Алиса Владимировна. Автобиография

Вставлю между строк ещё одни свои рассуждения о праве на смерть. Самоубийц, которые страдали много лет и не нашли другого выхода, кроме смерти, вынашивали эту мысль и обдумывали её порой одну треть своей самой сознательной жизни, пришли к заключению, что смерть — это единственный для них выход. Их обвиняют в эгоизме те, кто не в курсе их мучений и мыслительных процессов. Поэтому и приходится писать всё это, чтобы объяснить несправедливость таких обвинений: «Ты не живёшь ради близких, ты их не любишь, потому что хочешь умереть; оттого что ты никого не любишь, кроме себя!» Когда предлагаешь близким пойти вместе с тобой, они говорят, что у них ещё много планов на эту жизнь и им рано уходить. И я не имею права их забирать насильно на тот свет: каждый сам решает, сколько ему жить и когда умирать. И я борюсь за эту свободу, за что получаю упрёки в эгоизме. То есть заставлять жить и страдать другого ради себя — это любовь? Разве не эгоизм — покушаться на свободу выбора другого человека, заставляя его жить? Именно это и есть не любовь и эгоизм чистой воды, а не поступок самоубийцы. По;настоящему любящий человек стремится умереть с тем, кого любит, в один день. И ни планы, ни мечты, ни сама жизнь ему не заменяют любимого. Если мне скажут такое, что жизнь ценнее меня, я начинаю думать, что я не нужна на самом деле совсем. Ради меня не хотят умирать, хотят жить и реализовывать свои планы — вот и вся любовь. Зато от меня требуют не быть эгоисткой и подумать об оставшихся! Я воспитывалась как христианка в самоотверженной любви, и понимание её таково: «Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих», то есть умереть ради любимого — это нормально, и жить ради любимого в страданиях — это тоже нормально. Следовательно, если я останусь жить ради близких, я тем самым докажу им свою любовь. Но я живу уже так много лет — сколько же мне её ещё доказывать? Даже умереть намного легче им ради меня, чем мне так продолжать жить, не видя конца страданиям. Жить годами в страданиях ради любимого человека — это несоизмеримо тяжелее, чем умереть за него. А кто же мне докажет свою любовь? Кто умрёт за меня? Почему я обязана им доказывать, обрекая себя на мучение, а они одним лишь поступком (даже без мучительного распятия на кресте) не могут доказать свою любовь? Или хотя бы отказаться от своего эгоизма и отпустить. И я знаю, почему так: потому что чужую боль сложнее понять; жизнь у большинства в сознании воспринимается позитивно. На самом деле ни жизнь, ни смерть не плохие и не хорошие — это мы их окрашиваем в краски. Поэтому жить ради другого и страдать, оставаясь в живых, не воспринимается обществом как подвиг.

Рядом с нашим домом построили протестантскую немецкую церковь, при строительстве которой, когда гуляли с братом, я совершила обряд. Когда только установили стены и даже ещё не было крыши, но уже в центре здания будто поставили солею и кафедру. Я пошла по коридору, представляя себе, что иду к Нему, к своему жениху. Забралась на возвышение и загадала желание стать Его невестой. Брат видел, что я делаю, но не придал этому особого значения. На Пасху мы пошли в уже построенную церковь с родителями. Как прошло утро на служении, есть хоумвидео, поэтому рассказывать не буду: было скучно и не очень интересно. Но после, когда мы пришли домой, я легла спать, и мне приснился необычный сон: будто сижу я маленькой девочкой на сером ковре и рассматриваю стеклянные шарики, потом поднимаю глаза, а в них слёзы и сильная тоска: «Как же я устала, когда же конец?» Только одни большие глаза, полные грусти. Я проснулась и ощутила внутреннюю боль, адскую усталость, словно я уже старуха и прожила целую жизнь, моя душа, взаперти, в темнице, была заточена столетия и мечтает лишь о свободе, какой бы она ни была. Я плакала. Беспричинная депрессия, длящаяся всего несколько минут, но оставившая неизгладимый след в памяти. С того дня мы заболели гриппом: болела вся семья — температура, кашель, насморк; болели тяжело. Я выстроила мистическую взаимосвязь между этими событиями, хотя сейчас я понимаю, что никакой мистики нет. Это не наказание Божье за грех, а лишь вирус, подхваченный в многолюдной толпе. Сейчас мне стыдно вспоминать свои наивные и детские попытки везде видеть закономерности и случайности, знаки от Бога. Но мне придётся рассказывать в этом дневнике, как происходила трансформация из мифологического сознания к рациональности. Этап был долгий и болезненный. Кому;то везёт не влезать во все эти суеверия и обойти без травматизма религию, но мне не повезло: я получила горький, но, возможно, и полезный опыт.

