Алиса Владимировна. Автобиография

Мы остались на даче одни — Лена, я и брат — с ночёвкой, припрятав баллоны с газом от родителей. Был летний вечер, топилась печь, и, когда машина с родителями отъехала, в предвкушении удовольствия мы похватали свои баллоны и расселись на диване. Я смотрела, как играет огонь в печи; под треск горящих дров по стенам бегали причудливые силуэты. И я увидела в огне чьё;то лицо, которое смотрело на меня из печи. Я подошла к нему и спросила: «Ты кто?» Он ответил: «Див» — и отвернулся, скрывшись в огне.

Потом передо мной предстал мужчина с оголённым торсом и тёмной кожей; руки у него были скрещены на груди, ноги тоже скрещены. Он смотрел на меня, облокотившись на стену, и ухмылялся. Меня что;то напугало в его внешности, и я крикнула: «Иди к чёрту!» Он ответил спокойно: «Сама туда пойдёшь».

Потом я видела лифт в шкафу: дверь шкафа была приоткрыта, и словно там образовался порт для всяких потусторонних существ в реальный мир. Они выходили из шкафа, прятались, исчезали в пространстве, будто состояли из эфирной материи. Фантомы просвечивались. Я протянула руку, и из неё полился луч света, который их уничтожал, рассеивая в воздухе. На полу узоры на ковре оживали, превращаясь в определённые объекты: машины, цветы. У нас было включено радио, и играл электронный хаус, что породило галлюцинацию полёта через тоннель. Сначала я летела будто на американских горках в тележке, а потом пересела на ковёр;самолёт и летела уже над красивым городом, полным огней и древних экзотических сооружений.

Мы спустились глубоко под землю, и я шла по длинному коридору в сопровождении карлика. Высокие двери автоматически раскрывались передо мной. Мы подошли к лифту, у которого стоял железный человек; при открытии дверей лифта он, кланяясь, снимал шляпу. Позже, играя в игру на ПК «Сибирь», я увидела этого железного робота — в точности похожего на того, кого я видела в галлюцинациях.

Наконец мы дошли до ещё одной двери и вошли в огромный зал, с длинным столом, в конце которого сидел Дьявол. Он приказал мне подойти к нему: «Для тебя у меня есть подарок», — и я подошла. Он открыл сундук, и из него вышло чёрное облако; оно вошло в меня, и я очнулась. На следующий день у меня поднялась высокая температура, и я пролежала целый день в кровати, связывая свою болезнь с этой чёрной тучей, расценивая это как проклятье.

Уже с детства дьявол меня пугал как христианку, любящую Иисуса. Дьявол был сексуальным антиподом доброго и милосердного, но слабого Бога. Сознание раскололось надвое: доброе, но слабое, и злое, опасное, но сексуальное. Соответственно, дьявол никак не мог мне сделать добрый подарок. Любовь и власть никак не могут иметь ничего общего: словно любовь убивает всякую способность к воле, делая Бога пассивным принимателем страданий, а Бог, имеющий власть, ну никак не может любить. Только с течением времени я поняла абсурдность такого воззрения и примирила любовь и власть, понимая, что они не должны быть в разрыве друг от друга. По отдельности они лишь уродливости, как калеки. И люди, и боги, обладающие одним, но не имеющие другого, — неполноценны. Но моё расколотое, чёрно;белое мышление ещё долгое время под влиянием религиозной секты всё больше расширяло дуалистическую пропасть добра и зла, порождая неврозы.

Порой газ кончался, что сильно нас огорчало, и мы решали идти пешком в киоск посреди ночи в надежде купить новые баллоны. В этот раз мы с братом и Женей шли втроём по дороге. Не было ни одной машины, и над нами светил месяц. Один баллон делили по очереди, когда возвращались обратно. Путь к дачному домику предстоял неблизкий, и мы коротали время, ловя глюки. Приходили в дом уставшие и практически уже с пустыми баллонами и ложились спать.

Однажды Лена рассказала родителям о нашей токсикомании, и мама позвала нас на кухню, чтобы серьёзно поговорить. Она спрашивала, что нас привлекает в этих галлюцинациях, почему мы пыхаем. Я с энтузиазмом, надеясь быть понятой, рассказывала маме о своих видениях. У неё был баллон для газовой печи, чтобы брать его с собой на дачу и готовить там еду. Она вытащила его из шкафа и попросила нас показать, как мы это делаем. Мама попробовала, но через минуту отложила баллон со страхом в глазах, сказав: «Я видела такие же звёздочки перед глазами, как при малокровии. Дети, это опасно! Не пыхайте!» Конечно же, это было не малокровие: изначальное бессознательное недоверие к газу вызвало страшную галлюцинацию.

