Алиса Владимировна. Автобиография

Была ещё одна новенькая девушка — Ксюша, очень худенькая, с длинным хвостом до пояса. Она меня ненавидела, и я не могла понять причину её неприязни, потому что лично я ничего плохого ей не делала. Постоянно обзывала, огрызалась, зло смотрела, толкала и смеялась. Как и Лена, Ксюша не хотела оставлять меня в покое, но, в отличие от Лены, Ксюша была настроена серьёзно.

Мы подрались, когда в очередной раз она меня ударила. Уже и не помню причину, но, кажется, за то, что, не выдержав больше необоснованных оскорблений, я послала её на три буквы. Она такого унижения стерпеть не смогла и на меня набросилась. Все собрались вокруг нас, поддерживая Ксюшу, драка их забавляла, особенно мальчиков, которые громко подняли крик. Но Ксюша просила её отпустить, и клок её волос оказался на полу, а у меня задралась юбка, и многие увидели мои драные колготки, за что мне потом было ужасно стыдно.

На следующий день я стояла возле окна, когда она подошла со своими подругами со мной разбираться в школьном коридоре. И вновь оскорбления, попытки провокации на драку. Я вытащила перцовый баллончик и прыснула ей в лицо. Она закрыла лицо руками, и все с ужасом от меня отшатнулись в сторону. Весь класс стал кашлять, уроки отменили, и всех по второму этажу отправили домой. И когда мы с братом шли домой, две девушки из другого класса меня отблагодарили за то, что я сорвала уроки в школе.

На следующий день я с отцом зашла в кабинет школьной администрации, где решался вопрос о моём исключении. Стояла рядом и Ксюша со своим отцом. Меня не исключили, лишь заставили просить прощения перед Ксюшей, что для моего отца было унизительным, поскольку именно он мне дал этот баллончик для самообороны — он был в курсе школьной травли.

После того как Пашка узнал от Лены, что я в него влюблена, стал надо мной уже в открытую подтрунивать. Сначала он спросил Руслана, как меня зовут, а затем ласково звал по имени, и, когда я оборачивалась к нему, показывал средний палец, зажёвывал бумагу и в меня ею плевал. На моей парте писали маты, называли лоханкой и мн. др.

У меня были кроссовки 35 размера, которые мне жали, и нога в них казалась ещё меньше, чем есть. Одноклассница Настя обратила на это внимание, выставив размер ноги как недостаток. У меня не было лифчиков, и мне подарила свои лифчики Лена, подруга мамы. Они мне были большие и постоянно спадали. Я пыталась незаметно поправить, а Настя увидела это и закричала: «Она свою грудь трогает!»

Я словно находилась под прицелом множества глаз, где нужно постоянно быть в напряжении и невозможно расслабиться, чтобы не обратить на себя внимания. К любой мелочи могли прикопаться, чтобы унизить. Одноклассники не хотели, чтобы мы приходили в школу, и так открыто заявляли. Мы стали прогуливать. Практически весь 8–9 класс мы провели на поле, похожем на огромную помойку из заброшенных гаражей, токсикоманя.

Когда я подходила к школе, у меня сломался каблук, и я повернула от школы домой, хромая на одной ноге, — появился повод вернуться домой, а значит, ещё один день прогулять. И прогулы стали для нас по;настоящему приятным времяпровождением, а школа — великим стрессом, в стены которой никогда не хотелось возвращаться.

Брат стал меня стыдиться уже после 6 класса, а в 8 и 9 он и вовсе предпочитал идти вдали от меня. Стоило мне к нему приблизиться, он кричал: «Отойди от меня, не позорь!» Он говорил мне, что, если бы не я, он бы хорошо учился и не стал бы изгоем в классе, таким образом, я брату испортила много лет жизни.

Когда мы шли в школу, мы увидели человека на асфальте дороги, лежавшего под белой простынёй. Это был самоубийца, выпрыгнувший с 5 этажа. После уроков, проходя по той же дороге, на асфальте осталось лишь тёмное пятно от крови.

Мы как цветы разных форм и расцветок, но итог у всех один — мы вянем. Неважно, какую жизнь ты прожил, каким крутым или неудачником был, — всё равно умрём и канем в небытие. Банальные истины. Поэтому наши проблемы не имеют большого значения для Вселенной, но только для нашей ничтожно маленькой жизни, которая длится в среднем всего каких;то 80 лет. Главное из них — только первые 30 не запортачить, что мне сделать, к сожалению, не удалось. Берегите детство, потому что, по сути, только оно и есть настоящая жизнь. Остальное после него — это бесконечная борьба и страх.

