Алиса Владимировна. Автобиография

Алиса Владимировна

Алиса Владимировна. Автобиография

Глава 1

Буду рассказывать, не только передавая биографические сведения о себе, но и их внутреннюю интерпретацию. Так как, возможно, у меня наследственное заболевание — бредовое расстройство, т. е. способность к фантазированию, но такому, в который я сама охотно верю. Это сложно объяснить: как можно искренне врать самой себе, не подозревая об этом. Но если вы встретите в моей истории противоречия, простите меня заранее: мозг искажает факты. Есть восприятие объективное, а есть субъективное, и сложно сейчас, спустя столько времени, отделить мух от котлет — мои фантазии от реальных событий. Но я буду к себе критичнее и постараюсь одновременно передавать и субъективные ощущения, при этом обращая внимание на этот факт. К примеру, я не уверена, что друг моего далёкого детства был в меня влюблён, так же не уверена, что мальчики в классе устраивали травлю из-за любви ко мне, ведь это лишь моё субъективное восприятие в то время всего происходящего. И, возможно, они совершенно ничего положительного ко мне не испытывали, но мне так хотелось верить, что меня любят.

Мои родители были ещё совсем молодые, когда я родилась: маме — 21, отцу — 25. Жили они в убогой однокомнатной квартире, прокуренной дедушкой. Первое время жили с дедушкой, который к тому же любил выпить, и, когда мама была беременна мной, он ударил её по животу (с её слов). С тех пор она дедушку ненавидит. Родилась я с пятнышком на лбу, из-за чего моя суеверная мама была уверена, что я избрана для какой-то важной миссии и это божественный знак. Как оказалось позже, это всего лишь «поцелуй аиста», и такие дети часто рождаются — совершенно ничего особенного в этом не было. Плакала я много, в отличие от своего спокойного брата, так что моя повышенная эмоциональность стала проявляться уже с пелёнок: нескончаемый плач и с поводом, и без него изводил маму. Отец хотел мальчика (как это часто бывает у отцов), а родилась девочка, и первое время отец не хотел меня принимать, но потом полюбил. И когда уже родился брат, времени уделял не мальчику, которого так хотел, а мне. Я была глазами на него похожа, когда он был такой же маленький: такие же чёрные и большие. Дедушка позже съехал к любовнице — к женщине добродушной и весёлой, торговке, но любящей выпить/ Пили они вместе. Мои родители ссорились из-за нехватки денег: отец работал тяжело, зарплату не выдавали, выживали как могли, часто голодали. Помню, всё детство в моей семье — скандалы из-за денег, драки, крики, угрозы развода.

Потом с мамой что-то произошло: она стала много спать, и я её практически не видела. Она жила в зале, а мы с отцом — на кухне: так родители поделили квартиру на две комнаты и отделились друг от друга. Отец мать всегда любил, но уважал её личное пространство. Ему было важно то, что она с ним, и неважно, на каком расстоянии. Он довольствовался тем, что они хоть живут в одной квартире, ну и пусть при этом он её практически не видел. Мама скинула детей на отца, сама по уши ушла в депрессию и изоляцию — так и проходили её дни. Мы играли, забыв о маме, думали, что всё нормально, всё так и должно быть. Гуляли с друзьями во дворе до самой ночи, и нас никто не искал. Когда других детей после 10 вечера родители забирали домой, то я с братом оставались одни и возвращались домой только потому, что хотелось есть, спать и становилось скучно без друзей на улице. Мы ходили в походы, жгли шины под мостом, жарили картошку, которую кто-нибудь из нас крал из дома, купались в реке. Домой возвращаться боялись, когда хотелось кушать, потому что могли загнать родители домой и не выпустить. Искали еду на улице: либо кто-то из друзей выносил свою и угощал, либо на огороде у соседей, либо терпели, пока невыносимый голод всё же не заставлял идти домой. Обычно моими друзьями были мальчики — наверное, из-за брата: с ними было веселее, чем с девочками. Куклы играть не любила: это было скучно, и вообще я этой игры не понимала. Как ни начнёшь в них играть, подружки какие-то правила устанавливают — что я должна говорить, что делать, — это раздражало, и в куклы я играть избегала. Куда интереснее было прыгать по гаражам, лазить по стройкам, чердакам, подвалам, искать исток реки.

