Алиса Владимировна. Автобиография

Ко мне подошли девушки: «Дай сигаретку». Я им сказала, что у меня нет, последняя. Она не поверила: «Врёшь, сука!» Катя толкнула меня в канаву, и я еле удержалась на ногах, чтобы не упасть. Попыталась выбраться из канавы, как она меня снова толкнула, и тогда я с яростью вцепилась в неё. Завязалась драка. У Кати был маникюр с длинными ногтями, которыми она мне поцарапала горло. Я её не отпускала, мы повалились на мокрую грязь.

Собралась вокруг нас толпа, а этот парень, что мне нравился, схватил меня сзади и стал оттягивать от Кати. Я рвалась, чтобы в неё вновь вцепиться, но не могла вырваться из его рук. Тогда я успокоилась, и он отпустил. Подошла наша надзирательница — полная женщина с плетью — и прокомандовала: «Работать!» Все разошлись, а я ещё вслед кричала: «Сука! Будь ты проклята!»

Меня всю трясло. Грязная, с рваной курткой, я готова была расплакаться, но нельзя было показывать им свою слабость. Сдерживая слёзы, трясущимися руками я докурила последний бычок. Когда нас выгрузили на улице, полил холодный дождь. И только после, отойдя на некоторое расстояние от машины, я плакала, идя домой.

Была у нас в группе девушка Маша — с немного хриплым голосом, общительная, громкая. Она могла организовывать вокруг себя одногруппников, собирала их у себя на квартире. Я с Юлей сидела на самой первой парте, а она с подругой сидела сзади и специально трясла мой стул, тыкала чем;то в спину. Когда я оглядывалась: «Хватит трясти стул!» — они делали вид, что ничего не понимают.

В очередной раз, когда Маша толкнула меня, я не выдержала, встала и сумочкой ударила её по голове. Тогда она сказала: «После пар с тобой разберёмся!» Кончились пары, и я пришла на назначенную «стрелку» с Машей одна.

Я тогда уже жила на даче из;за натянутых отношений с родителями: я мешала маме. На даче я в одиночестве уделяла внимание Ему, молилась и пела, вырезала из дерева сердце, в нём — «Lord»: это означало «я люблю Иисуса, своего Господина».

Маша подошла ко мне и посмотрела на сердце: «Это что? Талисман?» Я сказала: «Да». Тогда она повернулась к другим: «Я не буду с ней драться!» Все были разочарованы, потому что ожидали развлечения и зрелищ. После этого случая уважение к Маше пропало: никто не понял её поступка.

А я в Машу влюбилась: красивая, непредсказуемая, смелая и необычная. Я искала возможности с ней познакомиться, меня к ней влекло. Когда она диктовала свой номер телефона соседке по парте, я незаметно его записала себе, но, видимо, что;то в цифрах напутала, потому что позже по этому номеру я не могла дозвониться. Связь с Машей навсегда потеряна.

После картошки мама узнала адрес Кати, и мы пришли к ней домой. Пока она разговаривала с родителями Кати, я сидела в комнате. Мама пригрозила им судом: якобы в милиции сняли следы побоев, написано заявление, и теперь им грозит штраф. Катя была напугана, она попросила у меня прощения. На следующий день Катя передала мне записку: «Тебя больше тут никто не тронет». Но я в ПТУ не проучилась и месяца, как мы забрали документы и решили искать место получше.

Гуляя с подругами Алиной и Женей, я хотела показать им тот подвал, в котором мы с братом, прогуливая, пыхали газом. Мы пробирались по тёмному подвалу через отсеки, как вдруг раздался удар. Женя ушиблась носом о свисающую трубу над головой, не заметив её в темноте, и сломала нос. После этого нос у неё был кривой, а вина была на мне.

Ещё я отливала домашнее вино у мамы в полуторалитровую бутылку, и мы забрались в деревянный дом на стройке. Там я выпила его больше, чем остальные. Их стало раздражать моё неадекватное поведение, шутки и смех. Поэтому, когда мы возвращались, Алина и Женя отдалились от меня, шли впереди, игнорировали, словно я пустое место, разговаривая между собой. Когда я их спросила, что случилось, они ответили, что я их бешу.

На Новый год мы ходили колядовать по квартирам соседей, собирать конфеты. А потом добытое делили между собой, о чём есть хоумвидео.