Мы часто приезжали на дачу с подругами — с ночёвкой или просто отдохнуть летом. Гуляли в лесу, на поле, ели дикую малину. Пока Женя рвала клубнику у нас на грядках, я попросила Машу подровнять мне волосы сзади. У меня тогда были длинные, густые волосы. Сказала ей, чтобы, подравнивая, она срезала не больше 1 см. Маша взяла мои волосы в пучок и просто его отрезала. Я обернулась и с ужасом увидела остриженные волосы, валяющиеся на полу. Я закричала; прибежала Женя и стала смеяться, поняв, что сейчас произошло. Маша заплакала, а я пыталась взять себя в руки. Так из красивых блестящих волос, которые переливались на солнце и которые я годами отращивала, у меня появилась новая причёска. После этого мне никогда в жизни не удавалось отрастить волосы такой же длины, какую обстригла Маша. Маша, возможно, сделала это не специально: она всего лишь ребёнок, который не понял, что от неё хотят.

Из дачных ягод мама делала сладкое вино; мы пили его на праздники. Когда родители отсутствовали дома, мы с братом отливали вино, напивались, включали музыку и танцевали. Ко мне приходили в гости подруги, и я угощала их. Женя всегда была очень осторожна к таким развлечениям: избегала всякую наркоту и принимала в этом участие лишь как наблюдатель или же притворялась, выпивая немного за компанию. Но больше всего меня тянуло на такие приключения.

Когда я пришла к Жене в гости, ко мне пристал Витя: якобы нужно о чём;то серьёзно поговорить, попросив Женю не беспокоить. Мы остались одни в комнате, и Витя стал приставать, пытался обнять, трогать за грудь. Я убирала его руку, стараясь не обидеть, и объясняла, что не готова, что мне ещё рано и я боюсь забеременеть. Мама внушила мне такой предрассудок: после того как парень переспит с девушкой, он, как правило, теряет к ней интерес. А я боялась остаться одна, быть использованной и брошенной, и делала всё уже в те годы, чтобы этого не произошло. Тем более что презервативами никто не хотел и не умел пользоваться из тех парней, которые ко мне приставали, — оттого что у них обычно даже на сигареты не было денег. Таким образом, у Вити ничего не получилось, но он ещё долгое время называл меня своей девушкой.

Со мной происходили необычные метаморфозы эмоциональных состояний: я будто впадала периодически в религиозное состояние сознания и стала тихо по ночам молиться, читая «Отче наш» и смотря на звёзды за окном. Меня пробивало по неведомой причине на слёзы, которые я не могла остановить. И так продолжалось год, пока однажды к нам не пришла подруга моей мамы, Лена — мать Дениса, — и не предложила мне сходить на Рождество в одну из протестантских церквей, где дают бесплатные подарки детям. Родители не были религиозными людьми. Для них православие — лишь традиция: соблюдают праздники, носят кресты, в общем, следуют за толпой, не понимая, зачем они это делают. А меня непреодолимо тянуло к Нему. Внутри словно образовалась пустота, и жажда её чем;то заполнить, дикая тоска разрывала сердце. Это сейчас я знаю, что такое витальная депрессия у подростков, а тогда я не понимала, что со мною происходит. Переписывание молитв достигло своего числа: у меня их уже было 33 штуки, но мечта не сбывалась. Я по;прежнему не была самой любимой и красивой, поэтому продолжала их переписывать.

Во дворе у Жени и Алины появился новый мальчик — Виталик, и мы сразу с ним подружились. Меня с ним познакомила Женя: он жил в соседнем подъезде её дома. В этом же подъезде жила и девочка Настя, лет семи, из пьющей и очень бедной семьи. Про неё рассказывала Женя, что, когда мать приводит пьяных мужиков к себе в квартиру, та снимает трусы и кружится перед ними. Я не могла в это поверить, покуда не увидела это собственными глазами. Вечером, когда мы стояли у подъезда, выбежала Настя и, сняв трусы и задрав юбку, стала кружиться посреди двора. Тогда Женя сказала ей, что так нельзя делать, и заставила смеющуюся Настю надеть трусы обратно. А ещё у Насти, по слухам, был лишай, и местные дети обзывали её «вшивая;лишаивая» и с презрением убегали от неё. Она всегда гуляла одна, и у неё не было друзей. Я прониклась к ней состраданием и назло всем взяла её за руку. Так мы гуляли вдвоём по улице, и все вокруг это видели. Но, придя домой, я приняла душ и помыла на всякий случай руки. После этого Настя всегда бродила рядом с нами: мы стояли у подъезда, грызли семечки, её угощали, ходили на большой мост, на речку, и она бежала за нами.

