Алиса Владимировна. Автобиография

Мы ездили на море на автобусе, и я с собой взяла шампунь. Залезла в море, помыла волосы. Все смотрели на меня как на сумасшедшую. А потом Вера спросила: «Тебе надо было помыться — сказала бы мне, зачем в море волосы мыть? У нас есть душевая». Я не знала о душевой, а спросить боялась, ведь я никогда не подхожу к людям первая из-за страха быть отвергнутой.

Была у нас в лагере девушка с ДЦП на инвалидной коляске, её звали Маша. Я сидела вечером за столом одна, пока все были на собрании. Она подъехала ко мне, чтобы поинтересоваться, почему я грущу. Я ей рассказала, что хочу умереть и что у меня уже были попытки, показала шрамы на руке. Она назвала меня дурой и рассказала, что сама не раз в прошлом пыталась покончить с собой, показав свои шрамы, но у неё есть хоть уважительная причина, и она не понимает меня, здоровую. Ещё она сказала, дабы я мирилась с Верой и попросила у неё прощения. Я тогда ничего на это не ответила, встала и пошла в большой туристический шатёр, который специально поставили для молитвенного служения.

Шло собрание, все сидели по рядам, читали проповеди, и Вера была на сцене. Я шла прямиком к ней, упала на колени и прижалась к её ногам, стала плакать: «Простите меня! Простите!» Вера обняла меня, и вся церковь стала молиться. Моё желание было только одно — быть с Ним, и мне из-за этого терять тётю Веру было опасно, и если для этого мне необходимо было унизиться публично, то я это сделаю. Я боялась, что её гнев — это Его гнев. Если Он меня не простит, мне конец. Да и хорошей репутации как таковой у меня всё равно не было: курящая, одержимая, непослушная, одинокая, непонятная — как позорное клеймо на церкви, которой дают шанс на исправление.

От комаров использовались спиральки, которые дымились, и я во время служения наблюдала за дымом, до сих пор помню этот запах. Во время служения пела Маша, а Сергей смотрел на неё влюблёнными глазами. Она молилась, закрыв глаза и подняв голову, я смотрела на её профиль — он был прекрасен. Смотрел на Машу и Сергей, брат Тани. Таня с Сергеем относились к другой группе, младшей, у них была другая наставница.

Утром я заметила, что Маша плачет, и мне захотелось её утешить. Но, когда я к ней подошла, Вера стала кричать: «Не трогай Машу, это наше дело! Не вмешивайся. Ты её заразишь своим пороком!» Я вышла из палатки, словно на меня вылили ведро с помоями. Ведь я лишь хотела искренне помочь, я же ничего плохого не желала ни ей, ни кому другому — за что такая неоправданная агрессия? Будто Вера берегла Машу от меня, как от прокажённой, и это та женщина, которой я доверяла свою душу, которой я верила, как Богу. Но в то время я воспринимала это как заслуженное, поэтому злилась скорей на себя, чем на неё. Видимо, я и впрямь настолько порочная, что даже не достойна приблизиться к её дочери.

Я ушла в лес, бродила там по заброшенному лагерю. Потолки в домах висели надо мной, готовые от малейшей встряски упасть, обшарпанные стены с облупившейся штукатуркой. Во дворах ржавые качели и лестницы. Я села на качели и стала петь Богу псалом под тоскливый скрип железа, полная любви к Нему и обожания, раскачиваясь под тёплым дождём, смотря в серое небо. В тот момент я была счастлива.

Неожиданно услышала своё имя — кто-то меня звал. «Я нашёл её!» — вышли из леса несколько человек: «Мы тебя везде ищем. Ты зачем убежала из лагеря, кто тебе разрешил?» Меня привели в лагерь, поставили в центр круга, и вся церковь вознесла молитвы за изгнание из меня Дьявола. Меня обнимала Настя и почему-то плакала, стоя в центре вместе со мной. Я была рада, что за меня молятся, ведь тогда я буду чувствовать Его ещё ближе. Дальше я ушла из круга ко всем остальным, и все стали петь псалмы, и я вместе со всеми — впервые громко, не стесняясь своего голоса. На меня оглядывались, но я старалась не обращать внимания, ведь я пою Ему.

