Алиса Владимировна. Автобиография

Я много плакала, молила Его прийти, часами проводила в молитве: болели глаза, колени, хрипел голос. Иногда я срывалась на отчаянный крик, дабы к Нему пробиться, повторяя по несколько раз: «Господи, пожалуйста, приди! Умоляю, приди!» Так произошло в тот день, 11 июля. Одна дома, я сидела в ванной и смотрела на себя в зеркало. Из него на меня смотрело уродливое существо неславянской национальности: чёрные брови и глаза, угрюмое лицо. Как же я в тот момент себя ненавидела! Я плакала, не желая жить в таком теле, страдала в ненависти к себе. Потом успокоилась, взяла резинку и собрала волосы, которые доставали до плеч, в хвост. Мне эта причёска не шла, но я думала в тот момент, что я всё равно уродина и это уже ничем не исправить: мне нужно смириться и научиться с этим жить.

Приехал папа, и мы поехали на дачу. Пока ехала в машине, смотрела грустно в окно, а отец поглядывал на меня через зеркало. Не помню, что произошло, всех подробностей, но папа меня ударил. Я выбежала на веранду, желая убежать в лес. Он схватил меня, пытаясь удержать, и затащил обратно в дом. Тогда я взяла тупой нож со стола и резанула себя по руке. Отец отобрал нож и стукнул по голове: «Дура!» Я заплакала, упала на колени перед окном и стала громко молиться: «Господи, пожалуйста, приди!!! Пожалуйста, умоляю, приди!!! Забери меня!!!» Затем я рванула на второй этаж и закрыла люк, положив на него ведро, чтобы отец не смог забраться, и вырубила счётчик со светом. Он стал ругаться, полез ко мне, опрокинул ведро, включил свет и толкнул меня к люку, чтобы спускалась вниз. Но вместо этого я просто прыгнула с люка, ударилась спиной об лестницу. Легла на кровать и залезла под одеяло. Ещё долгое время не могла успокоиться от истерики: слёзы текли против воли, безумная тоска разрывала сердце, кровь лилась из раны и пачкала пододеяльник. На утро на спине был огромный синяк, но мне было всё равно: я была выжата как лимон, хотела лишь исчезнуть.

Пронёсся слух, что Денис, мой друг детства, «завалил в рот» какой;то Насте в подвале, и теперь эта несчастная Настя — «поласкунья», и все, кто с ней общается, будут так же нечисты. Кто все эти понятия устанавливал, я не знала и не желала подчиняться какой;то банде гопников. Когда мне запретили общаться с Женей, потому что та общалась с Настей, я не хотела оставаться без подруги. Мне было всё равно, я продолжала к ней приходить в гости.

В воскресное утро мы шли в церковь с Женей, как обычно, через её двор. Она меня попросила пойти другим путём, на что я удивилась, но согласилась. Неожиданно навстречу шла толпа во главе с Катей: двое пацанов и девушка, видимо, её подруга. Я не понимала, что они от меня хотят, и поначалу не воспринимала это как угрозу. Когда Катя затащила меня в гараж и прижала к стене, Женя стояла рядом: «Я предупреждала, чтобы ты не общалась с Женей?» Они по очереди подходили ко мне и били по лицу, а я в этот момент думала только об одном: «Я должна подставить другую щёку, как учил Иисус». Поэтому после, чтобы дополнительно себя унизить, демонстративно упала на колени и стала просить прощения. Катя простила, взяла в руки снег, дала мне и сказала приложить к лицу, чтобы не образовался синяк.

Дома я прижимала молитву к сердцу и плакала, пытаясь понять, правильно ли я поступила, подставив другу щёку. Я очень хотела угодить Господу, но почему;то я не ощущала правильности своего поступка и одобрения Его внутри себя. Меня мучил стыд, и с того дня я решила больше никогда не позволять себя бить. Потом Женя призналась, что к ним меня привела: она их боялась, и поэтому у неё не было другого выбора. Женя попросила прощения, и я её простила, потому что так учил Господь. Настолько сильно я хотела Ему угодить, быть хорошей для Него, даже в ущерб себе.