Также с Женей мы решили с родителями съездить в православную церковь на Пасху на машине, чтобы поучаствовать в праздничной литургии. Народу было много: все теснились, толкались; часть людей стояла на улице; толпы окружали небольшую церковь. Мы протиснулись внутрь церкви через толпу, чтобы видеть разодетого священника, поющего: «Христос воскресе!» Пока я стояла, прижатая со всех сторон людьми, я почувствовала, что кто;то трогает меня за зад. Я повернулась к нему и встретилась глазами с мужчиной, который смотрел на меня и улыбался. Тогда я попыталась протиснуться подальше от него, сказав Жене об извращенце. Мы с трудом выбрались из церкви на улицу и пошли домой; людей и машин на дорогах не было. Всю дорогу смеялись, дурачились, обсуждали этого извращенца, религию, а когда пришли, ноги болели от усталости. Нежно попрощались и, пожелав друг другу самых приятных вещей, разошлись по домам. Как же я любила Женю, мою единственную подругу, после которой у меня никогда никого ближе не было, кроме мужа. Мы стояли посреди двух домов — её и моего — и держались за руки: «Я тебя люблю» и «Я тебя тоже очень люблю». И когда шли домой, оглядывались, махали друг другу рукой. На стенах домов, на гаражах писали, что мы подруги навечно, верили, что такое возможно. Кто знал, что именно моё сильное желание сохранить нашу дружбу приведёт к тому, что мы расстанемся? А всё началось с того, что церковь меня сильно изменила: из весёлой и озорной девушки она сделала меня печальной и замкнутой. Я влюбилась: эта наркотическая любовь к Богу и тоска по Нему погрузила меня в сильную депрессию. Я отдалилась от общения даже со своими родными, всё больше погружалась в свои мысли; меня перестали понимать, и мир будто стал чужим — только Он и я, и одиночество. С Женей из;за этого также стали портиться отношения: она всё больше предпочитала компанию Алины, всё реже приходила в гости, стала отдаляться от меня. Не желая терять свою подругу и дабы предотвратить разрастающуюся пропасть между нами, у меня созрел план — привести Женю к Богу. И тогда я стала молиться, чтобы Господь ей открыл тот «наркотик», на который подсадил меня, а заодно каждый раз уговаривала пойти со мной в церковь на служение, заманивая её рассказами: «После служения кормят» и «Теплота в груди — это очень приятное ощущение». Женя пыталась почувствовать то, о чём я ей рассказывала, и благословение, но ничего поначалу не ощущала. Потом всё;таки что;то начала чувствовать и впоследствии научилась входить в глубокий транс, ощущая присутствие Господа. Я радовалась, что мне удалось Женю «завербовать» в секту и теперь мы вместе будем ходить на служение: наша дружба не прекратится. Как же я ошибалась в этот момент!

Всё началось с тёти Веры: в ней Женя увидела заботливую маму, которой ей так не хватало. Вера беспокоилась обо всём: расспрашивала, как мы живём, как себя чувствуем, о чём мечтаем; когда нам было психологически или физически плохо, мы всегда могли к ней обратиться за поддержкой и молитвой. Вера стала для нас не только учительницей, но и бесплатным психологом, который всегда выслушает и что;нибудь посоветует. Сила её молитв ощущалась даже на расстоянии: к примеру, она молилась, и я это чувствовала. И когда звонила (тогда ещё не было переносных телефонов) на домашний, она говорила, что только что молилась за меня. И я знала, когда она молится, потому что это ощущалось тактильными галлюцинациями: по всему телу в этот момент волнами шли мурашки, а в груди появлялась та самая «теплота». Такая вот необъяснимая телепатия. Но это привело к тому, что Женя стала меня ревновать к Вере: соперничество за её внимание — я была лишней. Вера по непонятным причинам уделяла мне гораздо больше внимания, чем даже своей дочери, а я стала зависеть от её молитв, потому что после них Он был со мной. Это унизительное рабство от другого человека, когда нет возможности самостоятельно достигнуть Его и «теплоты в груди», не прибегая к посторонней помощи — либо церкви, либо молитвы Веры. Я же, в свою очередь, мечтала только об одном — быть с Ним ни от кого независимо, оторвать своё счастье от церкви и наставников, и я стала этого добиваться всеми способами. Поскольку, когда не будет такой возможности посещать церковь или добывать молитвы, зависимость от Него меня погубит. Я очень хорошо это осознавала, и страх заставлял к Нему стремиться отчаянно; я просила лишь об одном: «ПРИДИ И НЕ БРОСАЙ МЕНЯ!»