Зашли в дом напротив нашего старого жилья: в нём жила Валя — женщина бездетная, с собаками. Она, узнав, кто является организатором колядок, вытащила огромную кость и стала на нас замахиваться, пытаясь сунуть её нам в пакет с конфетами. Все смеялись, воспринимая это как шутку, и никто не понимал, что в этот момент она реально была зла и обижена — на нас, на злые языки соседей, на свою судьбу.

Когда пускали фейерверки, я зашла в подъезд с Женей, Катей и Машей. Катя вытащила травку, и все курили, смеялись. А мы с Женей отказались курить и ушли домой.

Мой любимый с детства цвет — голубой: цвет чистоты и неба. Ещё потому, что мне нравилось слово «голубь»: оно начинается твёрдо и заканчивается мягко, как и имя Клена — словно игла прорывает ткань и, плавно пронизывая её, движется наружу. Слово «голубь» мне по;прежнему нравится, но вкус цвета изменился: теперь мой любимый цвет — белый.

Когда вечером мы стояли у подъезда с Женей и прощались, она ушла домой, и я уже собиралась тоже уходить, как в подъезд зашёл Витя и стал меня домогаться. Я ему сказала, что люблю Егора, а он стал его унижать: «Как ты можешь любить этого мудака?» Потом сказал: «Хочешь, докажу, что тебя люблю?» — «Не надо». Он вышел в центр двора и закричал: «Я люблю тебя!» А потом понял, что я всё равно не особенно поверила в его признания: «Ну как хочешь, но твой Егор тебя не достоин!» — и я ушла домой.

Мне приснился сон: будто я иду по снежной тропинке вечером среди домов, и навстречу мне идёт парень в клетчатой, как у хипстера, куртке, а в руке держит сотовый телефон. Я проснулась и рассказала сон маме, и она предположила: «Возможно, это твой суженый, и, судя по телефону, богатый».

В то время сотовые, карманные телефоны, которые сейчас можно купить за 800 рублей и которые есть у каждой бабушки, были доступны только обеспеченным людям. Поэтому сотовый телефон у обычных людей приобрёл ассоциацию с мафией, богатством и роскошью.

Однажды я зашла в подъезд, а меня поджидали там Денис и Игорь, его двоюродный брат. Денис прижал меня к стене и попытался раздеть, а Игорь держал руку. Я стала биться и закричала. Игорь меня отпустил, и я убежала. У них осталась моя кофта, которую позже они повесили на дверь моей квартиры, предварительно позвонив в звонок.

Гуляя с подругами Машей, Викой, Катей, я просила их помочь мне стать нормальной и сделать такой же, как они. Катя ответила: «Я же не могу залезть тебе в мозги». Тогда я сказала: «Я просто буду повторять за тобой». Но это перешло в комические кривляния и ничем хорошим не кончилось.

Я очень хотела стать нормальной и уже ребёнком замечала, что некрасивая. Позже я просила брата сделать меня нормальной, на что он ответил так же, как и Катя.

Глава 5

Если анализировать классификацию бреда, то в корне лежит механизм компенсации. К примеру, человеку не хватало чувствовать свою значимость, он болезненно воспринял информацию о том, что его эго на самом деле ничтожно на фоне общества, вселенной, и, чтобы залечить боль, стал бредить манией величия. В основе всякого бреда — желание любви или страх. Значит, я всё делаю правильно, я брежу. Это единственная возможность преодоления экзистенциального кризиса. Только не знаю, зачем мне этот бред? Жить в иллюзии я очень устала, утешаться глюками, как во сне, — это не жизнь. Будто я и не рождалась для жизни, и не жила никогда…

У нас в семье всегда были страшные скандалы и драки. Первое время мы с братом пугались и плакали, боясь, что мама убьёт папу, но со временем привыкли и стали относиться к этому спокойно.

Однажды, когда я сидела в комнате, услышала: «Ай!» — и что;то упало на пол в коридоре. Я вышла в коридор: молоток валялся на полу, мама пошла курить на балкон. Отец, наклонившись над ванной, мыл голову, а из черепа сочилась кровь. Мама подошла сзади и молча ударила его по голове, пока он чинил розетку в коридоре.

«Папа, что случилось?!»

«Всё нормально».