Когда мы гуляли — я, Виталик и Женя, — к нам пристали пацаны: Денис, Костя и другие. Денис увидел меня с Виталиком и подозвал его в гараж. Я почувствовала что;то неладное, когда увидела его прижатым к стене, а вокруг него собралась шайка пацанов. Тогда я решила спасти Виталика, воспользовавшись дружбой Дениса. Я подошла к нему, взяла за руку и вывела из гаража. Тогда Виталик стал уже на улице возмущаться: «Зачем ты это сделала? Я не должен прятаться за спиной девушки!» Я оставила его в покое, сказав: «Как хочешь, возвращайся к ним», но он ушёл домой. Спустя время я почувствовала себя лишней в этой компании, и мы с Женей тоже ушли, пока пацаны продолжали громко смеяться, забившись в «Жигули» и куря траву.

Виталик редко мог себе позволить пригласить меня к себе в гости. Была я у него всего лишь один раз и ненадолго. Он показывал свою гитару, играл на ней, пытался как;то странно приставать, задавая вопросы сексуального характера, что меня немного раздражало. Но пришла мама, и он практически вытолкнул меня в подъезд, извинившись. Я стояла в подъезде, и мне вся эта ситуация очень не нравилась: страх перед своей мамой был совершенно не оправдан, и я почувствовала себя униженной. Продолжала с ним встречаться ещё некоторое время лишь потому, что всё;таки какой;то интерес он ко мне испытывал. Мы сидели на лавочке вечером у его подъезда, и я читала ему свои стихи по памяти — они в некотором смысле его восхищали, хотя я в них не находила ничего особенного.

Я часто бывала в гостях у Алины: мы сидели с ней в её комнате, а в отсутствии родителей носились в зале, кушали на кухне бутерброды с чаем, я заполняла её тетрадь;дневник для подружек и мн. др. Когда мы гуляли во дворе вечером, Егор, брат Алины, включил «Сектор Газа» и открыл нараспашку окно, устроив дискотеку на улице. Собралась толпа детей самых разных возрастов, все танцевали. Я стеснялась и просто наблюдала, сидя с Женей в сторонке и покуривая сигарету на двоих. Егор был высокий парень — 180 см, — немного неуклюжий и худой; руки всегда в карманах, а на лице лукавая ухмылка, что мне нравилось. Я уже тогда положила на него глаз, поскольку вокруг меня были обычно неопытные мальчики, а Егор был старше и казался умнее и взрослее других. Девочкам;девственницам вообще свойственно влюбляться в парней старше себя: так биологически мы устроены.

Когда уже стемнело и выключили магнитофон, мы зашли в подъезд, и вышел Егор. Я тогда была в облегающей майке; Егор взглядом провёл по моей груди, и я уловила его желание, а он повернулся и вышел из подъезда. Он уговаривал Алину познакомить его со мной, но она ни в какую не соглашалась это делать. Потом, когда я пришла к ней в гости, она всё же уступила Егору. Он пригласил меня в свою комнату кое;что показать. В комнате было темно, и только освещал её стробоскоп, сверкая разноцветными огнями. Вместо дивана стояло машинное кресло, на которое меня усадил Егор. Он присел рядом и пытался аккуратно снять с меня майку. Зашла Алина и стала возмущаться: «Это моя подруга! Она ко мне пришла!» — но он отправил её обратно из своей комнаты и продолжил приставания. Снова ворвалась в комнату Алина, пригрозив: «Не приставай к ней!» Мне тогда всё надоело, да и в глазах Алины я не хотела казаться легкодоступной, чтобы в дальнейшем про меня пустили слухи. Я встала и вышла из его комнаты. Хотя желание было, но сильный самоконтроль и страх не позволили его реализации.

Когда родители уезжали — отец на работу, мама в магазин, или они ездили вдвоём в город на рынок, или на дачу на машине, — мы оставались одни дома. Тогда мы проникали в мамину комнату и искали газовые баллоны, чтобы на балконе токсикоманить, стараясь не использовать их до конца, чтобы мама не догадалась.