Атеисты и люди, которые далеки от религии, от секты пятидесятников, думают, что именно мифологическое мышление является виновником их веры. В моём случае это наслаждение. Я испытывала невероятное чувство счастья в Его присутствии: когда меня любят и я нужна, когда я для Него — самое важное и драгоценное существо. Это сложно передать словами, но это лучше любого секса — невероятно прекрасное состояние блаженства. Я чувствовала Его внимание на себе, Его сердце — чистое, открытое, без всякого лицемерия, фальши; Его глаза — это глаза невинного ребёнка, но мудрого и доброго. И за любое появление в себе пошлых мыслей в Его присутствии меня вгоняло в краску: внутри от стыда всё сжималось, появлялись слёзы покаяния, трепет и обожание, нежность и восхищение. Безумная жажда не отпускать Его, но Его не ухватить руками: Он, как воздух, проскальзывает сквозь пальцы, и остаётся только плакать и умолять.

Ночью брат выпрыгнул из окна первого этажа нашей детской комнаты и обещал, что ненадолго. Но прошло много времени, и я стала волноваться: брат не возвращался. Всякие мысли лезли в голову: что он сейчас в милиции или его избили, а я за него отвечаю перед родителями. Жалела, что не остановила его, припугнув, что расскажу всё родителям: так как из;за меня он, возможно, попал в нехорошую ситуацию. Был выключен свет, но уснуть от волнения не получалось. Я услышала стук в окно, потом ещё один по стеклу. Выглянула и увидела под окнами парня: он кидал камушки в окошко. Было темно, и я не могла разглядеть; подумав, что это брат, сказала ему идти домой. Но это оказался Егор. Он стоял пьяный, пошатываясь, и просил выйти, помочь затащить брата в квартиру, потому что тот не мог стоять на ногах — перепил. Тогда я вышла из квартиры, и мы занесли братика, уложили на кровать; родители не проснулись. Егор стал уговаривать немного постоять с ним в подъезде. Он практически умолял уделить ему немного внимания, и я согласилась. Мы стояли в подъезде, и он признался, что давно меня хочет, предложил пойти к нему на работу. Мистическая атмосфера тёплой ночи влекла на приключения; внутри меня кипел адреналин и сексуальное предвкушение. После дождя блестел асфальт под ногами, на небе множество звёзд, и мы шли по дороге к нему на канэзы. Он всю дорогу рассказывал интересные подробности про самураев, про себя, свои увлечения, а мне казалось: «Какой же он красивый и умный, столько знает!» Перед этим в дневнике я оставила последнюю запись: «Мухи ползают по окну, а у меня непонятное сегодня предчувствие…»

Я сходила с ума: закрывая глаза, я видела демона в огне — он был объят пламенем, а внутри меня пожирал огонь страсти, который с трудом мне приходилось сдерживать, потому как я была верующей. Я будто приблизилась к раскалённому божеству, которое хотело меня сжечь, но силой воли и с Божьей помощью удалось сохранить девственность. Егор всю ночь меня домогался, пытаясь сломить моё сопротивление, но я то поддавалась, то обратно отбирала у него возможность. И таким образом внутренняя и внешняя борьба продолжалась несколько часов, пока он, уставший, не уснул. А я села на скамейку за стол в этом железном контейнере, в котором он работал. Я закрыла глаза: перед глазами был огонь, внутри меня тоже, но я радовалась, что смогла победить демона блуда, сохранить перед Богом свою чистоту. Вторая ночь с Егором прошла так же: я снова одержала победу над своей плотью, позволив Егору сделать мне только кунилингус. Когда он уснул, я лежала на его руке, смотрела на звёзды за окном и почувствовала тоску: меня снова импульсивно притягивало к Нему. Подумала: «Моя любовь к Богу сильнее, чем что;либо, поэтому мне нужно возвращаться домой». На утро пришли какие;то мужчины, стали стучаться; засуетился Егор: «Быстро одевайся!» И когда они ушли, он отправил меня домой, сказав, что мне нельзя тут находиться: его могут за это уволить.