Брат не любил убираться, мыть посуду, и, вообще, родители сколько ни бились, навязывая ему обязанности по дому, он им помогал лишь до определённого возраста. А после завалился на сломанное раскладное кресло, ножками которого служили книги, и смотрел маленький телик, положив его на живот. Заставить с этого момента его двинуться с места, чтобы убраться хотя бы в своей комнате за собой, было практически невозможно. На почве этого мы ссорились, потому что жила я с ним в одной комнате, и этот бардак мне приходилось либо терпеть, либо убирать. Ведь на мне, вдобавок, помимо уборки всей квартиры, была и готовка. Однажды я забыла помыть кастрюлю и случайно разбудила маму. Она вышла из комнаты на кухню, увидела немытые кастрюли и вцепилась в меня, стала бить. Но сначала, когда ещё брат был послушен родителям, мы составили график обязанностей — кто какие комнаты убирает. Мы поделили комнату по линии линолеума на полу на две части, и я убирала только свою часть комнаты. Но брат закидывал мусор, фантики от конфет и грязные носки мне под кровать, чтобы заставить меня убирать за ним. Ещё он мучил кошек, иногда избивая их жестоко за то, что они гадили у него под кроватью, и я от него старалась их защитить. Во время драки я поднимала крик, чтобы родители его остановили, оттого что брат вёл себя по отношению ко мне агрессивно и несправедливо. Например, он мог лезвием изрезать мою одежду в шкафу, сломать мне вещи либо положить свои вонючие носки мне под подушку. Он выколол глаза Алёнушке, изображённой на картине Васнецова, только за то, что она была на меня похожа. Эта картина нам досталась от бабы Юли, которая к тому времени уехала в другой город, продав свою квартиру. Родители часто заходили в комнату на мои крики и возмущения и кричали на брата, пытались остановить его беспредел. Я не знаю, за что меня мой брат ненавидел и ненавидит до сих пор, но отношения с ним у меня всегда были сложные. Может, и есть какая-то вина у меня перед ним, о которой я ничего не знаю. Ни разу с того дня, как я ни пыталась это выяснить, он на контакт не шёл. Всегда замкнут, молчалив и отстранён от всех, недоверчив к родным, в своих угрюмых мыслях.

Мне было тогда уже 15 лет, когда это случилось. Я была на даче и решила немного пыхнуть газом, пока мама что-то делала на грядках и ничего не видела. Газ купили родители, чтобы готовить еду на газовой переносной плите. Я не успела даже словить глюк, как меня схватила мама за одежду и стала бить с криками и матами: «Убирайся, чтобы я тебя больше тут не видела!» Я тогда ушла из дома впервые. Шла куда глаза глядят, не разбирая дороги, час пути. Сердце переполнено обидой, на глазах слёзы. За мной шёл полный мужчина с животиком, рост небольшой, чуть выше 160 см, и он решил познакомиться, спросил, чего я такая грустная. Я ему ответила: «Мама из дома выгнала». Он спросил мой возраст и, узнав, что мне 15 лет, пообещал помочь и предложил пойти с ним. Мне показалось, что ему можно доверять: он не казался злым, и я пошла с ним в обратном направлении. Когда мы шли по поляне через лес, я почувствовала что-то неладное. Он остановился и схватил меня за кофту. Я поняла, что он от меня хочет, а именно — изнасиловать. Я вырвалась из его рук и, пробежав некоторое расстояние, обернулась. Он стоял на том же месте и просил прощения за своё поведение, обещая меня больше не трогать. Тогда я вновь доверилась. Мы шли к нему домой, потому что он пообещал мне дать комнату, в которой я смогу жить, и что приставать не будет. Какие в этот момент были мысли? Что заставило меня пойти с ним? Если быть максимально честной, то это желание быть нужной и, в некотором смысле, сексуальное желание тоже. Мне хотелось, чтобы меня добивались, любили, чувствовать себя желанной. Он вёл меня по каким-то извилистым дорогам. Мы дошли до психушки, затем пришли к баракам. В этот момент я уже очень устала, болели ноги, и хотелось присесть. Он всё время повторял, что мы уже почти пришли. Мы зашли в бедный частный дом. Нам открыла какая-то женщина лет пятидесяти. Он усадил меня на кровать, а сам ушёл разговаривать о чём-то с ней. Пока я скромно и послушно ждала, они о чём-то громко ругались. Видимо, он хотел, чтобы я осталась в этой квартире, а эта женщина не дала своего согласия. Поэтому он раздражённо вошёл в комнату: «Пойдём!»