С Женей по;прежнему нельзя было общаться, и Виталик сказал, что их боится, поэтому Женю избегает. Мы стояли в подъезде с Женей; Виталик, увидев Катю, сразу же спрятался у себя в квартире. Меня это малодушие и трусость стали раздражать: «Мне плевать на Катю и её понятия. Я буду всё равно с тобой общаться!» И когда мы снова шли в церковь по этой же дороге, я специально шла именно по ней, безбоязненно и уверенно: знала, что встречу Катю. Она была со своей подругой: «Ты что, снова получить захотела?» Я резко вытащила перцовый баллончик и прыснула ей в глаза. Она закрыла лицо руками и побежала домой, подруга её — за ней. Этот баллончик мы же тестировали в подъезде.

Мы любили стоять часами зимой в подъезде, болтать ни о чём и расписывать стены. Ходили по этажам, искали бычки и курили. Потом я рассказала Жене, что ношу с собой лезвие, и слух быстро распустился и дошёл до Кати. Она стала меня бояться, но всё же не переставала искать способ до меня добраться.

Вечером, когда мы гуляли с Женей, компания с Катей снова подошла ко мне. В этот раз их было больше, и они были пьяные. Они затащили меня за гаражи и отобрали сумку, обнаружив в ней нож. Отобрали единственную мою возможность защититься. Стояли вокруг и решали, что со мной делать. Я сидела на корточках и мысленно просила помощи у дьявола. И тут мне пришла идея, и откуда;то появилась смелость: «У меня есть предложение! Мне нужно зайти домой и вынести деньги, и я куплю всем выпивку. Тогда мы забудем о конфликте». Эта идея всем понравилась, и мы пошли ко мне домой, но они стояли у подъезда, не решаясь зайти.

Я пришла домой и закричала в слезах отцу: «Ты меня никогда не защищаешь! Они сейчас стоят в подъезде и ждут, когда я вынесу им деньги!» Отец всё понял, выбежал в подъезд, но там ему удалось поймать только Машу, ту самую, которая обрезала мне волосы. Маша стояла на пороге, пока папа её держал за куртку и кричал: «Это она тебя обидела?» Я ответила, что нет, но была удивлена, откуда в моём подъезде оказалась Маша. Та стояла испуганная: «Я её не трогала». Папа бросился на улицу, я за ним, и поймал подругу Кати, которая от него пыталась скрыться в соседнем подъезде. Та обещала меня не трогать и якобы вообще не в курсе, чего Катя так на меня ополчилась. А вот саму Катю поймать не удалось.

Через некоторое время пацаны, уже без Кати, затащили меня в подвал, где сняли штаны до колен, завалив на трубу, но что;то их остановило, и они меня отпустили. Я быстро оделась. Тогда Денис, так звали одного из них, в другом отсеке подвала стал у меня просить прощения и даже показал «свой», чтобы мы были квиты. Но пришли другие девушки с травкой, стали все курить, а я выбралась из подвала и ушла домой.

У меня были эротические фантазии, связанные с изнасилованием в подвале, но протекало всё совершенно не так. В моих фантазиях меня любили, желали, не отпускали. В реальности зачастую было на меня всем плевать. Я никогда не была красавицей, и часто любили моих подруг, на меня же не обращая внимания. Как это случилось и в тот день, когда мы гуляли с мальчиками: Алина, Маша и Дима со своими друзьями. Дима мне нравился, и я ему так и сказала после того, как мы это обсудили с Алиной и я набралась смелости. Но Дима меня отверг: «Мне нравится Алина», но у Алины был уже парень, с которым она гуляла. Таким образом, мне было очень унизительно это слышать и больно, но я попыталась не показывать вида.

Дима был кучерявым блондином, чуть выше меня ростом, с пухлыми красными губами. Теперь, после того случая, парни с подобной внешностью рефлекторно вызывают защитную реакцию. Такие вот страсти бушевали у девушки;подростка в тот период времени. Сейчас, благодаря умению нашей психики компенсировать недостающее в реальности, меня это спасает от боли, но в то время защита ещё не была выработана, и период становления проходил достаточно болезненно.

Утром мы с братом пошли поступать в ПТУ. Я хотела быть бухгалтером, но плохо прошла тест, да и места все оказались заняты. Мне предложили поступать учиться на печатника, брату — на штукатура;моляра. Мы курили за углом общаги. Мимо нас проходила девушка с опущенной головой — маленького роста, худенькая. Я смотрела на неё сквозь дым: «Попробую найти тут подруг, и, наверное, она будет моей подругой». Эту девушку звали Юля, и как будто предчувствие мне подсказало, что в будущем у меня с ней будет что;то вроде дружбы. Но тогда, когда я увидела её в первый раз, я даже не знала, что она окажется в моей группе и мы будем сидеть за одной партой.