Утром мама злилась, если её кто-то будил. Она запрещала нам шуметь и запирала на кухне, пока спала в зале. От скуки на кухне мы с братом дрались, поднимался крик, и мама просыпалась, нас наказывая. В этот раз брат схватил отвёртку и ударил ею мне в спину, а сам убежал на улицу. Я от боли и страха, что меня хотели убить, громко заплакала. Проснулась мама и стала на меня кричать, а я в слезах: «Меня брат пытался убить отвёрткой!» Но мама не придала этому значения, закрыла меня на кухне, а сама пошла обратно в зал. Вернулся брат, я подошла к нему и ударила: «Ты меня чуть не убил!» Он принял это как должное, но я уже к тому времени успокоилась, хотя напряжённость между нами потом ещё долго сохранялась.

Мы с братом обычно вместе мылись в ванной, и в этом ничего не было постыдного, до тех пор пока Денис не объяснил брату, как взрослые занимаются сексом. Брат ничего толком не понял из рассказов Дениса, только то, что «пися в попу должна входить», и попытался повторить это со мной в ванной. Но я к этому отнеслась настороженно и ему ничего не разрешила делать. А когда мы вышли из ванной, я рассказала родителям об этом. Мама испугалась, и после этого мыться вместе нам больше не позволяла.

Мы приходили с братом на работу к отцу. Огромный цех, в котором стояли краны, предназначенные для переноски железных листов или тяжёлых блоков. Мужчины в касках, как инопланетяне, сидящие на корточках, и искры сверкали от них во все стороны. Другой рабочий с серьёзным лицом закричал нам: «Кто вас впустил сюда!» Отец снял каску и увидел нас, крикнув через весь шум, творящийся на базе: «Не смотрите на сварку!» Мы закрыли глаза руками и отвернулись. Отец подошёл к нам и отвёл нас в другое помещение, где сидели пьяные мужики и играли в домино. На столе были разбросаны газеты, железные кружки с накипью от чая и сам железный чайник. Один из полных мужчин, с круглым лицом и носом картошкой, светлыми курчавыми волосами, подозвал меня к себе: «Иди ко мне! Как тебя зовут?» Он усадил меня на свои колени: «Она мне нравится, красивая девочка». Отец поставил чайник, чтобы напоить нас чаем, и вытащил сгущёнку из стола. Обед закончился, все бросили домино и пошли в цех - мы с братом остались одни. Я полезла в стол смотреть, что интересного рабочие в нём ещё прячут, кроме сгущёнки, но ничего существенного не обнаружили. Играли с братом в домино, строили из него заборы и домики. Иногда так и сидели до вечера и ждали конца рабочего дня отца, чтобы вместе пойти домой. А когда в цеху под вечер никого не было, мы нажимали на кнопки пульта крана и катались на крюке. Разглядывали железную спиральную стружку, забирались по лестнице на самый верх цеха, прыгали по железным листам и бетонным балкам. Отец всегда на базе был в пыльной робе серо-коричневого цвета и перед уходом домой переодевался, затем закрывал большие ворота цеха, и мы вместе уходили домой.

Я была упрямым, смелым, активным ребёнком. У меня было только два лучших друга: Денис и Максим. И один из них, Денис, дрался с другим за моё внимание — детская ревность. Любовь в таком раннем возрасте? Не знаю. Но то, что этот уличный маленький хулиган ко мне никого не подпускал, искал со мной встречи и просил, чтобы я вышла за него замуж, когда вырастем, — это не придуманные, а вполне реальные вещи. Любил ли он меня, я не знаю — вам судить. Другой мальчик, которого обижал хулиган, его звали Максим, боялся со мной дружить, но в свободное время, когда Дениса не было поблизости, мы вполне хорошо вместе проводили время. Обычно, помню, я приходила к нему в гости, и мы играли в самолётики или бегали во дворе наперегонки, прыгали с моста. С Максимом было не так интересно: он был скромный, домашний мальчик и скучный, не проявлял ко мне яркого интереса, из-за чего я всё же больше предпочитала компанию Дениса. Денис крал яйца из дома и кидал их в свои же окна, пытаясь отомстить родителям, которые его периодически жестоко избивали. Мы жили на втором этаже, а он — под нами, и нескончаемый плач и крики Дениса пугали. Меня с братом тоже наказывали родители, но не так часто, как случалось это с Денисом, у которого был суровый отец-алкоголик. Денис очень рано стал смотреть порно: ему тогда ещё и 7 лет не было. Его отец прятал кассеты с порно на верхних полках шкафа. Однажды Денис пригласил меня в гости, чтобы показать что-то интересное: кассеты с порно, вставив в видеомагнитофон. Смотрел только он - мне же совершенно было это неинтересно, и я просила его заняться чем-то другим. Мы ели конфеты с ликёром. Он никогда практически не отказывал мне, чтобы накормить втайне от родителей. Это в те голодные годы, когда наши родители запрещали нам кормить своих друзей, ведь самим есть нечего.