Мы пришли на другую квартиру, в которой никого не было. На улице уже темнело. Он включил транс на магнитофоне и повалил меня на кровать, пытаясь раздеть. Я сопротивлялась, дралась, стараясь высвободиться. Часть одежды ему удалось снять, но я вырвалась и схватила одежду, стала её надевать обратно. Всё повторилось заново, и у него ничего не получилось, только раздеть. Я сидела на другом конце кровати, прикрывшись простынёй, смотрела в сторону и молчала. Он с отвращением сказал: «Ведешь себя как целка!» Но я и была девственницей в тот момент. Только почему-то будто он в это не верил. Устав от этой игры, он лёг на кровать: «Ладно, больше не трону, ложись». Я некоторое время не верила, но сильно клонило в сон, и усталость заставила прилечь рядом, повернувшись к нему задом. Страх ещё не давал закрыть глаза. Я наблюдала за его кистью руки, как в воздухе он ею танцует под музыку, делая резкие движения: «А знаешь, я лежал в психушке. Тебе бы туда лечь: там кормят и будет крыша над головой. Я научу тебя, как туда попасть. Просто сделаешь то, что я буду тебе говорить».

На утро он ушёл на целый день. Я подошла к двери — она была закрыта. Могла выбраться в окно, могла и дверь открыть, если бы хотела, но почему-то я решила остаться. Целый день без еды, чувствуя себя несчастной, я встала на колени и прочитала молитву «Отче наш», попросила Господа, чтобы он меня защитил и чтобы этот мужчина в меня влюбился. А потом лазила по шкафу в комнате в надежде найти газовый баллон, чтобы не было сидеть так скучно.

Вечером он пришёл, и история повторилась: снова домогательства. Он меня раздел, но всунуть свой половой орган не смог, потому что я вырывалась и дралась. Нашла большой железный гвоздь и держала его в руке на случай самообороны, но использовать его боялась. Он вывернул руку с гвоздём и провёл мне ею по внешней стороне бедра, но я не чувствовала боли, потому что страх мутил сознание. Ещё некоторое время он давил меня к полу своим телом, затем устал со мной бороться, попросил: «Хватит уже дёргаться! Я между коленей, не бойся, вставлять не буду!» Так он кончил между коленей и улёгся на кровать, уснул.

На утро снова ушёл, а когда пришёл, принёс пюре с помидором, сказав: «Прими ванну». И наконец-то за три дня я поела. В ванну я не приняла, боясь раздеваться, только помыла руки и ноги, находясь в одежде. Потом он ушёл, и через некоторое время в комнату ворвались люди в белых халатах, с ними — женщина. Она вцепилась мне в волосы с криками: «Ах ты шлюха!» Я выбежала из квартиры на улицу и вышла на дорогу. Палило солнце, чёрные туфли были в пыли. Потом поняла, что идти некуда, и решила вернуться. Села во дворе на скамейку возле его дома и сидела так несколько часов, пока не решилась сходить и постучать в дверь. Он открыл: «Что тебе надо? Иди уже отсюда!» Я вышла из подъезда, села на ту же самую скамейку и сидела до самой ночи. На небе множество звёзд, ночь была совершенно не холодная. Положив голову на руки, я уснула. Ко мне подошла девушка, разбудив: «Тебе негде жить? Пойдём ко мне, я угощу чаем». Я пошла с ней, и она разложила раскладушку, налила чай и сделала мне бутерброд с маслом, а сама при ночной лампе легла на кровать и читала книгу. На утро она пошла на работу, а я пошла на поле возле нашего дачного домика: хотелось домой. Решила отследить, есть ли родители на даче, и они там оказались. Так вернулась домой их блудная дочь. Никто не заявлял в милицию, и меня не искал.

Мама нашла мне ещё одну работу — убирать по утрам один офис за 50 руб. в день. Я ходила по утрам в офис, который находился в жилом доме, прямо в квартире. Мы с мамой убирали по очереди, но забирала все деньги за уборку мама. Она купила себе цветной телевизор, а мне же лишь кроссовки, в которых я потом ходила на урок физкультуры.