Мне мало было заброшенных зданий и ржавых качелей, меня тянуло на приключения, и я решила отправиться в поход. Шла по лесу, по тропинке, пока не забрела очень далеко и не заблудилась. Мне стало страшно после того, как я в попытках выбраться из леса не могла найти ни одной дороги. Уже темнело, и я боялась остаться ночью одна в лесу, и стала плакать и молиться: «Господи, пожалуйста, помоги выйти к лагерю». Как только произнесла: «Аминь», — услышала лай собаки и поспешила к ней. Лесник с хворостом и собакой бродил по лесу. Я попросила его помочь мне найти христианский лагерь, так как я заблудилась. Он вывел меня на дорогу, а там уже я вышла к лагерю. Никто так и не узнал, кроме Жени позже, какой страх мне пришлось пережить.

Перед отъездом, прощаясь с лагерем, нас всех собрали и девушек поставили в ряд: всех награждали подарками за разные заслуги. И Вера спросила, обращаясь ко мне: «Какой твой любимый цвет?» Я ответила: «Голубой». Она: «А я почему-то думала — розовый». Она вытащила из коробки розовый искусственный букет цветов и вручила его мне за то, что я помогала поварихе мыть посуду. Странно, как она не запомнила моего любимого цвета, ведь на одном из домашних собраний, когда она каждую из нас спрашивала о нашем любимом цвете, все ответили про свои цвета: Женя — синий, Маша — розовый, я — голубой. Я даже запомнила, что у Веры любимый цвет — бирюзовый. Потом эти цветы, которые обычно покупаются для поминок на кладбище, ещё долго украшали мою комнату.

Когда я приехала домой, меня никто не ждал. Я стояла в подъезде с сумкой, мама не хотела открывать дверь, и некоторое время мне пришлось долго звонить. Когда она открыла со словами: «Что приперлась?» — меня это глубоко ранило. Ведь я отсутствовала почти две недели, и никто по мне не скучал, напротив — я тут на фиг кому сдалась. Мама бросала курить, потому на нервной почве сказала: «Чтобы ты сдохла!» — и громко и истерично рассмеялась. Я стала молиться на языках от обиды, прямо стоя в её комнате, думая, что в неё вселился бес, но она смеялась ещё громче. Это была всего лишь никотиновая ломка, и ей было так же тяжело, как и мне. Я своим приездом помешала ей бросить курить: она пошла на балкон и закурила, из-за меня сорвалась. И я тоже сорвалась в тот день — нашла сигареты и вылезла в форточку дымить.

У меня же есть и был всегда один самый страшный недостаток: я верила людям и слишком их идеализировала. Есть в Библии заповедь: «Почитай другого выше себя». Так вот, советую никогда этого не делать — нужно уметь видеть людей насквозь, а не идеализировать. «Всегда во всех сомневайтесь» — стало моим правилом.

Я стояла возле зеркала в маминой комнате и смотрела в него, мама лежала на кровати. Мы в этот момент не были в соре, и причин, почему так мама сказала, я не знала: «Тебя муж будет презирать». Учитывая, что у меня дисморфофобия, то есть я всегда чувствую себя уродиной, даже когда это не так, моё воображение рисует совершенно неправдивую картину о себе. Из-за непонимания ненависти и злобы людей всё это переходит в когнитивный диссонанс с такими мыслями: «Раз ненавидят, может, это со мной что-то не так?» А почему я говорю «ненавидят» — ведь когда людей держишь на расстоянии и не позволяешь переходить личные границы, то они вполне дружелюбные, но стоит только довериться человеку и расслабиться, как видишь всю его внутреннюю мерзоту, всех его демонов. Потому что я очень часто доверяла людям, открывалась и позволяла нарушать свои личные границы, ища в каждом друга.

Позже я узнала, что в принципе «настоящих друзей» как таковых крайне сложно найти — это травматично искать их в мире межвидовой конкуренции. И в тот период времени, когда аутоагрессия зашкаливала, я готова была поверить маме, ведь как можно любить такого гоблина? Можно лишь унижать, презирать и убивать, что в дальнейшем и подтверждала вся моя жизнь. Нет, не то, что я гоблин, а именно то, что гоблины вокруг меня, их тысячи, и найти мужа, который не будет презирать, крайне сложно. И я нашла своё сокровище, алмаз среди навоза, но сколько слёз мне пришлось пролить, сколько боли пережить — в этом дневнике я расскажу.