Брат находил кассеты с родительским порно и включал видеомагнитофон. Я не могла на это смотреть по двум причинам: первая — мне это было неинтересно, а вторая — мне было стыдно такое смотреть, тем более перед братом, для которого я должна была быть примером. Я с достоинством выходила из комнаты. У меня никогда не вызывала порнография никаких эмоций, а некоторая даже отвращение, что сохранилось и по сей день. Я ненавижу порно за то, что в нём нет отношений, чувств, страсти — одни тела и гениталии крупным планом. Зато я возбуждалась от любовного романа «Анжелика» и от сцен с изнасилованием, где женщина представлена в качестве жертвы.

Мы с родителями часто смотрели фильмы на видеокассетах, например, те же «Секретные материалы» или фильмы по произведениям Стивена Кинга, по вечерам, устроившись на кровати родителей. Некоторое время родители после переезда в новое жильё вместе спали на одной кровати, пока мама отца не прогнала в зал, где он устроился уже навсегда на неудобном диване.

Один из фильмов был со сценой изнасилования, в которой таинственный маньяк догоняет жертву, она напугана, он с неё снимает капроновые колготки и засовывает их ей между ног. Дальше уходит, ничего больше не сделав. В этот момент я пыталась скрыть на лице краску, потому что родители находились рядом, а мне было стыдно за своё сильное сексуальное возбуждение после этой сцены.

Мама решила меня устроить на работу, так как мне уже было 14 лет, и я, по её меркам, считалась уже взрослой, чтобы обеспечивать семью. Устроила меня работать по её трудовой, то есть официально работала она, но на деле ходила убирать подъезды я. Я уже тогда проявляла первые признаки социофобии: стеснялась здороваться с соседями и чувствовала себя с этим ведром и метлой как чучело.

Мне сложно объективно оценивать себя со стороны, но субъективно я попробую передать своё состояние. Сначала стали побеждать во мне гены отца: нос стал длинным, брови чёрные, глаза… Я обладала совершенно неславянской внешностью, даже появились усики над губой. Со временем черты моей светлорусой и сероглазой мамы стали брать верх, смягчая грубые черты отца, но весь переходный возраст я была именно «папиной дочкой». Это было хорошо заметно.

Нормальной одежды у нас не было, поскольку родители, оправдывая безденежье и пытаясь сэкономить на всём, говорили: «Вы ещё маленькие, красиво одеваться вам не нужно, учитесь», а когда мы уже стали взрослыми: «Идите работать и сами себя одевайте». Таким образом, родители практически сняли с себя ответственность за наш с братом внешний вид.

Я донашивала порой одежду моей мамы и даже папы и брата. Впервые я стала пытаться себе сама шить уже в 13 лет, сшив топик, в котором и гуляла по улице. Обуви нормальной никогда не было. Куртки, пиджаки я донашивала в школу за мамой, а у пиджака подворачивала рукава и приталивала поясом. Из;за нищеты я одевалась хуже всех в классе, хотя перед самой школой обычно отец нам покупал некоторую одежду со всеми школьными принадлежностями.

Однажды я утром гладила юбку и спалила её утюгом, из;за чего сильно расстроилась, так как другой одежды у меня не было, а в школу надо в чём;то было идти. Я понимала, что эту юбку купил мне отец на 1 сентября и другую больше не купит. Пришлось надеть свою старую клетчатую юбку, которую сшила мама, но в поясе она мне уже жала и была слишком короткой, и белую блузку. Из;за юбки мне трудно было дышать, потому что я из неё выросла и она сильно сжимала живот.

Таким образом, я одевалась плохо, и, убирая подъезды, я чувствовала себя в этой одежде и с неславянской внешностью уродиной. Ходила, опустив глаза, и не желая такой показываться на людях. На уборку давали не меньше пяти домов: пройтись по всем лестничным площадкам и подмести, а раз в неделю — мыть их. Самое сложное — это отмывание стен от надписей и грязи. Я целый день тёрла стены щёткой, от напряжения начинали болеть руки и спина.

Когда здоровалась с соседями, голос становился тихим, и некоторые то ли игнорировали, то ли не замечали, проходя мимо и не здороваясь. После мытья подъездов воняло сырым бетоном и мочой, я приходила домой сильно уставшая.