Я нарисовала на парте карандашом крест, обвитый цветами, и Тимофей увидел крест, сказал, что я красиво рисую. Но он не понял, что этот символ означал: «Я собой украшаю Бога, я Его обвиваю, через Него тянусь к Солнцу». Наверное, у меня есть этот «религиозный ген», о котором так много пишут статей, потому что мои родственники на материке практически все очень верующие люди, посещающие церковь и соблюдающие православные праздники. Или, возможно, с детства у меня начал развиваться невротизм, слишком сильное доверие авторитетам, т. е. я нуждалась с самого детства в ком-то сильном, кто может защитить и быть как родитель. И это при живых-то родителях! Я зацепилась за идею Бога как за доброго Деда Мороза, который создаёт иллюзию безопасности.

Лена пришла к нам утром, и мы отправились в церковь с ней и с её родственницей. Было Рождество, снег хрустел под ногами, всё вокруг было белое и светлое. Проходя через частные одноэтажные дома бедного посёлка, мы наконец добрались до церкви. Это был небольшой двухэтажный дом с табличкой, на которой был изображён крест, обвитый цветком. Первое странное совпадение, которое мне бросилось в глаза, — это крест, обвитый вьющимся цветком, тот самый, который я рисовала на переписанных молитвах. Это был символ церкви. Откуда мне было знать, что в будущем я буду ходить именно в эту церковь с таким символом? Я была уверена, что этот крест, обвитый моей цветочной фамилией, выдуман исключительно мной. Но уже позже я его стала встречать на сайтах у розенкрейцеров и оккультистов.

Когда мы зашли внутрь, церковь была полна бабушек и детей, молодёжи было мало. Во время рождественской сцены вышел парень и стал говорить монолог, закончив словами и указав рукой на меня: «И тебя заберёт дьявол!» Меня это удивило и испугало. Только потом я стала понимать, что, возможно, я была новенькой, поэтому он, неожиданно увидев меня, не смог не обратить внимания. Но, так как был на сцене и должен был жестикулировать, ему пришлось ненароком махнуть рукой в мою сторону, при этом посмотрев на новенькую темноглазую девушку с мрачным лицом. Нехотя я привлекала внимание.

После службы всех детей пригласили выйти на сцену за подарками, и Лена подтолкнула меня: «Иди!» Я не хотела идти на сцену, боялась, но, преодолев страх, зашла на неё и встала со всеми детьми и девушками. Всем раздали пакеты с конфетами, и я, получив свой, села на место. После службы люди общались, улыбались друг другу, дети носились по церкви, я сидела одиноко и наблюдала за суетой. Ко мне подошла женщина: «Какие у тебя красивые глаза! Как у моей дочери Маши!» В этот момент я смотрела на неё: она мне показалась странной. Худенькая, маленькая женщина с красивым лицом, но необычным из-за косоглазия: взгляд смотрит на тебя, но будто в другую сторону, и меня это напугало. Она предложила прийти в воскресенье на её воскресные уроки, и я согласилась. Меня привлекла эта женщина: ласковая, от неё исходило спокойствие и кротость. Позже я узнала, что её зовут Вера.

С этого дня со мной стали происходить странные и по сей день необъяснимые вещи. Когда я пришла домой, та пустота в груди (которую я сейчас называю витальной депрессией или тоской) была заполнена. Что-то приятное внутри меня, в груди, заполняло до самого горла. Я дала этому название в тот же день, сидя перед мамой на полу возле её кровати. Я рассказывала про всё, что увидела в церкви, и про приятную «теплоту в груди», происхождение которой я не имею возможности объяснить. Для меня это было новым чувством, до того дня неведомым чудом.

Я подсела в дальнейшем на это, как на наркотик, и ходила в церковь за этим наполнением. Мне больше ничего не было важно, кроме этого ощущения. В церкви все чувствовали подобное и никто не мог толком объяснить, зачем это нужно, называя это «любовью Бога», «наполнением Духом Святым», «благодатью» или «благословением». Мне понравилось слово «благословение», и я стала использовать этот термин. Даже сейчас я не могу описать это странное ощущение, которое уже независимо от церкви появляется после молитвы, но сделаю попытку: от сердца до самого языка и под языком словно что-то инородное, сладкое льётся с каждым словом, выходя наружу. Если много говорить, то это со словами исчерпывается, и снова появляется будто пустота внутри, дискомфортное, вызывающее тоску ощущение. Ещё это пропадает, если долго не молиться, разрывая тем самым «связь с Богом». Ты будто внутри себя засыпаешь, свыкаясь с пустотой, и перестаёшь её замечать. Благословение появляется независимо от молитвы: достаточно, чтобы кто-то за тебя помолился из пятидесятников, и неважно, на каком расстоянии, — ты словно телепатически наполняешься этим. Ещё достаточно посетить служение в церкви, ничего не делая, стоя рядом со всеми, с «открытым сердцем» Богу.