В соседнем дворе жил Женя, и были у него друзья — два Димы. Моим друзьям нельзя было часто посещать соседние улицы, гулять далеко от дома, но нам с братом можно было всё. И иногда Денис с нами отправлялся в путешествия, несмотря на запреты родителей. Однажды я пошла в соседний двор с подругой. Я была в платье, и выбежал мальчик, содрал с меня трусы и убежал. Мальчика звали Женя. Мне тогда было лет пять, ещё совсем маленькая, но в тот день я в Женю влюбилась. После этого я постоянно ему мстила: обзывала «дураком», а когда он хотел погнаться за мной, дабы наказать, я убегала от него. Так несколько лет я была зациклена на нём, специально демонстративно гуляла по его двору, чтобы его провоцировать. Когда он меня видел, бежал за мной. Я от него — так вокруг дома, пока не укрывалась где-нибудь в подъезде. Он меня ни разу не догнал за всё время нашей интересной игры, и я этим жутко гордилась. Настроила Дениса, Максима, Сергея и других мальчиков против Жени, напугала их страшным страхом, что есть такой мальчик, который выбегает откуда ни возьмись и трусы сдирает. И мне удалось поднять авторитет Жени на весь двор: все Женю боялись, боялись даже двора, в котором он жил. Так и называли его: «Тот, кто снимает трусы», потому что имени его тогда ещё не знали. Мне нравился тот адреналин и возбуждение, которое я испытывала, встречая глазами Женю. Однажды я написала на бумаге (это уже было лет в 6–7): «Женя мне снимает трусы». Это была как одна из моих эротических фантазий, и мама нашла записку под креслом. Она меня пристыдила за написанное. Было обидно до слёз. Это на тему: свойственна ли детям сексуальность? Ещё как свойственна. Просто дети при этом не понимают, что за страсти в них происходят: их тянет к противоположному полу, но нет осознания, почему. Какие-то элементы игр заводят, любопытство одолевает, тянет играть, флиртовать. Вам, наверное, это тоже было знакомо в детстве? Такие события вызывают много эмоций и откладываются ярко в памяти. Почему именно Женя вызывал их? Потому что он первый проявил бесстрашие, сильный сексуальный импульс ко мне — пусть на спор с друзьями, это уже неважно. Я влюбилась в его смелость, дерзость, тогда как другие мальчики только крутились скромно рядом со мной, хотели, но не делали.

Ещё один из эротических моментов, который въелся мне в память, так как вызвал шквал эмоций. Денис решил повторить увиденное в порно (видимо, порно смотрели у них в семье часто, не скрывая от маленького сына). Ну а объектом его преследования стала единственная подруга, которая у него вызывала симпатию. Я вообще не могла понять, что он от меня хочет, но Денис был настойчив в сексуальных домогательствах, готов был выполнить мои просьбы, лишь бы я сняла трусики. Однажды он добился своего: я пообещала это сделать, и мы забрались на второй этаж деревянного дома во дворе, и я их сняла. Он там нежно провёл пальцами, и мне стало смешно и щекотно. Надела трусики обратно, что его возмутило, но попыток больше в тот день не повторил. Всё это происходило на глазах недоумевающего братика, который не понял, зачем Денису вообще это всё нужно, но всем было весело.