Иной раз раздавались крики: «Отпусти меня!» — кричал папа, когда мама крепко держала его за волосы. Тот, в свою очередь, держал её тоже за волосы, и они пинали друг друга. Потом мама отпустила, схватила нож и ударила им отца в бок. Отец взял полотенце и прижал к ране, так и сидел на кресле.

Я спрашивала: «Папа, вызвать скорую?»

«Не надо!»

Мама также часто выгоняла его из дома или не впускала домой после работы. Он был вынужден сидеть в подъезде на корточках всю ночь и плакать. Потом привык уходить обратно на работу и ночевать там.

На острове много ловили рыбы. Товарищи отца по работе в благодарность за услуги вместо денег приносили ведро с горбушей. Продуктов могло и не быть, но рыбой морозильник всегда был полон.

Папа бесплатно помогал людям, и его девизом было: «Помоги другому, и он поможет когда;нибудь тебе». Часто, помогая другим, отец ничего не получал взамен, а порой и вовсе его считали лохом, которым можно бесплатно пользоваться. Он работал на износ, строил мосты и дома, ходил на работу даже с высокой температурой, уставший и не выспавшийся.

Мама не уважала сон и покой отца. Когда тот приходил с работы голодный, она не готовила ему, никогда не стирала его одежду — он сам стирал её у себя на работе. Более того, она запрещала ему мыться в ванной, и отец мылся у себя на базе в душевой, где и подхватил грибок стопы, от которого лечился несколько лет.

Впоследствии брату и его семье, маме — всем, кроме меня, — от него всегда нужны были только деньги. Брат не помогал отцу никак. Никто не волновался по;настоящему о его здоровье, и поведение папы из;за ощущения никому не нужности стало суицидальным — от полной самоотверженности. Желание быть нужным и полезным привело его в такое состояние, когда к нему присосались «пиявки», от которых он больше страдал, чем получал пользу. Поскольку эти люди были лишены чувства благодарности, все воспринимали заботу о них отца как должное.

У братика же в ПТУ всё было нормально с обучением. Он быстро адаптировался и влился в новый коллектив, подружился с хорошистом Вовой. Володя поддержал его в обучении, надолго стал его другом и впоследствии помогал ему спиваться.

Вова был красивым, мужественным парнем, с внешностью мачо, но алкоголиком. Маме Володя очень нравился, и она всё хотела меня с ним сосватать. Да и брат предлагал познакомить с Володей. Вова и сам был не против сближения со мной, но у меня сложилось своё мнение на этот счёт.

Когда мне что;то навязывают насильно, против воли, думают за меня и решают, возникает внутреннее сопротивление и борьба за независимость: «Кто вам дал право решать, кого мне любить?» Из гордости я не подпускала Володю к себе, но видела по косвенным признакам его влечение. У самой тоже что;то было подобное, но признаться в этом себе — значит согласиться на манипуляцию со стороны мамы и брата. Я этого допустить не могла и брату так уверенно врала: «Он мне не нравится!» На самом деле я его просто боялась.

В его присутствии всякий раз ощущала скованность и видела, что он тоже будто не в своей тарелке. А мама и брат с интересом наблюдали, ожидая, что из этого получится. Поэтому ничего не получилось: и он, и я чувствовали это неприятное давление со стороны родных.

Сначала всё начиналось со скандалов в семье. Мама кричала: «Убирайся из дома, не жри мои продукты, ты их не заработала!» Брат курил прямо в комнате, заставляя меня задыхаться в дыму, разбрасывал вонючие носки и включал громко музыку, когда я спала. Жить с ними стало совсем невозможно, и мне приходилось переезжать на дачу на лето, чтобы больше не находиться в атмосфере ненависти.

Отец практически всё время пропадал на работе и приходил только поздно вечером, сразу ложился спать. Дача стала моим домом. Брат с Вовой приезжали ко мне бухать, а я не скрывала от них свою токсикоманию.

Я сидела на столе с газовым баллоном, пыхая. Брат и Володя — на диване, пьяные. Володя попросил у меня газ, и я дала баллон. Он словил глюк: показывая пальцем на окно, с серьёзным видом кричал: «Гигантская клубника стучится в окно. Смотри!» Мы с братом рассмеялись, и, когда Володя понял всю абсурдность галлюцинации, смеялся вместе с нами.