Внутреннее человеческое уродство хорошо видно в интернете: чувствуя свою безнаказанность, люди смело открывают свою скверну и нечистоту внутренностей. И в реальности я своим светом, своей беззащитностью обличала таких чудовищ: моё существование заставляет их снимать свои лицемерные маски. Ведь в моём присутствии они тоже чувствуют свою безнаказанность, поэтому не боятся показать своё истинное лицо.

Я пошла снова учиться на бухгалтера, потому что, по мнению родителей, это работа с деньгами, а значит — шанс быть хорошо обеспеченной. Но и в этот раз я не прошла тест, хотя я к ним даже не готовилась. Пришла в техникум, мне дали листы с вопросами, и я на них ответила, как смогла. Оценку мне не сказали, а лишь: «Места на бухгалтера уже заняты, есть места на специальность ГМУ. Пойдёшь туда учиться?» Я посоветовалась с родителями, те даже обрадовались такой перспективе, ведь ГМУ — это будущий чиновник, и я поступила учиться на ГМУ.

В этот раз я решила защититься от агрессии христианством, то есть стать «блаженной», лишь бы меня больше не трогали. Всем улыбалась, смотрела на людей самыми чистыми и невинными глазами ребёнка. Я не просчитывала этот ход — это получилось случайно, интуитивно. Раз не могу быть как все, попробую спрятать себя за религию, якобы: «Это не я странная, такой меня сделала церковь». Это было не притворство: я искренне отказалась от агрессии, заставляя себя «любить врагов», и у меня это очень даже получилось.

Я полюбила группу, в которой училась. Насмешки парней воспринимала как неуклюжие заигрывания (этому уже наловчилась в школе), а девушек — как желание стать моими подругами, но невозможность найти ко мне подход. Я внушала себе, что они не злые, они меня любят на самом деле, просто это хорошо скрывают, и вот я заставила себя полюбить их. В этом и заключается мой эротоманный бред — в желании компенсировать недостающую любовь выдуманной. Одна часть меня говорит: «Это ложь, твои фантазии!», а другая: «Но как же приятна сладкая ложь, и поэтому буду в неё верить».

Все знакомились, общались, я всегда стояла одна у стены, наблюдала за всеми. Их первые попытки познакомиться со мной привели к выводу, что не стоит. Но такое моё поведение очень усложняло мне обучение. Я по-прежнему боялась отвечать на парах: когда приходила моя очередь, учащался пульс от страха, мутилось сознание, и голос становился ещё тише и тоньше. Из-за сильного волнения некоторые учителя делали мне исключения, не спрашивали или позволяли не выходить к доске, но это было редко. Чаще я, мучаясь, сознанием уходила в дереализацию, а язык что-то говорил заученное. Желание было только одно — быстрей бы всё это закончилось.

Но проблема была в том, что я курила, и как-то в сознании у людей не состыковывается «курение + блаженная», а этот факт скрыть от одногруппников было крайне сложно. По дороге в техникум я собирала бычки и складывала в спичечный коробок или экономила на проезде. Деньги на проезд туда и обратно и ни копейки лишней давал отец. Родители уже были в курсе, что я токсикоманю, и боялись давать лишние деньги. Идя домой полчаса пешком после пар, у меня появлялась возможность купить дешёвую «Приму» или «Беломор». Курила за общежитием, забором, уходила подальше в лес, чтобы не попадаться на глаза студентам. Иногда в этом же лесу я и застревала, не желая возвращаться в техникум из-за социофобии. И как было приятно делать себе такие поблажки, освобождать себя от лишнего стресса.

В лесу я как обычно одна, наедине с Ним, Ему рассказывала о своих желаниях, переживаниях и пела о любви. Я всё время мыслями была в Нём, Он был мой единственный Друг. Я чувствовала Его присутствие и близость тактильными галлюцинациями. Я ощущала, как Он наблюдает за мной, реагирует ветром, природой, облаками, даже окружающими людьми. Когда проезжала машина, из неё гремела музыка: «За тобой поднимусь в небо, за тобой упаду в пропасть…» — и эту и следующие подобные я мысленно подхватывала и посвящала Ему.