Когда я вернулась домой, узнала от мамы, что за меня она волновалась и вчера ночью молилась — в тот самый момент, когда я смотрела на звёзды и думала о том, что мне надо возвращаться. Когда я отсутствовала, мама открыла мой дневник, и её напугала последняя запись с мухами: она была уверена, что со мной что;то случилось. После этого случая Егор распустил слух, что со мной у него был секс, хотя на самом деле ничего подобного не произошло. Женя, Алина, мама и даже брат не верили мне, что я ещё девственница. Мне не верил никто, даже соседки по подъезду, поскольку слух обо мне пронёсся по всей улице. Когда я шла в магазин, пожилые женщины смотрели на мой живот, а одна из них даже подтвердила: «Она беременна». Меня это задевало: какое им дело, беременна я или нет? Ещё долгое время сохранялось напряжение в отношениях с Алиной: она была уверена, что я переспала с её братом, — до тех дней, пока у меня не поднялась высокая температура и мама не добилась, чтобы меня положили в диагностический центр. Я взяла с собой дневник и пачку сигарет, чтобы развеять скуку, пока буду лежать в палате. Курить выходила в туалет или на улицу. Заходила врач и дала направление к гинекологу, психотерапевту и другим врачам. Гинеколог подтвердил, что я ещё девственница, и дал справку моей маме об этом; её я потом перед подругами в доказательство своей непорочности показывала. А вот психотерапевт мне никак не помог. Я сидела на его приёме час, бессмысленно смотря в окно и ожидая конца. Таких приёмов было несколько, и только на первых из них ко мне был хоть немного проявлен интерес; остальные же он даже не задавал вопросов, а что;то писал у себя в компьютере. Выписал транквилизаторы и написал в справке странный диагноз — не помню название, лишь одно слово из него: «Тормоз». Именно после этого диагноза мама стала называть меня «тормознутой»; так же она звала и отца, и брата, говоря приблизительно так: «Ты тормоз, как твой отец!» Но когда я получила эту справку от психотерапевта, мне было обидно: на каком основании он сделал такое заключение? И я решила выяснить, несмотря на страх. Я зашла к нему в кабинет и, еле подавляя волнение, протянула ему справку:

«Объясните, пожалуйста, что это за диагноз?» — он меня попросил протянуть руки. Я протянула, и он посмотрел на вены у локтевого сгиба, после взял ручку и поставил знак вопроса рядом с диагнозом: «Это неточно».

И снова мы с Женей и братом в очередной раз остались с ночёвкой на даче. Мы сидели на втором этаже. К нам залез по лестнице брат; в руках он держал гелиевый стержень от ручки и иголку: «Сделаешь мне тату — сердце?» Я стала отказываться, но он уговаривал, и в итоге я согласилась под его ответственность. Видя, как хорошо получилось у брата, я решила сделать себе что;то подобное — как символ любви и окончательной принадлежности Богу. Я попросила Женю сделать мне тату — сердце, в котором будет вписано слово «Бог». И спустя некоторое время она, проткнув иголкой гель, закончила рисовать. У меня до сих пор сохранилось кривое тату на правом плече, с которым я бы не хотела расставаться как с памятью, потому что ничего не изменилось: я по;прежнему принадлежу Ему, хоть уже и агностик. В следующих главах станет понятно, почему иначе быть не может.

Меня кто;то упрёкнет: «А что в тебе такого особенного, что ты избрана Им, а другие — нет?» Во;первых, Тем, Кем я избрана, Он не бог, не всесильный и всемогущий создатель, а лишь моя личная галлюцинация. И моя аутофилия произвела эту галлюцинацию в силу того, что мне ужасно не хватало любви: моя психика, чтобы хоть как;то компенсировать это, создала Его. Но теперь вопрос в другом: является ли это на самом деле всего лишь галлюцинацией?