Я закурила, оголила внутреннюю сторону руки и прижгла её сигаретой: «Так можешь?» — обратилась к Вове. Тут он вскочил с дивана, схватил топор, подошёл с ним ко мне: «Давай руку!» Это была всего лишь шутка, но страх я свой не выдала, хотя в этот момент реально испугалась.

Ради прикола я в подъезде, где стояла с баллоном, решила ручкой написать на стене: «Ищу парня» и свой номер телефона. Через некоторое время, когда я уже забыла и не надеялась, что мне кто;то позвонит, мне позвонил парень, назвался Костей. В трубке слышались смеющиеся голоса ещё каких;то людей. Он предложил подъехать ко мне на машине, познакомиться. Я согласилась, и, когда он подъехал, в машине были его друзья. Костя хотел со мной покататься по городу и уверял, что его друзья не представляют для меня угрозы, но я всё равно отказалась и предложила ему лучше сходить ко мне в гости. Так он познакомился с моей семьёй. Больше Костя в моей жизни не появлялся.

Зато я продолжала любить Егора: стоило ему только появиться в поле зрения, сердце замирало. Он иногда к нам заходил за машинкой для стрижки волос или чтобы у отца что;то попросить, потому что они работали вместе на базе. К тому же Егор был другом Дениса, а тот был нашим другом детства: они приходили к брату вместе.

В очередной раз Егор пришёл к нам домой. В тот день я сидела в комнате и, услышав его голос, почувствовала, как забилось сердце. Ведь накануне я написала о нём любовный стих. Будто он почувствовал это телепатически. Но он быстро ушёл, даже не зайдя ко мне в комнату.

Брат ездил весной на дачу, когда ещё не успел растаять снег. Вернувшись, он рассказал, что, когда зашёл в домик, на диване сидел огромный чёрный котяра и поедал котёнка. Я не поверила, пока не приехала позже на дачу и не увидела маленькие чёрные лапки котёнка на диване. Что там произошло, я не знала, и, возможно, именно то, что видел брат, хотя это и звучало невероятно.

На даче было тяжело физически работать, и после неё всегда болели мышцы. Но дача была возможностью прокормить семью в то сложное время. Я копала, сажала, поливала, колола дрова, пропалывала, часами ковыряясь в земле. Таскала тяжёлые вёдра с водой и сорняками, поливала помидоры и огурцы в теплицах, собирала урожай.

Втайне ко мне приезжали подруги, когда родителей не было на даче: ели помидоры, ягоды и огурцы. А вечерами я любила лежать на железной кровати и всматриваться в звёздное небо, отмахиваясь от комаров. Ловила падающие звёзды и старалась успеть загадать желание: «Хочу быть всегда с Тобой, Господи!»

Моя внешность напоминала кавказскую, оттого меня кавказцы иногда принимали за свою. Например, я шла в церковь с дачи пешком: на автобус не было денег, да и автобусы с дачи ходили плохо. Остановились «Жигули», и кавказец назвал меня «сестрой», предложил подвести до остановки. Я села в машину, и он сказал: «Своим надо помогать». Услышав мой голос, засмеялся: «А чего так тихо? Кашу плохо ела в детстве?»

Когда мы ходили по рынку с отцом, часто кавказцы обращались к моему отцу и ко мне как к «своим», предлагая купить что;то у них. И стоило отцу отойти от меня, лезли ко мне знакомиться: «Девушка, красавица, можно с тобой познакомиться?»

Мама в очередной раз выгнала из дома отца: у неё была сильная фрустрация из;за несбывшихся надежд, и было много попыток суицида. Она резала вены, несколько раз уходила из дома, прощаясь с нами, но всегда возвращалась.

В этот раз она снова ушла ночью из дома, попрощавшись со мной, и попросила меня не плакать. Когда входная дверь закрылась, я осталась в тёмном коридоре одна, села на пол и стала молиться за маму. Чувство потери родного человека, попытка с этим смириться, надежда, что мама и в этот раз тоже вернётся.

И она вернулась, рассказывая, что, когда она шла, даже ветер перестал дуть, собаки лаять — словно мир вокруг погрузился в тишину в ожидании чего;то. Она так и не дошла до крыши, чтобы с неё сброситься: почувствовав, что Господь её останавливает, вернулась домой.