Мне тогда не было ещё семи лет, когда мама нарядила меня в пышное розовое платье. Уложила волосы в причёску: «Красавица, иди зови своих друзей». Я побежала к Денису, потом к Максиму и позвала Серёгу, Машу, Лену. Но девочки не смогли прийти: их не отпустили родители, поэтому день своего рождения я провела только с мальчиками. Мы играли в «бутылочку» по инициативе мамы: рассевшись кругом, бутылочка указала на Дениса. Денис обрадовался и полез целоваться. Я ему: «Только в щёчку!» А он, чуть не обидевшись: «Нет таких правил!» Но мама меня поддержала, и, когда я зажмурила глаза, Денис поцеловал меня в щёку. Крутили вновь бутылку, и она указала на Максима. Денис разозлился и приревновал, обратившись к Максиму: «Только попробуй!» Максим испугался и не стал целовать, а после игры вышел на балкон и сел на кушетку. Я подошла к нему: «Не обижайся на Дениса. Хочешь сейчас меня поцеловать?» Максим: «Нет!» Я: «Ну ладно, но ты его не бойся, я тебя от него защищу». В тот момент я чувствовала себя принцессой, за внимание которой борются два мальчика. К вечеру настроение испортилось, потому что сначала забрали Серёгу, потом ушёл Максим, остался со мной, как всегда, только Денис. И хоть Денис заменял всех моих друзей подвижностью и веселостью, но было жаль, что меня покинули и такой прекрасный день подходит к концу.

Третий эпизод сексуального детского интереса, в этот раз последовавший с моей стороны к Сергею, с которым мы не особо дружили, но иногда он приглашал к себе в гости. Пока мама была на кухне, мы резвились детьми в зале, строя дом из диванных подушек. После того как залезли в домик, я зачем-то его попросила показать, что у него в трусиках. Какое-то детское любопытство и азарт одолевали. Сергей поначалу сопротивлялся моей просьбе, но после того, как я пообещала показать свою, он согласился. Показать свою я не успела, так как в тот момент, когда он показывает своё, заглянула к нам в «окошко» его мама: «Что вы тут делаете?!» — и подушки полетели в стороны, домик разрушен в её нескрываемой ярости. Меня с позором выставили в подъезд, а Сергею запретили со мной дружить. После этого он послушно избегал со мной общения, несмотря на мои попытки с ним сблизиться, так и прекратилась наша только начавшаяся дружба. А на меня лёг позор: меня обсуждали и стыдили соседи, ходили неприятные слухи. Мама меня всячески оправдывала перед ними: «Они всего лишь дети». Потом шумиха улеглась, и все забыли об этом инциденте.

Во дворе неподалёку от дома стоял огромный ржавый корабль, вбитый в землю. Это было завораживающее зрелище, и у меня появилась мечта — залезть на этот корабль и погулять по его палубе. Но, к сожалению, как мы ни пытались закинуть на него верёвку, чтобы по ней взобраться, как ни искали лестницу или отверстие, чтобы пробраться внутрь, у нас ничего не вышло. Корабль потом с поляны убрали, а на месте него построили детскую площадку. Мне этот психоделический корабль посреди жилых домов до сих пор снится, ещё снится море, к которому я отчаянно рвусь, чтобы погрузиться в прохладные волны. Очень скучаю по морю.

Мы любили ездить на море летом с родителями на машине дедушки — кажется, «Москвиче». Машина часто ломалась в дороге, дедушка её часами пытался потом завести, все были расстроены, но до моря всё же добирались после починки. Папа меня называл «Спичкой» из-за излишней худобы, потому что я ела мало и есть совершенно не хотела. Из-за чего родители часто ругали, сажая за стол со словами: «Пока всё не съешь, со стола не встанешь, гулять не пойдёшь!» И я с обиженным лицом сидела над тарелкой либо кривлялась с отвращением, глядя на еду, ковыряя её ложкой. Но помню также и попытки встать из-за стола — тогда отец или мать сажали обратно, я громко ревела от обиды. Мама рассказывала, что, когда я была младенцем, ела так же плохо, всё вываливая обратно изо рта. Она думала, что, возможно, я чем-то болею, бегала со мной по врачам, но те никаких болезней не обнаружили.

Я смотрела в окно, как кривляется Максим, который меня пытался рассмешить. Притворно смеялась на его гримасы, дабы не обидеть, и знаками показывала, что родители не выпускают из дома. В тот момент я чувствовала себя нужной и даже взрослой: вот такая девочка послушная, дома сидит, кашу есть пытается. В квартире было мало мебели, балкон не застеклён, на шторах дырки, тараканы днём прятались за шкафами. Отец любил что-то чинить: то телевизор, то ещё какую-либо электронику. Мама — шить, вязать. Отец повесил качели на дверных косяках, и мы с братом по очереди на них катались. Однажды мама пошла в школу на работу (она работала учительницей старших классов) и оставила меня с братом одних дома. Мы решили погладить ковёр и включили утюг, а потом увлеклись играми на кухне, пока утюг дымился на ковре. И не пришла мама. Она увидела утюг, спасла нас от пожара, но пятно ещё долго ей напоминало, что нас оставлять одних дома опасно.