Нас учили в церкви, что Бога за всё надо благодарить, а за страдания тем более: «Наказания Господня, сын мой, не отвергай, и не тяготись обличением Его; ибо кого любит Господь, того наказывает и благоволит к тому, как отец к сыну своему». А благодарность, естественно, лучше всего выразить через «славословие». Поэтому чем сложнее жизнь, чем больше испытаний, тем больше должно быть «славы Богу». И я как послушная христианка старалась Ему петь, как бы плохо мне ни было. Не молиться, а именно петь, потому что, как учили в церкви, молитва — это прошение, а просить что-то у Бога эгоистично. Нужно отдавать, а не просить: Бог лучше знает, что нам нужно, и без наших молитв, ведь Он видит наши сердца.

Из-за того, что я боялась подойти что-то спросить, я не могла знать изменившееся расписание пар и кабинетов. Утром приходила на занятия, но кабинет был закрыт, в расписании на стене ничего не изменено, поэтому мне приходилось ходить по этажам, коридорам и искать своих. И если хотя бы встречала одно знакомое лицо, я шла за ним и так разыскивала свою группу. Но чаще бывало, что я никого не находила, поэтому уходила в лес и там ожидала следующей пары, прогуливая занятия. Если слышала приближающиеся голоса, тут же тушила сигарету или прятала её за камнем, пока люди не проходили мимо. Курила в туалете — это, пожалуй, было самое удобное место, где точно никто не увидит.

Я призналась, во время попытки контакта одногруппников со мной, что я верующая. Моё признание предполагало в дальнейшем два варианта развития событий: либо страдать за веру и терпеть травлю за Иисуса, что я и ожидала, либо в лучшем случае стать просто неинтересной для других. Но чего я точно не предполагала — что я тем самым вызову симпатию у студентов. Две девушки передо мной, которые выглядели моложе всех в группе, подруги-отличницы, даже признались, что тоже ходили в церковь, а одна из них сыграла Марию в сценке. «Необычное совпадение», — подумала я. Да и вообще ребята в нашем составе словно были подобраны специально по какому-то принципу: все были разные, но каждый обладал своей чудаковатостью.

Например, был парень-мечтатель: он смотрел на меня на парах и не отводил глаз, даже когда я к нему поворачивалась, но больше знаков внимания не следовало. Облокотится на руку и смотрит так серыми блестящими глазами. Только однажды я услышала, как он сказал: «Она будто балерина», но не придала этому значения, так как думала — мне, возможно, показалось.

Была девушка, на вид ей 25–28 лет, в короткой юбке из чёрной кожи и длинных сапогах, скрывающих колени, крупная на вид, с громким, властным голосом. Кажется, она была старше всех в группе. Она нечасто появлялась на занятиях, поэтому о ней я мало что знаю.

Рядом с мечтателем сидел деревенский парень — маленький, худенький, бедно одетый. Высокий кучерявый блондин Андрей, который позже выбил дверь ногой в туалете, когда я курила, и спалил меня с сигаретой. Для них было необычно видеть такую противоречивую христианку, как, впрочем, и в церкви. Поэтому на стене кто-то оставил надпись, где была указана моя фамилия, и к ней приписано: «Курит!» Большие буквы на стене в коридоре общежития сразу бросались в глаза всем, кто проходил мимо. Но я не стала стирать эту надпись, не понимая, отчего ко мне, серой и невзрачной, столь повышенное внимание. Потом меня нашла какая-то женщина и сказала стирать надпись, но я ответила, что я её не писала и не знаю, кто её тут оставил.

На даче у нас был свет только с весны до конца осени, потом электричество отключали по всему району. Зимой было холодно, и жить на даче не представлялось возможным, так как ни света, ни воды, ни тепла. Домой не пускала мама: просто не открывала дверь, когда я приходила из техникума. Тогда я шла на работу к отцу, и мы вместе с ним возвращались домой. Отцу мама дверь открывала, и я заходила следом. Иногда я звонила упорно в звонок, стояла часами в подъезде. Проходили соседи, спрашивали: «Опять не пускают?» Делала попытки забраться через балкон, если окно на балконе было открыто. Ставила доску и забиралась по нему, потом стучала в окно, чтобы открыли балконную дверь. А бывало, что кидала камушки в окно на кухне, но мама всё равно не слышала.

