпускает.
Через неделю возвращаюсь домой. Выхожу из такси, опираясь на костыли. Колено заковано в жёсткий ортез, нога не гнётся, каждый шаг — маленькая победа. Смотрю на хрущёвку из силикатного кирпича, на облупившуюся краску подъезда, на сломанный домофон. Всё то же. Но я другая.
Мать ждёт внизу. В старой шали, лицо бледное, но глаза блестят. Увидела меня, бросилась навстречу, обняла. Плачет. Я чувствую, как её плечи дрожат, как она прижимается, боится отпустить.
— Вернулась, — шепчет.
— Вернулась.
Брат стоит рядом. Вырос, стал выше меня, плечи шире, голос ломается. Молчит, но руку сжимает крепко.
— Привет, сестрёнка.
— Привет.
Входим в подъезд. Лестница узкая, ступени стёрты, перила шатаются. Поднимаюсь медленно, переставляя костыли. Мать рядом, поддерживает, не даёт упасть. На четвёртом этаже останавливаюсь, смотрю на дверь. Тринадцатая квартира. Моя.
Дома пахнет пирогами и чистотой. На кухне на столе — тарелка с горкой, накрыта полотенцем. Мать суетится, ставит чайник, достаёт чашки. Брат заносит сумку, ставит в прихожей. Я иду в свою комнату. Девять метров, железная кровать, письменный стол, исписанный формулами. Над столом плакат с фигуристкой, вырезанный из журнала. На подоконнике — старые коньки, которые уже не налезают. Сажусь на кровать, смотрю в окно. Напротив — стена соседнего дома, серая, унылая. Но здесь моё. Напряжение последних месяцев отпускает. Плечи опускаются, дыхание становится глубже.
Мать заходит, садится рядом. Молчит. Я кладу голову ей на плечо.
— Всё будет хорошо, — говорит.
— Знаю.
Через две недели приезжает Максим. Я слышу шаги в коридоре, голос матери, потом его — тихий, спокойный. Сердце колотится, я сижу на кровати, смотрю на дверь. Он входит. В простой куртке, джинсах, кроссовках, с пакетом в руках. Останавливается, смотрит на маленькую комнату, на плакат, на коньки на подоконнике. Ничего не говорит. Подходит, садится рядом. Протягивает пакет. Внутри — шоколадные батончики. Мои любимые.
— Ты теперь мой тренер по реабилитации, — улыбается. — Будешь показывать упражнения.
— Буду, — смеюсь.
Мать смотрит на нас из коридора. Потом заходит, подходит ближе. Смотрит на Максима долго, изучающе. Он не отводит взгляд.
— Ты не железный, — говорит. — Ты просто мальчик, который любит мою дочь.
— Да, — голос тихий. — Просто мальчик.
Она кивает, улыбается, выходит. Мы остаёмся вдвоём.
***
Гуляем по городу. Я опираюсь на костыли, он рядом, не предлагает помощь, не суетится. Просто идёт рядом. Сворачиваем к реке. Замёрзшая, чёрный лёд, снежные наносы. Ветер холодный, щиплет щёки. Останавливаемся у берега. Он смотрит на лёд, на трещины, на пузыри воздуха под поверхностью.
— Здесь начиналась чемпионка.
— Здесь начиналась я, — поправляю.
— Одно и то же.
Беру его за руку. Пальцы тёплые, сухие. Идём дальше.
***
Реабилитация начинается с простого: сгибать, разгибать, не перегружать. Каждый день по часу, потом по два. Максим приезжает каждую неделю, привозит новые упражнения, следит, чтобы не переусердствовала. Диана звонит каждый день, рассказывает, как дела в Академии, как стипендиаты, как Саша в сборной. Мать кормит пирогами, смотрит, чтобы ела вовремя. Брат приносит из магазина, молчит, но я чувствую — гордится.
Через месяц снимают ортез. Колено худое, мышцы атрофировались, нога похожа на палку. Начинаю заниматься в бассейне — вода снимает нагрузку, я плаваю, делаю упражнения, чувствую, как тело просыпается.