Однажды я убирала подъезд своего дома. Стояли парни и грызли семечки, плюя на пол. Когда я зашла в подъезд, первое, что пронеслось в голове: «Они симпатичные, и я очень хочу им понравиться», но вместо этого они продолжали плевать на пол, не замечая меня. Сердце переполняла обида, которая делала меня жёстче, и я ощущала себя уродливым, бесполым существом. Подметая под их ногами огрызки и бычки, я постаралась быстро уйти.

Когда я проходила мимо подъезда с ведром и метлой, я увидела на носилках обгорелый труп, прикрытый белой простынёй. Стояла милиция, и один из этих людей мне сказал: «Иди дальше, нечего тут смотреть!» Я только потом узнала, что это сгорел один из бомжей в подвале — по версии, уснув с непотушенным окурком.

Я ненавидела свою работу за то, что многие не относятся уважительно к уборке их мусора, думая, что имеют право гадить и презирать. Проработав год в подъезде, я не получила ни копейки от мамы за свою работу. Она аргументировала это тем, что я работаю на семью, и поэтому мне личные деньги не положены.

Когда я начала понимать всю несправедливость моего положения, я перестала выходить на работу, и маме пришлось выходить самой. Но долго она не выдержала, и, как только ЖЭК потребовал убирать ещё и подвалы, разгребать весь мусор там, мама уволилась.

Также мы с Женей работали на бензозаправке и в снег, и в дождь: стояли, мёрзли и ждали машины. По очереди подходили к водителю, стучались в стекло и спрашивали: «Вам можно заправить машину?» Тогда водитель давал деньги, мы бежали оплачивать, замёрзшими руками брали железную ручку со шлангом и заправляли. Водители отсыпали мелочь — сколько кому не жалко, а иногда просто уезжали, не дав ни копейки. Так случалось часто, словно мы были обязаны делать это бесплатно.

Что;то нам всё же удавалось заработать: Жене — на хлеб, чтобы прокормить свою младшую сестрёнку и братика, а мне — на газ. Иногда нас не впускали на бензоколонку, якобы тут не положено работать, и мы искали другую. Так мы работали и с братом, зарабатывая на газ, а после, прогуливая школу, где;нибудь на заснеженном кладбище пыхали.

Егор, Витя и мой брат в это время уже подружились, и однажды приехали к нам на дачу — в тот день, когда я находилась там одна. Их пригласил мой брат. Для меня это было радостным сюрпризом, потому как я уже тогда к Егору неровно дышала. Витя с братом были на первом этаже, а Егор залез ко мне на второй, где я сидела возле окна. Он подсел рядом и положил руку мне на колено.

Я спросила Егора: «Ты веришь в Бога?» Он ответил, что в Бога не верит, но верит в НЛО. Потом он пытался меня уложить на пол, держа руки, навалился всем телом, стараясь залезть ко мне в колготки рукой. Я сопротивлялась, пытаясь выбраться, но неожиданно к нам поднялся Витя, и Егор быстро встал и поправился. Я тоже была растрёпанная и лохматая и руками укладывала волосы. У меня была на колготках дырка, и я боялась, что Витя её заметил, когда я лежала на полу под весом Егора. Мне было ужасно стыдно за свою заношенную одежду, но другой у меня не было.

Когда Егор спустился, Витя ревниво спросил меня, есть ли что;нибудь между нами. Я ответила, что нет.

Моя память обладает способностью к запоминанию определённых черт лиц людей, которые у меня оставили неприятный след, так же, как и у других. Все люди, позже имеющие те же черты внешности, что и человек, который причинил мне боль, автоматически вызывают неприязнь, даже если мне этот человек ничего плохого не сделал. Я понимаю, это когнитивная ошибка — что, к примеру, если Егор тебе стал врагом, то и все остальные парни с именем Егор — потенциальные твои враги. Так бессознательно мозг пытается выстроить причинно;следственную связь, чтобы организм и психику защитить в дальнейшем от новых травм.

Ну а в школе с 8 класса начался самый настоящий буллинг. Если до этого меня игнорировали и обычно издевались парни, а девушки просто не обращали внимания, избегали, то после прихода новеньких из класса «Д» девушек атмосфера и отношение ко мне сильно изменились.

Была у нас девушка Лена с длинной рыжей косой до пояса — красивая, но уж очень раскованная и наглая. Она приставала к мальчикам, была весёлая и озорная, ходила в мини;юбке на высокой платформе и ярко красила веки. Я ею восхищалась — её смелостью и красотой.