Появилась привычка, прежде чем идти на работу к отцу, проходить мимо своего балкона на всякий случай. Вдруг мама на балконе курит — тогда её можно было попросить уже напрямую открыть дверь, и она открывала. На вопрос, почему она меня не впускала, отвечала: «Я спала». Возможно, мама и спала под шипящий звук имитации водопада на телефоне-радио, как она привыкла это делать для нейтрализации внешних звуков, и поэтому не слышала, как звоню. Мама спала очень чутко, и любой малейший шум мог её разбудить. Тогда мама, как разъярённая медведица, выходила из комнаты, и доставалось всем, кто попадался под руку.

Так как я хотела кушать, а денег мне на еду не давали и целый день мне приходилось оставаться голодной, я приходила к отцу на работу специально, чтобы поесть. Он угощал булочкой с йогуртом или иногда давал ровно на булочку и йогурт, и я шла в ближайший магазин, покупала и отчитывалась перед папой за каждую копейку. Он следил, чтобы ни копейки лишней я не припрятала на газ или сигареты. И сидела, порой, на базе до вечера, пытаясь спать на скамейке, на чьих-то куртках.

Домой попасть после пар было сложно, но ещё сложнее жить с моими родными. Брат не давал спать музыкой: включал специально её громко, чтобы меня мучить, прятал под мою подушку свои вонючие носки, закидывал мусор мне под кровать, ломал мои вещи, часто несправедливо оскорблял и унижал. Курил прямо в комнате, и от дыма я, задыхаясь, просыпалась. Я пыталась досыпать днём после пар, но из-за братика это сделать было невозможно. Драться с ним я уже не могла, потому что он стал сильнее меня физически. Теперь не получалось успокоить его агрессию, заломив руки и положив на пол: когда он на тебя кидается, приходилось звать на помощь родителей. Папа заходил в комнату и кричал на брата: «Выключи музыку и не кури в комнате!» Он убавлял звук, но стоило мне только уснуть, как он снова включал громко. Другой комнаты жить у меня не было. Тогда я психанула однажды и, взяв одеяло и подушку, с Библией легла на пол на кухне. Так вечерами я проводила на кухне, но было так же неудобно, потому что все ходили кушать и включали свет. У меня не было своего угла в квартире, мне негде было спрятаться от всех, меня изживали всеми способами.

Мама прямым текстом почти каждый день кричала: «Убирайся из дома! Тут всё моё, ты тут ничего не заработала! Хватит мои продукты жрать, моими вещами пользоваться! Не жги свет, ты за него не платишь!» Однажды мама кинула в меня тарелку, та разбилась о дверь, и я ушла в комнату. Отец убирал осколки, а я плакала и молилась, чувствуя себя никому не нужной. Только Он один единственный, Кто никогда меня не оставлял, всегда был рядом и поддерживал тактильными галлюцинациями: поглаживанием по ногам, голове, плечам. Я плакала и мысленно погружалась в Него, а Он отвечал, окутывая меня Собой, словно одеялом, будто в желании спрятать от всех. Часами я проводила в одиночестве, весь мир словно стал чужим: никто не любил, не понимал, никому не было до меня дела.

Отцу надоело, что я постоянно околачиваюсь у него на работе, его товарищи стали задавать лишние вопросы, и он просил меня где-нибудь погулять подальше от базы до вечера. И я гуляла, шатаясь по городу, улицам, дворам.

Позже я решила осенью уехать жить на дачу. Собрав свои вещи: полотенце, шампунь, ручки, тетради, зажигалку, мел, заколку, плойку, Библию. Я была одета в розовую кофту, шерстяную юбку до колен, капронки, чёрные сапожки на платформе, купленные на китайском рынке. Отец дал ключи от железного гаража, где хранились все инструменты для работы на даче. Там прятали и старый электрический камин, которому в то время было больше 17 лет. Я приносила камин в домик из гаража, а наутро, когда отправлялась на занятия, убирала его обратно в гараж, чтобы не украли бомжи, взломав дом в моё отсутствие. Туда же и прятала другие свои вещи, привезённые из дома.