По иронии судьбы мы с ней проходили практику и оттирали стены подъезда щёткой от грязи. Никто на практику больше не пришёл, кроме нас двоих «лоханок»: у остальных откуда;то были справки, и только мы вдвоём работали из всей группы. Юля была молчаливая, но если что;то говорила, то как;то резко, звонко и быстро — это немного пугало. На лицо она была некрасивая: грубоватые черты, но её маленький рост и сильная худоба, скованность во всём теле делали её совершенно безобидной. Одевалась она как пацанка — в джинсы и футболки, фигура тоже не женственная. Но я видела в ней себя, потому что именно так себя чувствовала.

Когда я пыхала газом у себя в комнате ночью, я видела галлюцинацию: словно мой двойник проходит сквозь стену. Это была девушка меньше меня ростом, с впалыми щеками, бледным угловатым лицом, длинным носом и вечно опущенными большими глазами. Она была в чёрном балахоне с корзиной яблок. Яблоки рассыпались по полу, и она наклонилась, чтобы их собрать, а я смотрела на неё и от отвращения и жалости плакала.

Видела маму у порога в коридоре: она била кулаком о стену и беззвучно кричала. Под чёрным таким же балахоном виднелась кружевная сорочка. Видела также двойника отца — маленького, худого и голого: он суетился и быстро бегал, делая совершенно бесполезные движения. А двойник брата — это злой клоун;карлик, вечно делающий пакости и злорадно смеющийся.

Когда вечером я стояла у подъезда с Женей и братом, мы пыхали, скрыв газ в рукаве. Я подняла глаза и увидела будто их настоящие лица — Жени и брата. На них были маски, как будто раскрашенные красками на лице. У Жени одна сторона лица раскрашена по;другому, чем вторая: так моё подсознание будто показывало моё восприятие подруги как двуличного человека.

Впоследствии начались визуальные галлюцинации и без газа. Я видела тень у порога — самое тёмное пространство в коридоре. Тень будто пыталась выбраться из заточения, надвигалась на меня, но всё же оказывалась на месте. Одна и та же галлюцинация ещё долгое время мне виделась в разных местах квартиры.

А ещё на меня периодически нападала тревожность и суеверность. Мне мерещилось, что вокруг меня бесы, и я рисовала мелом кресты, ходила со свечой по квартире и освящала окна, двери, углы, читая молитву «Отче наш». Я пыталась таким образом очистить комнаты от негативных сущностей. Мне казалось, что они окружают и хотят завладеть моим рассудком и свести с ума. Я молилась, и только после этого мне становилось легче.

Ночью от страха не могла уснуть, прижимая молитву к груди или Библию: мне казалось, что от неё исходит свет, который меня защищает. Перед сном я крестилась, пытаясь тем самым выстроить защиту. Крестила себя не только спереди, но и сзади, сверху, снизу, с боков, рисуя как бы куб. Так же я поступала над спящим отцом: ночью подходила к нему со свечкой и с молитвой. До мамы было труднее добраться, так как её комната во время сна была всегда закрыта.

У меня началась паранойя и ОКР: я думала, что если не перекрещу квартиру, то бесы вселятся в моих родных и нападут на меня. Мне было очень страшно.

Я молилась на кухне, смотря на голубое небо за окном, плакала и молила Его быть со мной. Если небо закрывалось тучами, пропадало солнце, я воспринимала это как то, что Господь недоволен мной, будто я сказала что;то не то. Мне было больно от того, что Он от меня отворачивается.

Когда мама лежала в больнице, я временно переместилась на её кровать — причины уже не помню, возможно, чтобы отделиться от брата. Отец был на работе, дома никого не было, а у меня начался очередной психоз. Я упала на колени и плакала, громко звала Его: «Умоляю, приди! Господи, приди!» Я кричала так несколько часов, надорвала голос. Заплаканная, сопливая, я схватила нож со стола и хотела воткнуть его в живот, но не хватило смелости. Продолжая плакать, я решила без Него больше не жить, попробовать умереть другим способом — ничего не есть. Три дня я ничего не ела, только молилась по два часа в день, целыми днями рыдая.