А мне сразу представилась библейская рисованная картинка из брошюр: гигант;ангел стоит посреди дороги, раскинув руки, преграждая путь. Я не смела мешать уже тогда уходу, если человек принял решение. Я уважала его выбор. И сейчас я остаюсь при том же мнении: взрослый человек в здравом уме имеет право решать, сколько ему жить, когда и как умирать. Надеюсь, и мой выбор тоже будут уважать.

В церкви, из;за того что я была молчаливая и стеснительная, Вера не давала мне сложных ролей играть на сцене. Я была как исключение из правил: мне отводилась самая немногословная роль Марии, матери Иисуса.

После служения мы забрались на второй этаж, и там тётя Вера дала каждой по листу с текстом, который надо было выучить. У меня же было всего два слова: «Это Иисус». Их позже я и произнесла на сцене своим противным детским голосом.

Синее платье, которое мне дали, длинное, до самого пола, мне шло. Льняное платье было самое обычное, не бальное, но, так как платьев в моём гардеробе практически не было, после спектакля я не хотела с ним расставаться. Дали также и косынку для покрытия головы: ведь замужняя женщина должна быть с покрытой головой — как «знак для ангелов», чтобы они могли отличить мужчину от женщины (так нас учили).

Мама в тот день пришла на служение и записывала всё выступление на видеокамеру. Позже я не могла без отвращения смотреть на себя, тем более слышать свой голос. Я была в центре зала на стуле, а все остальные девушки из группы Веры играли роли ангелов.

Когда мама пришла в церковь в первый раз во время служения, она начала плакать, когда все пели псалом. В церкви это воспринимали как покаяние, и я в тот момент была знакома с этим термином. Молодые сёстры пели нежными, музыкальными, уже хорошо разработанными голосами. Мама влюбилась в их исполнение и, когда пела псалом вместе с церковью, расчувствовалась. Женщины, сидевшие сзади, дали ей свой носовой платок.

После служения она пыталась рассказать христианкам своё видение произошедшего, объяснить про энергетические потоки, но неграмотные женщины таких слов даже не знали. Во время молитвы все вознесли руки, подняла их и мама — чтобы «зарядиться энергетикой христианского эгрегора». Но подняла их ладонями вверх, не так, как другие, чем и выделилась из общей массы.

Наставница Вера узнала, что я хорошо рисую. Да, по сути, я бездарность — как была, так и осталась. Нет никаких достоинств, чтобы меня уважать. Но вот почему;то людям кажется, что я хорошо рисую. Впрочем, ни я, ни мой отец никогда так не считали. Отец мои рисунки всякий раз критиковал — и, вероятно, вполне справедливо. Но те же рисунки по неведомой причине у других вызывали восхищение.

То есть встретит тебя человек, пообщается — и теряет к тебе интерес. Но вот если узнает, что ты лепишь или рисуешь, то зачем;то ещё пытается за тебя держаться. Это, наверное, единственное, за что люди меня хоть немного ценят, — и на этом всё.

Знакомишься с мужчиной: ни внешность моя, ни голос, ни умение вкусные пироги печь, ни другие особенности — ничего его не удержит. А вот скажешь: «Умею лепить» — и прямо чувствуешь, как его интерес к тебе пробуждается. Так происходило и в школе, и в церкви.

Тётя Вера стала давать мне задания рисовать — так я служила церкви, хоть какая;то польза, раз на сцене мне нечего делать. И я рисовала. Домашнее задание было — нарисовать символы Духа Святого (голубь, огонь, вода и что;то ещё). Я принесла рисунок в воскресенье утром, и все остались довольны.

После служения, чтобы напитаться ещё большим «благословением», я оставалась ждать вечернего служения в церкви. Женя разучивала с девочками новые песни, а я в одиночестве сидела на лавочке и мысленно разговаривала с Богом.

После служения все расходились по домам. Кроме Веры и девочек, больше никого не было. Пастор тоже уходил домой, готовясь к вечернему служению.

Часто бывало так: из;за того, что я боялась есть со всеми, я либо ела совсем понемногу (стесняясь попросить что;то), либо вообще не поднималась на второй этаж. В итоге до позднего вечера мне приходилось быть голодной и терпеть ради Господа — лишь бы стать к Нему ближе. Иногда я сознательно приносила эту жертву, отказываясь от обеда. Кормили бесплатно, и в то время это давало ещё один повод ходить в церковь — тем более детям из неблагополучных семей.