Как ни напрягаю память, совершенно не могу вспомнить, как кореец Виталик появился ненадолго в моей жизни. Зато запомнился один эпизод, с ним связанный. Меня утром разбудил отец: «К тебе пришёл Виталик, говорит, твой друг». Я, сонная, не могла понять, что за Виталик, и вышла в коридор, думая, что это тот самый Виталик, который живёт по соседству с Женей. Но это был совершенно другой парень. Он стоял в коридоре с пломбиром, протягивая его мне: «Это тебе». Я взяла мороженое и постеснялась спросить, откуда он меня знает. Затем он ушёл, оставив меня в недоумении. Я позже расспрашивала подруг, думая, что это какой;то прикол, но никто его не знал.

Нам оставалось закончить 9;й класс, и больше мы не планировали в этой школе продолжать учиться, так как мы практически и не учились, а по целым четвертям прогуливали и запустили учебную программу. Не хочется ходить в школу, где все против твоего общества. И я со временем выработала убеждение, что никогда не стоит навязываться кому;либо, если эти люди не хотят с тобой общаться. Лучше пропасть с их поля зрения, даже если это будет в ущерб себе, потому что, если я останусь, станет намного хуже. И я привыкла уходить, только почувствовав малейший намёк на пренебрежение. Я как Колобок: «Я от бабушки ушёл, я от дедушки ушёл, и от тебя, Серый Волк, уйду — только дай такую возможность». И всегда ухожу, безжалостно и жестоко разрушая всё позади. Единственный, от кого я не могу уйти, — от самой себя. Но это пока не могу.

Когда нас учительница спросила всех по очереди в классе, кто куда планирует поступать учиться, дошла очередь до меня. Я мечтала стать пластическим хирургом, потому что хотела создавать красоту, но ей ответила, что поступлю в медучилище. Это сейчас я понимаю, что резать тела других людей — это очень ответственная работа, и я бы не смогла. Но в то время меня привлекала именно творческая работа. Наверное, потому, что я невероятно хотела быть красивой.

Когда же я окончила школу, мы с братом даже не пришли забирать аттестаты, так как боялись одноклассников. Только позже отец подвёз нас до школы, и мы извилистыми путями, через кусты, чтобы не быть заметными, добрались до школы, зашли в кабинет директора и забрали аттестаты. Директриса спросила меня: «Почему ты не хочешь остаться на 10–11;й классы учиться? Твоему брату, конечно, не стоит продолжать тут учиться, но ты бы смогла продолжить». Я не знала, как ей объяснить, что я устала от унижения в классе, и сказала ей, что у меня другие планы и я не вижу смысла оканчивать 10–11;й классы.

Люди, которые меня не знают, не видят моего сердца и состояния, спешат осуждать. В безрезультатных попытках постигнуть они понимают всё не так, как оно есть на самом деле, приписывая мне черты, которые мне совершенно не свойственны. Например, меня осуждают за то, что я не готовлю мужу, не делаю ему минет, плохо удовлетворяю, не глажу ему рубашки, не встаю в 5 утра, чтобы проводить на работу, ищу друзей в интернете. Ведь мужа мне должно с избытком хватать, и мн. пр. Муж у меня — несчастнейший человек, а я — конченая стерва и дьяволица, худшая из жён, и на костёр меня уже давно пора, дабы освободить из рабства моего мужа. А вы у него спрашивали, хочет ли он от меня, такой дьяволицы, избавиться? Хочет ли он, чтобы я ему рубашки гладила или готовила? С чего вы взяли, что имеете право судить меня или его? Вы не я и не он, вам не понять никогда нас, и даже не пытайтесь.

Одни выбирают сидеть в своём панцире и не высовываться именно потому, что боятся шипящих змей с их осуждениями. Вот так всю жизнь живут, трясясь от страха перед обществом. Другие же хотят быть услышанными и пишут много, говорят бесконечно в надежде, что их поймут. Мне нечего скрывать: моё сердце чистое перед Богом, и я только перед Ним отвечаю совестью. Перед людьми бесполезно — им невозможно угодить. Какой бы я святой ни была, меня всё равно, как Христа, распнут. В Библии написано: «И если сердце наше осуждает нас, то кольми паче Бог, потому что Бог больше сердца нашего и знает всё. Если сердце наше не осуждает нас, то мы имеем дерзновение к Богу». Я — как социофоб с сильным внутренним цензором, судьёй. Мне и без вас самосуда и самокритики хватает с переизбытком.