Самая заветная моя мечта была — полетать на самолёте, всё детство ею бредила. Дошло до того, что я решила смастерить парашют из тепличной плёнки, приделав к нему верёвки, и прыгнуть с какой-нибудь высоты. Весь день латала дырки в пакете, потому что тепличную плёнку родители, используя многократно на теплице, изодрали. Скотчем что-то удалось заделать, и с этой работой я вышла на улицу, чтобы похвастаться друзьям своей затеей, воодушевлённо рассказывая, что если с разбегу побежать с этим пакетом, то ветром может подхватить и, вероятно, даже взлетишь. Они верили, но сколько я ни бегала с этим пакетом по улице, взлететь так и не удалось, и решила я тогда, что тактику надо менять: нужно прыгать с высоты. Мы пошли на чердак, но по пути я обнаружила ещё одну дырку и села на подъездной лестнице, чтобы её заделать. В это время как раз возвращалась мама с работы и, увидев меня с пакетом, спросила, что я делаю. Я ей рассказала о своём плане, она испуганно отобрала у меня пакет и отругала, забрала папины инструменты и скотч. Только потом я спросила папу: «Из чего делают парашюты?» И он ответил: «Из особого материала, не пропускающего воздух, тепличная плёнка для этого не подходит». Таким образом моя мечта осуществилась лишь спустя больше 20 лет.

Ещё мы ездили к бабушке на дачу за вкусной и большой клубникой летом, и хоть на даче мне не нравилось из-за беспорядка кругом, но клубнику и другие ягоды, что росли там, я любила. Неродная и единственно близкая бабушка Юля, любовница дедушки, любила нас очень смачно целовать в губы и запрещала потом вытираться от её слюней. Такое вот садистическое проявление бабушкиной к нам любви. Ещё она разговаривала с помидорами, рассадой, верила, что растения её понимают. Дедушка был молчаливым и суровым, никогда не женился на женщинах, всегда лишь только сожительствовал с ними. С нами не был ласков, и какая-то отстранённость и отчуждённость от нас чувствовалась во всём его поведении. Сначала умер дедушка от рака лёгких, а следом через год умерла и бабушка от рака желудка, когда мне было 20 лет. Умерли они в разных городах: дедушка в Липецке, бабушка в Ульяновске. А следом ещё через год умерла и единственная жена дедушки, уже родная моя бабушка по папиной линии. Случайное стечение обстоятельств?

Одно событие из моего далёкого прошлого, которое стало впоследствии болезненным для меня, — это когда меня одну бросали родители дома по разным причинам. Например, было у меня жёлтое платье без пояса с карманом посредине, на котором была изображена уточка, оно мне не нравилось, и я ни в какую не хотела его надевать. Тогда отец говорил: «Если не наденешь это платье, останешься дома, никуда не пойдёшь!» Но я хотела другое платье, голубое, и таким образом отец уходил, оставляя одну в голубом платье посреди комнаты, и я не могла поверить, что меня все бросили из-за какого-то платья, а я осталась дома совершенно одна и плакала. В очередной такой день «предательства» родители с братом ушли, оставив меня одну рыдать в ванной. Когда вернулись, я продолжала лежать на полу, уснув на холодной и грязной плитке возле унитаза. Тогда родители испугались, разбудили, подняли на руки, положили на кресло, и мама стала умывать моё лицо «святой» водой из банки, которую набирали обычно на Крещение, думая, что в меня вселился бес и я потеряла сознание от истерики. Точно и не помню, от чего я оказалась на полу, смутно вспоминаются те события, но очень хорошо, зато, запомнилось ощущение грубого и неприятного обтирания лица водой.