Во время утреннего служения я часто сидела у выхода — из;за того, что курила. Это немного упрощало незаметный выход на улицу: было проще, чем если бы я сидела с девочками и Верой ближе к сцене. Я сидела в самых крайних рядах, одна, словно оторванная от всех. Да и вообще сидеть с другими мне было неудобно из;за сильных комплексов, страха и ощущения своей недостойности рядом с Верой.

Веру я слишком идеализировала, считала святой настолько, что, когда заходила в её квартиру, мне казалось, что пол слишком чист для меня, и я боялась на него ступить. А когда наставница подходила ко мне, от переполнявшего меня трепета и любви к ней я не могла свободно ответить.

Я никогда не смотрю людям в глаза из;за социофобии: будто боюсь, что они увидят меня настоящую и возненавидят. И чем сильнее я люблю человека, тем сильнее этот страх и тем сложнее ему найти ко мне подход.

Вера излучала Духа Святого, и я настолько была уверена в её святости и духовной силе, что меня тянуло к ней, как к Нему. Она стала моим «наркотиком»: я нуждалась в её молитвах, ходила к ней в гости, как наркоманка за дозой. В её присутствии я испытывала трепет, обожание и скованность, боясь сказать лишнее слово. Она была для меня воплощением божества на земле.

На вечерних служениях мы сидели уже вдвоём с Женей. Братья выходили на сцену и после зачитывания цитаты из Библии делились новыми откровениями от Бога. В церкви на вечерних служениях обычно оставались только бабушки в косынках, которые напевали хриплыми голосами псалмы.

После слов пастора: «Помолимся!» — поднимался гул на иных языках с воздеванием рук. И если Рая — пророчица — повышала голос, вся церковь смолкала, чтобы услышать новое пророчество от Бога.

Рая была женщиной кавказской национальности, маленького роста, со звонким и громким голосом. Она ходила в церковь со своим мужем — рыжим, таким же некрасивым, маленьким и худеньким мужчиной, который любил на меня смотреть во время служения.

Я не улавливала в её словах особых пророчеств — лишь наставления для церкви: «Так говорит Господь: слушайтесь, дети Мои, Меня! Не грешите» и тому подобное.

После служения к нам подходили женщины, спрашивали о маме, почему она не приходит в церковь. Я никогда сама ни к кому не подходила, кроме Веры, и очень редко — к пастору за молитвой.

Мы шли домой с Женей, плетясь за другими женщинами к остановке, садились на автобус, и каждый выходил на своей, прощаясь с нами: «С Богом!» Нам с Женей ехать было далеко, до самой конечной, поэтому, когда мы уже подъезжали к своей остановке, в микроавтобусе почти никого не оставалось. Прощались мы обычно так же, как лучшие подруги, но дополнительно со словами: «Божьих благословений! С Богом!»

Когда я приходила домой, меня будто прорывало, как плотину. Полная эмоционального подъёма, я стремилась рассказать все подробности, откровения, чудеса родителям, делая акцент именно на экстатических переживаниях — «теплоте в груди». Она заполняла всю грудь, в ладонях и стопах чувствовались нежные волны, словно от прикосновения пера.

Не хотелось разбрасывать эту энергию напрасно: я верила, что в ней должен быть какой;то особенный смысл, раз она даётся Богом. Поэтому иногда, заметив, что с пустословием «благословение» уходит, я приходила домой и старалась молчать, чтобы сохранить это чудо хотя бы до утра. Но с каждым последующим утром «благословения» становилось всё меньше и меньше. Присутствие Бога чувствовалось всё слабее, и в молитвах всё сложнее было к Нему пробиться.

Потому я решила ходить ещё и на вечерние служения по средам и брать с собой Женю. И мы иногда ездили по средам, пока Женя не привыкла и к вечерним служениям — даже когда у меня позже пропал интерес.

Я реже стала прижимать к сердцу, чтобы заполнить пустоту в груди, переписанные молитвы или Библию: они лежали у изголовья на моей кровати. Да и зачем, раз я уже почти адаптировалась получать энергию другими способами? Я чувствовала себя энергетической вампиркой, и мне всё время её было мало, поскольку она и была — Он. Его близость ко мне зависела от её количества; другого смысла сознательно в «теплоте в груди» я не видела.