Я не могу понять закономерности: почему одни люди могут это испытать, другим будто доступ закрыт. И вот что странно: я узнала сначала это чувство в первый же день прихода в церковь, позже пыталась дать ему название и только позже узнала, что это «благословение», которое знакомо многим пятидесятникам. Если бы это было расчётливое внушение мне в церкви коварными бабушками, то я знала бы хотя бы название, но я его не знала. И это не передача эмоционального состояния, как может показаться: я с этими людьми даже знакома не была, чтобы их состояние мне передавалось. Ещё много необычных вещей я видела и испытывала в секте консервативных пятидесятников, но об этом позже.

Сейчас же моё мировоззрение под воздействием пережитого опыта и прочитанных книг сильно изменилось. Я больше не та наивная девушка, которой была, и образ Бога у меня уже совершенно другой. Я стала агностиком, не признающим христианство в том виде, в котором оно в современном мире существует, но допускающей вероятность потустороннего мира. И главное, я поняла, что никому мы «там» не нужны, а если и нужны, то это не Бог и не какое-либо могущественное существо: Он помочь не сможет. Молиться совершенно бесполезно, если только для телепатической связи друг с другом, что также ещё находится под вопросом. Мне позволяет сделать такие заключения 20;летний молитвенный опыт.

Посмотрите на новорождённого носорога: на что похоже это животное? Мне кажется, оно похоже на неуклюжий камень, который пытается двигаться. Оно радуется и не понимает своего положения. Я думаю, мы все — камни, ограничены материей, своим телом, не можем выйти за его пределы. Мне зато жалко людей, даже тех, кто творит зло. Они просто, как это животное, не осознают, в какой ловушке находятся, как хрупки. Возможно, именно душа, запертая в камне, заставила его двигаться в жажде свободы. Свобода — это единственно важная цель жизни.

Был воскресный день, и я пригласила с собой Женю в церковь. На уроках Веры была небольшая компания: кореянка Юля, дочь Веры — Маша, Женя, Лида, подруга Маши, и я. Юля была скромной и не высокомерной девушкой, о ней я мало что знаю. Маша — звезда нашего коллектива, красивая девушка, посещающая музыкальную школу. Лида — крупная девушка с чёрным курчавым волосом, который с трудом расчёсывался и укладывался в причёску. Маша была простужена и шмыгала носом, что мне тогда казалось очень сексуальным. Она мне нравилась своей естественностью. Уже и не помню, о чём был урок в воскресной школе. Вера задала домашнее задание — выучить стихи из Библии и, вручив мне с Женей по Библии, пригласила пить чай на второй этаж. Там стоял обеденный стол, был выход на балкон и много коробок.

Я не любила есть со всеми, потому что ужасно стеснялась и часто из-за этого давилась едой, кашляла. Сильное напряжение во время еды «на людях» не даёт от страха проглотить кусок, и, чтобы его наконец съесть, приходится мысленно будто входить в транс, внушая себе, что на меня никто не смотрит. Мысли: «Что я для них безразлична, и вообще, кому я нужна?!» Этот приём мне когда-то подсказала мама, когда узнала о моём страхе перед людьми уже в школе: «Внушай себе, что на тебя никто не смотрит, потому что никому ты не нужна, чтобы на тебя смотреть». Так я и сидела в 8–9 классе по несколько минут, мысленно повторяя во время уроков или перемен эти спасительные слова, чтобы успокоиться. Откуда у социофобов такая вера, что всем они так нужны, чтобы их осмеивать? В моём случае я была в какой-то мере шутом в классе, и ко мне было незаслуженно повышенное внимание, что и спровоцировало этот комплекс.