Через два месяца встаю на коньки. Не на лед — на полу, в комнате. Старые коньки, которые не налезают, но я их затягиваю. Стою, держась за спинку кровати. Колено ноет, но терпимо. Делаю шаг. Второй.
Максим смотрит с порога, не заходит. Ждёт.
— Получается? — голос тихий.
— Получается.
Улыбается.
***
Через три месяца едем на маленький каток в городе. Тот самый, где я начинала. Лёд серый, с трещинами, неровный. Внутри холодно, пахнет сыростью и машинным маслом. Никого нет, только мы. Сажусь на скамейку, затягиваю шнурки. Выхожу на лёд. Первый шаг — лезвие режет поверхность, знакомо, привычно. Второй — колено слушается. Третий — набираю скорость. Он ждёт у бортика, смотрит. Подъезжаю, останавливаюсь напротив. Дышу тяжело, но внутри — легко.
— Пошли работать.
Улыбается. Выходит на лёд. Берёт меня за руку. Впереди — новый сезон, новые соревнования, новая жизнь. Но я не боюсь. Я не одна.
ГЛАВА 10. ВОЗВРАЩЕНИЕ
Холл Академии встречает запахом воска и чистящего средства. Знакомый, до боли. Я стою у входа, сжимаю лямку сумки, смотрю на стойку из белого камня, на вазу с орхидеями, на мягкие диваны серого цвета. Всё то же. Стеклянные стены, свет, простор. Только я другая. Три месяца. Три месяца я не была здесь. Колено заковано в ортез, костыли остались дома, но нога ещё не верит, что может держать. В груди теснится — страх, волнение, надежда. Всё вместе, комом, не продохнуть.
Диана выбегает из бокового коридора. Я замечаю её не сразу — она изменилась. Волосы распущены, на ней не серая кофта, а синий свитер, лицо спокойное. Но глаза — те же, широкие, испуганные и радостные одновременно. Подбегает, обнимает. Крепко, так, что сумка падает на пол. Пахнет от неё яблоками и бумагой.
— Ты вернулась, — голос срывается, она прячет лицо у меня на плече.
— Вернулась.
Киваю, но внутри не уверена. Нога дрожит под тяжестью, колено пульсирует, хотя боли нет. Страх. Просто страх. Диана отпускает, смотрит на меня, улыбается.
— Идём. Там всё по-старому. Ну, почти.
— Алиса?
— Уехала. Ещё до твоей операции. Отец забрал. Говорят, в другую академию, но я не верю.
Не спрашиваю куда. Не нужно.
В раздевалке малого корпуса всё так же пахнет сыростью и хлоркой. Стены бледно-зелёные, лампы мерцают. Моё место у батареи свободно, как будто меня ждали. Диана садится рядом, открывает шкафчик. Внутри чисто, на вешалке — новая форма. Тёмно-синяя, ткань мягкая. Рядом коробка. Я не видела её раньше.
— Это Максим, — Диана кивает на коробку. — Сказал, чтобы я положила. С днём рождения.
День рождения был месяц назад. Я встречала его дома, на кухне, с маминым пирогом и свечкой. Он звонил, говорил долго, но о подарке не сказал ни слова. Открываю коробку. Коньки. Новые. Кожа белая, лезвия блестят, шнурки завязаны бантом. Внутри, на язычке, выбиты инициалы: В. С. Провожу пальцем по буквам, чувствую гладкость металла, тепло, которое ещё держится. Он держал их в руках. Затягивал шнурки, проверял, как сидят. Меня не было рядом, но он знал, какой размер, какая полнота, какая колодка. Знал. Снимаю чехлы со старых коньков — тех, с царапиной, которую я стёрла, но не забыла. Убираю в сумку. Новые ставлю на скамейку, разглядываю. Лезвия острые, точили недавно. Надеваю. Нога входит плотно, как влитая. Колено не болит. Шнурки затягиваю туго, до хруста в пальцах. Диана молчит, смотрит. Улыбается.