Когда засыпала, у меня начинались галлюцинации: будто в меня стреляют из оружия, я чувствовала, как ножом режут тело. Уснуть не получалось от переизбытка негативных эмоций и сводящей с ума внутренней боли. Тоска по Нему меня уничтожала. Я прижимала Библию к сердцу, боясь отпустить, представляя, что держу часть Его, пытаюсь этим светом заполнить пустоту внутри.

На третью ночь, засыпая, нервно истощённая, измученная, я сказала мысленно Ему: «Если ты завтра не придёшь, я клянусь, я уйду от Тебя навсегда! Я стану атеисткой!»

На утро я открыла глаза, и по телу в первый раз в жизни бегали волнами Его прикосновения, будто Он меня гладил. Я повернулась к окну: светило солнце, комната казалась светлее, чем обычно. Мурашки шли по ногам, рукам, голове, внутри постепенно стало наполняться теплотой грудь. Я заплакала от счастья и стала молиться, благодарить Его за то, что Он меня услышал: «Не бросай меня, пожалуйста. Не уходи!» Наконец;то я к Нему пробилась.

Это случилось 28 апреля, и этот день я запомнила на всю жизнь: его я записала в своём дневнике, и в этот день я праздную свой день рождения, потому что именно тогда я по;настоящему родилась. Целый день я была счастливая, пела Ему песни о любви, поела, привела себя в порядок и рассказала папе о своём счастье. С того дня я чувствую Его всегда, и только один раз на год Он меня оставил — это был год ада, но об этом позже.

Мы собирались дома у тёти Веры молиться и общаться — это называлось домашнее собрание. Её дом находился далеко: пешком минут 15 до остановки и почти час на автобусе. Она жила в посёлке, где было много одноэтажных домов и разваленных трёхэтажек. Я не помню точно, как мы впервые попали к ней домой, — остались только ощущения, и я попробую по ним воссоздать детали. Кажется, мы прямо после служения всей группой поехали к ней в гости.

Так вот, мы сидели на полу, и Вера молилась за каждого из нас: сначала на своём языке, потом на ином, чередуя. Её звонкая молитва свободно лилась, и меня поражало, с какой лёгкостью, особенно не задумываясь, она её говорит, словно хорошо выученный монолог. Вера возложила руки на нас и закончила молиться: «Расскажите, за что вы хотите, чтобы я помолилась? Что вас беспокоит?»

Все мои мысли в то время, помимо Господа, были о Егоре: я безумно в него влюбилась после тех ночей, проведённых с ним на «канэзах». «Помолитесь, пожалуйста, чтобы Егор в меня влюбился».

Вера изменилась в лице: «Кто такой Егор?» Я рассказала, что это парень, которого я люблю. Тогда Вера стала пророчествовать: «Если один стоит в грязи и потащит другого из этой грязи, то оба утонут».

В следующее воскресенье Вера посвятила теме любви и половых взаимоотношений, дав задание выучить стих: «Не будите возлюбленной, доколе ей не угодно», в переводе — «Не разжигайтесь страстью, пока не созрели: рано вам ещё влюбляться». Но я не могла не разжигаться, я сходила с ума от мыслей о нём. Внутри меня шла мучительная борьба с похотью, и иногда не выдерживало терпение, и я молилась, чтобы Егор меня полюбил.

Нашла книги по привороту у мамы и читала приворот на Егора в надежде, что это подействует, но это не сработало.

Также в церкви нас учили, что нужно от всего дьявольского освободить дом, потому что через любую нечистую вещь может в квартиру и в сердце проникнуть дьявол. Когда;то до церкви я прочитала роман Булгакова «Мастер и Маргарита» и очаровалась этой книгой. Она была одной из моих любимых, но сейчас, с сектантскими, промытыми мозгами, я во всём видела дьявола, и мне пришлось выкинуть эту книгу, как и многих других классиков, в тайне от родителей.

Я также хотела добраться и до маминых оккультных книг, но она не разрешала заходить в её комнату. У нас было разрешено читать книги только с одобрения пастора как помазанника Божьего, обладающего мудростью, поэтому я боялась ещё много лет читать книги из;за страха, что через них может войти в сердце дьявол и совратить с истинного пути.