Женя вела себя свободнее, её скромность была скорей имитацией, чем настоящей. У меня же был самый настоящий страх, из-за которого я не могла долго находиться среди девочек и старалась как можно быстрее уйти. Уже в то время я начала писать дневник. В нём было много самоунижения и слёз, признаний в любви к Егору и страх быть оставленной Богом. Каким-то образом многие воспоминания, которые мне в то время казались существенными — как ответы от Бога, как Его водительство и духовные знаки, откровения и ответы на вопросы, — спустя некоторое время забылись. А «чудес», т. е. случайных совпадений, происходило так много, что это даже стало восприниматься как что-то естественное.

Тётя Вера, когда нас отпускала домой, молилась за нас на иных языках. В это время по умолчанию все должны были закрывать глаза и делать вид, что молятся вместе с ней мысленно. Я не могла закрыть глаза от удивления, когда услышала впервые, как молятся на языках. Я осторожно поглядывала на Веру и не понимала, что это сейчас происходит. Для меня всё казалось предельно странным в первый год знакомства с этими людьми. И, учитывая, что меня всегда влекло мистическое и загадочное, я полюбила ходить на служения для приобщения к таинственному.

Но после вознесённой молитвы Господу каждый должен был по очереди что;то произнести, и, когда доходила очередь до меня, я готова была провалиться под землю, не зная, как возможна искренность перед Богом при наличии такого страха. Открывание чистого и максимально искреннего сердца Богу — как любящему Отцу, который позаботится о тебе и знает лучше, что нужно тебе, лучше, чем ты сама, — так нас учили. Бог есть любовь, строгая, но справедливая. Он наказывает за грех, за непослушание, но никогда не даёт страданий выше того, что ты можешь выдержать. И если будешь послушной Его дочерью, то Он тебя вознаградит Своей близостью, любовью и хорошей судьбой. И я верила, я старалась быть максимально хорошей для Бога. Через Евангелие и уроки воскресной школы я поняла, что даже «прелюбодеяние в сердце своём» — это грех, закрывающий доступ к Господу, и нужно бороться с грязными помыслами, то есть с эротическими фантазиями, забивая на корню всякую в себе сексуальность. И я стала работать над собой: закрывала глаза и представляла, как внутри меня всё это убирается в железный сундук на три замка и прячется глубоко внутрь. Каждый раз, когда развращённая мысль проникала в голову и накатывало сексуальное желание, я в себе это старалась спрятать в сундук, закрыть напрочь, уничтожить навсегда — и так много лет. Мастурбация — грех, и я прекратила это делать. Когда видела эротические сны, утром каялась и стыдилась перед Богом, ведь это означало, что моё тело ещё недостаточно побеждено духом, раз снится такое. Поднимала к небу глаза, полные преданности, доверия и нежности к Богу, просила лишь об одном — чтобы Он меня никогда не оставлял и был всегда со мной. Каждую молитву я повторяла: «Я больше ничего у Вас не прошу: ни денег, ни здоровья, совсем ничего. Прошу только об одном: БУДЬТЕ ВСЕГДА СО МНОЙ И НЕ БРОСАЙТЕ, ПОЖАЛУЙСТА!» Это был по;настоящему кайф, наркотическое опьянение в Его любви; я в Ней купалась, как в океане. Она покрывала меня, и вокруг мир преображался, словно всё сияло, как снег при лунном свете. Предметы, которые раньше были обычными, — драные обои, нищета, — всё это в Его свете становилось прекрасным. Я не чувствовала сексуального желания к Нему, лишь сильнейшее доверие ребёнка к Отцу, без примеси всякого порока; о сексуальном желании даже мысли не шло — я не могла допустить такой стыд. Я боялась поднять глаза и даже руки свои считала недостаточно чистыми, чтобы их поднять к Нему, к святому, дабы не осквернить собой. Ощущала Его внимание: Он наблюдал за каждой моей мыслью, от Него ничего нельзя было скрыть — полная, стопроцентная власть и невозможность выйти из;под Его контроля. Я не видела смысла что;то от Него скрывать, притворяться хорошей, ведь это бесполезно. Таким образом, я попала в сильнейшую зависимость от Его любви, и, когда её теряла, страдала: мир погружался во тьму и депрессию. Его присутствие пропадало обычно к концу недели, перед воскресным днём: я переставала Его чувствовать, и наступали тоска, слёзы, наркотическая ломка, отчаяние. После воскресного служения я снова была «на облаках с Ним», и так меня бросало из ада в рай, из холода в жар — много лет.