Родители всегда были творческими людьми. Половина всей мебели в нашей квартире была сделана вручную отцом: полка для обуви, кресло, стол, кровать, полки для книг и даже титан. Мама также любила шить и вышивать. Платья, которые были на мне на утренники и праздники в детском садике, все сшиты её руками. Из-за однотипности и дефицита красивых и модных вещей уметь шить в то время было необходимостью, чтобы хоть как-то выделяться из серой массы. Зарплату отцу часто не выдавали, а под зарплату отец приносил коробки с консервами, сгущёнкой. Питались мы практически за счёт дачи и леса, так и выживали. Ещё у нас под балконом был небольшой огород, в нём росли клубника, зелень, крыжовник и смородина. Мама посылала по весне нас собирать папоротник, стебли молодых лопухов, из которых делали вкусное жареное блюдо в соевом соусе, одуванчики или шиповник, из которых варили варенье. Навоз не покупали для рассады, а собирали лопаткой во дворе за коровами в железное ведро лепёшки. В подвале дома выращивали соседи утят. Моя подруга Маша, чья бабушка всем этим хозяйством занималась, пригласила меня посмотреть на утят. Мы спустились в подвал, и сразу ударил в нос неприятный запах животного кала вперемешку с сеном. Потом как-то Маша стала искать одну из уток, которая сбежала из подвала, потому что бабушка их периодически выгуливала на свежем воздухе и одной из уток не досчиталась. Только потом я узнала, что утку эту приготовили мои родители, всячески оправдываясь, что понятия не имели, чья она была, так случайно нашли во дворе. Но точно в этом не был замешан мой принципиальный отец, который жил в то время с верой в советские идеалы, порядочность и честность, потому что так был воспитан. Поэтому как утка оказалась на нашем столе, до сих пор для меня остаётся загадкой. Машенька была красивой девочкой с длинной светлой косой. Её бабушка и дедушка имели большое хозяйство и огород, в который я с братом или с друзьями периодически лазили за ягодами. Нас гоняли, ругали, но ягод так хотелось, что Машу уговаривали впустить в огород ненадолго, пока бабушка не видит, и она иногда на уговоры соглашалась. Мы наедались ягод, и Маша становилась, в благодарность нам, близкой и лучшей подругой.

Рядом с домом была речка, и во время невыносимой жары мы находили в этой реке самое глубокое место и прохлаждались в ней, ловили рыбу, смотрели на цветных и тонких, как волос, червей, из-за чего прозвали это существо «Конским волосом». Панический страх разнёсся среди деревенских детей, что волосы эти не простые: они внедряются под кожу человеку и съедают все органы внутри. Кто изначальный виновник этой небылицы, уже никто и не знает, но это на время речку сделало неприятным и опасным местом для купания. Когда же засуха стояла слишком долго, речка превращалась в ручей. Во время большого ливня она разливалась бурлящим и грязным потоком за берега. Через эту реку переброшены были два моста, маленький и большой, так и прозвали эти мосты. Большая часть наших гуляний была проведена на этих мостах, на реке. Максим жил на третьем этаже, и иногда я приходила к нему в гости. Отец его наловил корюшки и всё это высушивал на балконе, хвостами, прибитыми к доске. Я уговаривала Максима поделиться, но он боялся, что родители отругают, — он никогда практически не делился со мной ничем.

Мои родители ссорились часто, делили квартирное пространство, какие-то документы, отец требовал ключи или мама что-то ему не отдавала. Однажды мама кричала, стоя в зале, а отец в коридоре, и я между ними испуганно плакала: «Мамочка, мамочка!» Она оттолкнула меня со словами: «Иди к своему отцу!» Мама, от которой ожидает защиты испуганный ребёнок, не понимающий, что за шумный и яростный ураган носится между родителями, пытаясь понять этих грозных великанов и их серьёзные проблемы, ища защиты, но вместо этого её отшвыривает к отцу тот единственный человек, являющийся убежищем от зла. Я понимаю, мамочка ничего нам не должна, она не бог, она живой человек, и у неё много и без того проблем: трагедий, разборок с отцом, фрустрации из-за неудачного брака, нищеты, бесконечных депрессий, нервотрёпки на работе, а тут ещё и орущие под ногами дети. Она не бог, чтобы выдержать такую непосильную нагрузку на психику, и любой на её месте однажды бы взорвался в гневе на всё, в том числе на своих детей. А эмоциональная травма всё же была нанесена, и событие тем самым отчётливо запомнилось. Мои родители в таких тяжёлых условиях борьбы, проблем всё же старались быть лучшими для своих детей, они составляли отчасти образцовую семью того времени. Это сейчас, из-за непонимания сложности той эпохи, не учитывая многих факторов, можно поспешить осудить, но «не суди, да не судим будешь».