И однажды это почти произошло, когда я открыла «Бхагавадгиту» с комментариями. Прочитав про божественную и чистую любовь, в которой нет порока и похоти, безусловную и совершенную, я пришла на служение в церковь и мысленно, во время всеобщей молитвы, призналась, что читала запрещённую книгу. В это время был вечер, горела лампа на потолке, и вдруг свет стал тусклее. Возможно, это были перебои с электричеством, но мне показалось, что Господь злится. Я испугалась и стала просить прощения за прочитанную книгу, уверяя, что она никогда не сможет меня отвести от Господа.

Мне было стыдно ещё и за то, что я не могу бросить курить, как ни стараюсь. Мне приходилось первое время скрывать от церкви и Веры этот факт, но потом она меня спросила, курю ли я, потому что не переносит этого дыма, а от меня шёл запах сигарет. Я призналась, что курю и не могу бросить. Вера молилась, чтобы Господь мне помог бросить курить, а я отпрашивалась, чтобы выйти в подъезд, или терпела, нервничала и мучилась несколько часов у неё в гостях без сигарет. На улицу выйти тоже не могла прилюдно, потому что меня осуждали люди, поэтому всегда либо уходила за угол курить, либо в подъезде.

Но пока скрывала от Веры свою зависимость, маскировала запах как могла, старалась уходить от её дома подальше, чтобы меня случайно не увидели соседи и не было нарекания на Веру. В церкви мне приходилось уходить в лес, чтобы покурить во время служения, и прятаться где;нибудь в кустах. Первое время мне составляла компанию Женя, но потом я уходила одна, поскольку у Жени зависимости не было, она была только у меня, и позориться со мной она не хотела.

Однажды меня заметили в лесу с сигаретой дети из церкви, которые там гуляли, и всем стала известна моя тайна, но все молчали и продолжали делать вид, что не знают. И всё же я пряталась в туалете церкви, который был на улице, уходила подальше в лес и сильно мучилась на уроках Веры, считая минуты до конца урока. У меня была никотиновая ломка: били нервы по всему телу, повышалось эмоциональное напряжение, дрожали руки, все мысли — только о том, как бы быстрее закурить.

Был у нас парень в церкви — Дима, пел в хоре. Высокий, с длинным носом. Когда он ходил, всегда опускал голову, из;за чего со стороны казался очень стеснительным. Он часто смотрел на меня, и я заметила это. Мне он был симпатичен именно своей скромностью, казался таким ранимым и наивным, чем и привлекал. Даже Женя призналась о своей симпатии к нему, но, когда я стала его лучше узнавать, интерес почему;то пропал.

Но первое время он ко мне подходил, чтобы, как братьям положено, поприветствовать рукопожатием, что вызывало неловкость. Я замечала, как братья, даже женатые, с нескрываемым интересом на меня заглядываются. Дима был не единственный. Особенно в тот день, когда я пришла в новом бархатном платье, которое купил отец мне на день рождения. Именно молодость и невинность их привлекала во мне, а не красота.

Парней в церкви было мало, девушек, стариков и детей — больше, и практически все девушки были девственницами, в том числе и я. Рассказывали, что учительница пения Ира до 35 лет сохраняла непорочность, потому что всё ждала мужа, которого никак не хотел ей присылать Бог. И, отчаявшись, приняла первые ухаживания мужчины, который был старше её где;то на 15 лет, — брата Веры. Так состоялась свадьба не совсем молодой девственницы и почти пенсионера.

Инна — девушка красивая, ею восхищалась вся церковь. Она была замечена среди двух влюблённых в неё парней. Она флиртовала: глаза блестели, весёлая, полная надежд. Но её заставили выйти замуж за одного из братьев в церкви, чтобы избежать блуда, который, как в церкви казалось, неизбежен. После брака Инна изменилась: взгляд потух, перестала улыбаться, появилась сдержанность в движениях, юбка до пола, платок на голове, потом у них появился ребёнок. Я видела, как брак меняет людей и отбирает у них радость и красоту, и стала бояться брака.

Ирина учила меня пению, но голос, сказала она, у меня слишком высокий. После неудачных попыток его исправить она решила, что мне петь не нужно, достаточно стоять за компанию и открывать рот. Так был на мне поставлен крест как на певице. Некоторое время я так и делала, пересиливая страх перед сценой ради Господа, заставляла себя стоять за компанию.