Жила жизнью отшельницы: ни одной души рядом, ни одного близкого человека. Даже соседи под осень, собрав урожай, все съехали с дач. Ни интернета, ни радио, ни плеера с музыкой, ни книг, ни смартфона, ни телефона, ни телевизора, ни какой другой связи с внешним миром — абсолютная изоляция. Район опустел, и ночами горел свет только в моём доме. А я громко пела Богу псалмы и молилась на языках, ходила кругами по комнате и разговаривала с Ним — так спасалась от одиночества, чтобы окончательно не одичать.

Отец приезжал первое время почти каждое утро на дачу на красной «Лаурель» (название запомнила в тот день, когда мы собирались на море семьёй и я смотрела на выпуклые буквы на коврике в машине, подумала: «Красивое название, похожее на имя Ариэль — русалки из мультика»), чтобы меня отвезти в техникум, привозил продукты. Так за целый день я разговаривала только с отцом и только на повышенных тонах, потому что он иначе со мной обычно не общался. Он был зол на меня за то, что я разрушаю своё здоровье, за то, что слабая и не могу себя защитить от мамы, за то, что я странная и вдобавок сектантка, и из-за многих других причин. Поэтому у нас с ним были всегда напряжённые отношения, его разочарование в дочери было несоизмеримо.

Я проснулась от того, что отец выбивает дверь: «Открой, сука!» Я испугалась такой реакции, потому что обычно папа редко матерится, а в этот раз он был сам на себя не похож. Я открыла дверь, и он: «Одевайся быстрее, снова опаздываешь! Больше я тебя возить не буду». Я теперь понимаю, почему папа в тот день был в таком раздражении: его достало постоянно ездить за мной на дачу, из-за меня он сам опаздывал на работу, тратил бензин на дорогу. Он просто устал от всего этого и хотел отчаянно снять с себя бремя заботы.

Таким образом, в техникум я стала ездить на автобусе, а отец раз в три дня заезжал ко мне и привозил продукты: растительное масло, хлеб, чай, куксу (китайскую лапшу быстрого приготовления) — и давал деньги на проезд на три дня. Я либо ходила пешком, экономя на проезде. Приходилось просыпаться очень рано, потому что дорога от дачи до остановки, где останавливалась 16-я маршрутка, была далеко, или просила кондуктора автобуса подвести. Таким образом часть денег мне удавалось сэкономить на сигареты.

В то время я уже не пыхала, старалась не срываться, потому что токсикомания — это такой же грех. Но мир галлюцинаций неудержимо манил, и, когда я проходила мимо киоска, видя газовый баллон на витрине, сложно было удержаться от искушения снова испытать сказочные видения. Того, что приносил папа из продуктов, не хватало, и я перекапывала поле, добирала из земли оставшуюся после сбора картошку. Колола дрова из сломанного дачного забора, так как не знала, где ещё взять доски для растопки печи. За всю осень таким образом я сломала и сожгла весь забор нашей дачи. Он всё равно был сломанный и не стоял, а лежал на земле. Когда же закончились все доски на даче, приходилось искать на других заброшенных участках.

Растапливала печь и на чугунной сковороде жарила картошку. Благо соль и растительное масло всегда были. Воду я набирала в канаве, вырытой возле дороги, ею мылась и в ней стирала. Питьевую воду возила на тележке в металлической фляге на 40 литров. Её полную было не поднять, поэтому без тележки не донести. Воду брала у соседей, которые разрешили пользоваться их колодцем моим родителям. Подъезжая с баками и видя соседей на даче, я должна была попросить набрать у них воды, но из-за страха контакта я поворачивала обратно. Ждала, когда они уедут. Их дача находилась относительно далеко от моей, и донести тяжёлый полный бак я физически не могла, даже с тележкой, поэтому набирала только 20 литров и с трудом, таща его до выхода из их участка, потом с тяжёлыми усилиями старалась поставить на тележку и после довести до дачи. Эту воду я экономила, потому что она доставалась нелегко. К тому же соседи стали возмущаться, почему я беру воду так часто. И чтобы лишний раз не мозолить им глаза, использовала колодезную воду только для питья, а из канавы — для всех остальных нужд. В канаве вода была грязная, жёлтая, и в ней плавали головастики, насекомые и другая живность.