Однажды она подсела к нам за соседнюю пустую парту, потому что пространство вокруг нас было из пустых парт, и спросила: «Подруга, тебе нравится кто;нибудь из класса?» И я ответила: «Паша нравится». Тогда Лена закричала на весь класс: «Она Пашу любит! Паша, слышишь, тебя любит!» Пашка изобразил недовольную рожу, словно что;то неприятное съел.

Тогда Лена сказала, что знает одного парня из соседнего класса, который очень хотел бы со мной познакомиться, и стала уговаривать пойти с ней, чтобы его показать. Ну, я и пошла с ней. Дошли мы до класса, она зашла в него и крикнула: «Я тут тебе девушку привела!», но парень не отреагировал. Тогда я почувствовала сильное унижение, но не подала виду, а гордо направилась обратно в класс и села за свою парту рядом с братом.

Я не могла злиться на Лену, потому что было в ней что;то мягкое, что смягчало все её едкие унижения, словно она хотела бы быть подругой, но по причине разности положения не могла ко мне найти подход. Такие вот амбивалентные чувства были по отношению к ней. Она не была злой, скорей игривой и хитрой.

Но всё началось именно с неё, когда она хватала мою одежду со стула и с ней убегала, трогала мои вещи без спроса и вела себя как Руслан, и даже хуже. Тогда я стала от неё защищаться, и, когда она в очередной раз ко мне подошла, я схватила со стола ручку и замахнулась на неё. Она попятилась назад на своей высокой платформе и упала на пол. Наверное, ей показалось, что в руках у меня была не ручка, а что;то более серьёзное.

Каждый день Лена крутилась вокруг моей парты и постоянно троллила. У меня сдавали нервы, и я однажды принесла лезвие, чтобы её напугать. Я держала лезвие в руке, им играла, не отводя глаз от Лены, пока она кричала на весь класс: «Психопатка!» Да, мне всегда была свойственна неадекватная агрессия и нелогичное поведение во время травли, что было непредсказуемо для них и оттого пугало, так как вербально я никогда не умела защищаться.

Меня родители любили одевать в строгом стиле, как учительницу. Папа был влюблён в образ моей мамы как в образ строгого учителя, поэтому и стремился меня соответственно одеть в пиджаки и юбки;«карандаши». Занашивала мамины туфли на шпильках. В них я не могла спокойно пройти по школьному коридору, их стук заставлял всех оборачиваться в мою сторону. А когда я подходила к своему классу, все сразу затихали и рассаживались по местам, но затем поднимался гул: «Это не училка!»

Всегда строгая, педантичная, во взгляде — жёсткость и недоверие, всегда одинокая и молчаливая. Мой девиз был выработан уже в старших классах: «Не трогайте меня, и я не буду трогать вас!» И я никогда никого не обижала первой, всегда только защищалась, как гордый, загнанный в угол зверь, от стаи шакалов. Но защищаться я не умела и вместо защиты творила глупость, неоправданно радикальные методы самообороны выбирала. Причины этому мне до сих пор сложно понять, но, анализируя состояние того времени, могу сказать, что у меня было слишком открытое и доверчивое сердце. Я чувствовала свою хрупкость и уязвимость. Мне требовалось больше защиты, чем кому;либо, и я её вырабатывала как умела.

Впоследствии я изменила способ самозащиты, отказавшись от агрессии, когда поняла, что много нервной энергии трачу в ущерб себе. Эта ситуация совершенно того не заслуживает. Я стала принимателем боли, без сопротивления. Непротивление насилию — это более щадящая тактика для нервной системы и психики. Лучше перетерпеть побои, чем сопротивляться толпе, с которой ты всё равно не в состоянии справиться.

Родители запаниковали, когда узнали, что меня одноклассники в школе унижают из;за носа. А у отца моего нос большой и с горбинкой, у мамы — длинный, греческий и прямой. Они боялись, что, так как я похожа на папу, нос у меня будет таким же орлиным, испортит мне всё лицо, поэтому решили идти со мной к пластическому хирургу. Тот посмотрел мой нос, спросил возраст и сказал, что я ещё не достигла 18 лет, когда нос перестаёт расти. Если сделать операцию так рано, то нос продолжит расти, и неизвестно, как операция скажется на нём. Поэтому нам отказали в косметической пластике, порекомендовав подождать годика четыре.