— Пошли, — говорю.
— Пошли.
Главная арена. Стеклянный купол, свет, лёд. Трибуны пустые, только у бортика — он. Максим в тренировочной форме, руки на бортике, ждёт. Я выхожу на лёд, держусь за борт. Первый шаг — лезвие режет поверхность, я чувствую каждый сантиметр, каждую трещину. Второй — нога не подкашивается. Третий — отпускаю борт. Он подъезжает, протягивает руку. Ладонь раскрыта, пальцы чуть дрожат. Я вижу.
— Я здесь, — голос тихий.
— Я знаю.
Беру его руку. Пальцы тёплые, сухие. Он ведёт меня по кругу, медленно, не торопя. Лёд скользит под коньками, как старый друг, который помнит меня. Слёзы наворачиваются, я не вытираю. Не от боли. От облегчения. Я чувствую, что могу. Я чувствую, что жива. Мы катаемся молча. Круг, второй, третий. Он не отпускает, я не прошу. На трибуне, в дальнем углу, Диана. Напротив, у бортика, тренер Олег Николаевич. Стоит, руки скрещены, смотрит. Лицо хмурое, но я замечаю — он не уходит. Ждёт. После тренировки он подходит. Снимает очки, трёт переносицу. Смотрит на меня, на колено, на коньки.
— Медленно, но верно, — голос сухой, ровный. — Не торопитесь. Сезон не за горами.
В его голосе — то, чего я раньше не слышала. Уважение.
— Спасибо, — говорю.
— Не благодари, — надевает очки. — Докажи, что я не зря рисковал.
Разворачивается, уходит.
Максим сжимает мою руку. Мы стоим на льду, одни, только свет, только тишина.
— Получилось, — голос тихий.
— Получилось.
— Я знал.
Смотрю на него. В его глазах — то, что я видела в первый раз на ночном катке. Только теперь не злость, не усталость. Спокойствие. И гордость.
Возвращаюсь в комнату. Диана уже там, сидит на своей койке, в руках конверт. Протягивает.
— Это пришло сегодня. Из Федерации.
Беру. Конверт плотный, бумага дорогая, печать. Внутри — письмо. Читаю. Слова прыгают, не складываются. Вызывают на заседание. Вопрос о восстановлении спортивной лицензии. Туда, где всё начиналось. Туда, где меня хотели уничтожить. Сжимаю бумагу, смотрю на Диану.
— Когда?
— Послезавтра.
— Мы поедем.
— Я с тобой.
Киваю. Прячу письмо в карман. Завтра — дорога. Завтра — новый бой. Но сегодня я стояла на льду. Я каталась. Я вернулась.
Здание Федерации спорта я видела только на фотографиях. Высокое, стеклянное, с колоннами у входа. Перед ним площадь, на флагштоках флаги, ветер треплет, хлопает. Когда подхожу к дверям, внутри всё сжимается. В последний раз я была здесь на комиссии, когда меня хотели выгнать. Тогда я выиграла. Сейчас — другое. Сейчас я пришла не защищаться. Пришла забирать своё.
Максим рядом, его рука на моей спине. С другой стороны — адвокат, которого наняла Академия. Женщина в строгом костюме, лицо спокойное, папка под мышкой. Её наняли защищать интересы Академии, но она смотрит на меня, как на клиента. «Держитесь ближе, — сказала в такси. — Они будут давить. Не показывайте слабость».
Внутри пахнет лаком и бумагой. Пол мраморный, холодный, каблуки стучат, эхо разносится по пустому холлу. Охранник проверяет документы, кивает, пропускает. Лифт поднимает нас на четвёртый этаж. Дверь в зал заседаний открыта. Внутри — длинный стол, накрытый зелёным сукном, вокруг кресла. На стенах портреты, флаг, герб. Свет яркий, режущий, направлен на стул для приглашённых. Нас ждут.