А после служения мы разучивали с Ирой и другими девочками новую песню. Но во время репетиции в одной из корейских церквей я пела в хоре со всеми. Тогда Ира остановила хор: «Кто тут всё портит?» Я поняла, что, скорей всего, это я. Когда продолжили петь, я стала только открывать рот, не произнося звуков. «Вот теперь всё нормально!» — успокоилась Ира. Так я и выступала перед корейцами, лишь делая вид, что пою.

Зато дома я пела громко, не стесняясь родителей, часами завывая в своей комнате, с глазами, полными обожания своего Бога. Родителей это ужасно раздражало, но они были вынуждены терпеть, закрывая все двери. И я пела часами, входила в глубокий экстатический транс и теряла себя в любви к Нему: реальность словно погружалась в сказку, и, кроме Него, больше ничего не было важно.

Ночами мы с братом порой ходили по подъездам и искали окурки. Иногда попадались бычки совершенно противные на вкус, сырые, но хотелось очень курить, и мы скуривали даже эту гадость. Первое время мы пытались скрыть от родителей, что курим: высовывались практически наполовину из форточки, чтобы дым случайно не попал в комнату и не выдал нас. Но когда мама резко заходила в комнату, а тогда ещё у нас не было замков на двери: «Опять куришь?» Потом она поняла, что бороться бесполезно, и перестала делать замечания. Отец обзывал «паровозом», но это была не игра, а самая настоящая зависимость.

Когда я просыпалась утром, чувствовала себя ужасно, пока не закурю. И стоит только вдохнуть дым, как по всему телу ощущается сильное расслабление: ты будто возвращаешься в норму из неуютного состояния. Женя курила за компанию со мной лишь потому, что это было «сексуальным» и, как ей казалось, нравилось мальчикам.

У меня кончились сигареты, и была сильная ломка, из;за которой я весь вечер не находила себе места. Мама никогда не докуривала сигареты до конца, оставляла до половины и выбрасывала, потому что где;то читала, что до фильтра докуривать нельзя: образуются вредные смолы. И я докуривала после мамы, собирая окурки под балконом.

В этот раз была ночь, и я рисовала на альбомном листе тюрьму в попытках отвлечься от мыслей о сигаретах. Это лишь была очередная попытка бросить курить, которая продлилась всего несколько часов. Я не выдержала, надела куртку и ночью вышла под наш балкон собирать мамины недокуренные сигареты. Я светила зажигалкой, руками раздвигая траву, как вдруг на меня на скорости поехала ментовская машина. Она резко остановилась почти рядом со мной. Я испугалась и побежала домой. Один из них бежал за мной, пока я не захлопнула входную дверь перед ним в свою квартиру. Сердце стучало, я боялась, что он сейчас станет звонить в дверь и разбудит родителей, но машина отъехала.

В ПТУ курили все — и девушки, и парни. Как только пары кончались, все выходили на улицу покурить, и не курила только Юля. Я стояла с Юлей вдали от всех. На меня глядел из той компании симпатичный парень с голубыми глазами, и мне казалось, что я ему нравлюсь. Только Юлю к себе приблизила, остальные ничего обо мне не знали.

После пар мы шли с Юлей домой, и она очень много рассказывала, что живёт с отчимом;алкоголиком, который домогается её. Вообще, девушка несчастная. Мне тогда было её жалко, и я решила не предавать её, заступаться, если кто;нибудь посмеет её обидеть. Мне говорили наедине: «Что ты с ней общаешься?» — я игнорировала предупреждения.

Мы больше не учились, а физически работали: ездили на картошку, на поля собирать мешками урожай. После картошки болело всё тело и мышцы, я приходила домой и не могла встать с кровати. Некоторые где;то раздобыли справки, но большая часть группы в начале работала. Я работала вместе с Юлей, ни с кем больше не общаясь. На перекуре садилась на землю и дымила «Примой». У меня была только дешёвая «Прима», других сигарет я не могла себе позволить. От «Примы» мои пальцы были жёлтыми и не отмывались. Скуривала «Приму» до самого конца.

И в тот день у меня была только одна сигарета, которую я растягивала на три раза, складывая недокуренную «Приму» в спичечный коробок.