В меня с детства вкладывали нравственную программу, мораль. Я проходила в церковь 12 лет и могу отличить лучше вашего, что такое добро и зло. Только представьте: зомбированный мозг с 15 лет предельной нравственностью. После этого предельного зомбирования теперь не вы, а я имею полное право судить вас за нарушения духовных законов.

Мне один хороший друг подкинул ещё одну мысль: речь для понимания друг друга только мешает, создаёт путаницу и ещё больше отделяет людей друг от друга. Речь в процессе эволюции развилась только затем, чтобы сократить пропасть непонимания, в попытках самовыражения своих эмоциональных состояний. Но в итоге она лишь показала, насколько мы все разные. Если бы мы общались друг с другом посредством жестов, как животные, возможно, понимать других было бы намного проще. Только между Богом и человеком нет этой пропасти разделения, так как Бог общается с сердцем не языком, речью, словами, а эмоциями. Открыть перед Богом сердце — это открыть своё эмоциональное состояние. Если бы люди могли видеть эмоциональное состояние друг друга, слова бы не понадобились.

Не понимают именно по этой причине. Я не могу доказать свою невинность словами, так как сколько бы я ни изливала этих слов в надежде быть понятой, как бы ни открывала в искренности своё сердце, меня всё равно исказят. Меня часто обвиняют в эгоизме, до конца не определив этого понятия. Где грань, когда человек считается уже эгоистом? Порой эгоистичными нас начинают называть, когда мы позволяем себе немножко начать думать о себе в тех местах, где раньше думали только о других.

Эгоизм естественен и нормален для любого биологического существа. В нём абсолютно нет никакого порока, если он не имеет своей крайней формы, когда для человека «другой» не существует, — это физическая неспособность замечать потребности, нужды и интересы других людей. Но настоящих эгоистов обвинения в эгоизме не задевают: им и так неплохо.

Невозможно самореализоваться с патологическим альтруизмом: это самоубийственное поведение, оно не даст развиваться личности, её становлению, а значит, такой человек не будет способен принести социальную пользу. Эгоизм и альтруизм не должны существовать для гармоничной личности в феноменальном своём проявлении: нужен определённый баланс. Индивид может быть самоотверженным альтруистом в рамках своей семьи, но эгоистичным мошенником и потребителем по отношению ко всем остальным, или наоборот — патриотом и социальным рабом, забывая о благополучии своих близких. Мы сами выбираем, что для каждого из нас ценно и за кого отдавать свою жизнь. И вы следите лучше за собой, в каких потребностях и кому вы отказываете, а не вмешивайтесь в жизнь другого, толком ни в чём не разобравшись.

Максим уехал на материк, и я уже и забыла о нём. У него своя жизнь, у нас с братом — своя. Но в последний раз наши дороги разошлись ещё раньше, когда Максима привели его родители зачем;то именно в наш класс учиться — наверное, в надежде, что мы ему как друзья поможем адаптироваться. Но, так как мы сами были асоциальны, Максим, понимая это, быстро отдалился от нас и стал независимым, чтобы не портить свою репутацию. Проучился в нашем классе недолго.

Прошло несколько лет, пока он жил в другом городе, и он мне приснился — не снившийся до этого никогда. И уже на следующий день он пришёл к нам в гости: очередной феномен телепатии. Я сильно стеснялась Максима и была не особо разговорчива. Он поскучал с нами в комнате, пока его мама с моей о чём;то беседовали, затем ушли. Брат решил использовать привычный приём манипуляции: «Хочешь, расскажу, что Максим про тебя сказал?» — и, установив условия, которые я выполнила, заявил: «Он сказал, что у тебя длинный нос!» Можно было и догадаться, что братик мой всё это выдумал: ничего подобного Максим сказать не мог в своём скованном положении. Но сомнения всё же удалось посеять.

Порой иногда я занималась самоистязаниями за грехи и плохие мысли, заставляя стоять себя на коленях по полчаса и всё это время молиться. Никто нас в церкви этому не учил: такая была внутренняя потребность получить прощение Бога, Его любовь и близость. В то время я ещё не имела независимой Его близости и старалась обрести её всеми способами. После пыток колени сильно болели. Также резала лезвием, наказывая себя за то, что срываюсь на крики на родителей, за вспыльчивость и несдержанность, за то, что не могу выдержать пост, то есть голод. Вырезала лезвием сердце на тыльной стороне руки, а в сердце лезвием рисовала «Бог». Небольшие шрамы до сих пор остались.