Алиса Владимировна. Автобиография

Мы с братом стояли в подъезде, когда к нам подошла Катя и стала хамить. Мы ответили ей, она пригрозила нам, что её родственник за неё заступится, и ушла, но никто не пришёл с нами разбираться. Потом, через Машу, я с этой Катей лучше познакомилась и стала ей гадать на картах и по руке. По магическим книгам, что были у мамы, я научилась хиромантии и поэтому могла развлекать этим своих друзей. Но у самой линия жизни рвалась на месте, где я спицей проткнула руку, когда мамину пряжу ей помогала доставать со шкафа. Мне по правой руке сулила судьба жизнь не больше 40 лет, и я в это искренне верила. Когда мама взяла мою руку посмотреть, что меня ждёт в будущем, она сказала, что вместо смерти меня ждёт тяжёлая и длительная болезнь. Возможно, кома, так как линия жизни утончается и рвётся, но в дальнейшем вновь продолжается. Только уже не она, а её двойник. Я всегда относилась к изменениям и катастрофам как к чему-то интересному. Меня не пугали мысли о землетрясении, наводнении и смерти, даже собственной. Словно жизнь — это игра с приключениями, а смерти как таковой нет. Катя стала ревновать к Лене, которой, как ей казалось, моя семья и я уделяем больше внимания: берём её с собой на море, дачу, природу. Лену я знала с пелёнок, а Катя переехала к нам относительно недавно, но из-за нежелания её обижать и терять с ней дружбу я всё-таки попросила прощения, но она не простила. Тем более не моя была инициатива — Лену брать на море, а моей мамы. Мама её любила и часто мне говорила, что хотела, чтобы Лена была её дочерью. Даже предлагала поменяться семьями, чтобы Лена перешла к нам в семью, а меня отправить к бабушке Лены. С бабушкой Лена дралась в подъезде, грубила ей и обзывала. Мне до сих пор непонятно, за что она с ней так. У бабушки Лены был огород, в который мы с Леной ходили есть ягоды, и всё время бабушка проводила на этом огороде. Отца у Лены не было, а мать пила и гонялась за ней с топором. Отца она не помнит, он ушёл из семьи, поэтому Лену воспитывала бабушка. У них жил чёрный, короткошёрстный кот, очень агрессивный. Когда я принесла свою рыжую кошку с ним познакомиться, она забилась в угол подоконника и прижала ушки от страха, боясь издать звук. Кот её обнюхал и потом потерял к ней интерес. С моей рукой дрался беспощадно. От него оставались глубокие царапины, и, когда уже игра прекращалась, он не угомонялся, а вцеплялся мне в ногу, желая продолжать драку. И когда я отбирала у него свою истерзанную руку, у него была яркая эрекция. Лена же крутила роман с братом: под звёздным небом они целовались на крыше дачного домика, пока я пыхала газом на первом этаже. Нас в ту ночь оставили родители одних на даче.

Мы уже знали, где находится квартира бабы Юли, и могли самостоятельно добираться до неё. В один из дней мы пришли к ней, и она запустила нас так же без особой радости, сказав посидеть в комнате Игоря, а сама легла спать. Мы ждали, когда бабушка проснётся, потом я решила с братом погулять, и нужно было предупредить бабушку. Я стала её будить, но она что-то невнятное проговорила, и мы пошли на улицу. Во дворе в пасмурную погоду мы по очереди катались на качелях, пока брат не попал под качели и не ушиб голову. Когда вернулись домой, бабушка ещё спала. Пришёл дедушка и стал её будить, поднял её, но она упала, и сорочка задралась, обнажив её ноги, — бабушка была без трусов. Тогда дедушка потребовал выйти из комнаты, а сам обратился к лежащей бабушке: «Опять нажралась?» Потом нас отправил домой.

Однажды брата послали в магазин за хлебом, и он вернулся с окровавленной головой. Его голове часто доставалось: то с дерева упадёт и стукнется головой, то под качели попадёт или под машину, то мама кувалдой ударит, о чём позже расскажу. В этот раз его ударила местная гопота и отобрала деньги. Когда я шла по той же самой улице, где ударили брата, навстречу шли девушки, и одна из них специально ко мне приблизилась, чтобы толкнуть плечом. Это были девушки из соседнего дома, не с такой бедной семьи, как моя. Они прошли мимо, оглядываясь и смеясь. «Чё зыришь?» — мне говорили одноклассницы, когда я, сидя на последней парте с братом, иногда неосторожно наблюдала за происходящим у них.

У меня была красная зимняя куртка с белым мехом на рукавах, из-за которой Руслан меня обзывал Дедом Морозом. Я чувствовала себя красивой и свободной в ней, несмотря на издевательства одноклассников, когда шла домой с братом после уроков в один из весенних солнечных дней. Паша и Руслан шли сзади и обсуждали меня, а мне казалось, что они просто влюбились. Руслан кричал в спину мою фамилию и просил к нему повернуться. Я поворачивалась, и он улыбался. Мне хотелось, чтобы они проследили за нами до самого дома и где-нибудь меня изнасиловали, но как я ни оглядывалась, Паша и Руслан в определённый момент просто исчезали из виду. Моей надежде так и не суждено было осуществиться. И все же однажды меня прижал к стене Руслан после уроков — Паша стоял вдали, — но потом отпустил. В тот момент я почувствовала сильное возбуждение, а потом такое же сильное разочарование.

Мама меня часто предупреждала: «Не верь парням. Переспит и бросит», — и рассказывала много историй про беременных девушек, которых бросали парни. Я этого дико боялась и во время приставаний кого-нибудь из парней всегда рассказывала о своём страхе, а они по шаблону мне отвечали: «Я в тебя кончать не буду», — но я не доверяла такому ходу вещей и уломать меня так никому не удалось.

Последний день школы, — возможно, весна так подействовала, — но в тот день я потеряла страх перед одноклассниками. Я зашла в класс, там были две девушки, подошла к доске и стала рисовать. Одна из них попросила нарисовать её, и я нарисовала, и другая тоже. Потом подошли и другие ребята, и я гадала им на руке. Вокруг меня был ажиотаж: никто не мог подумать, что девушка-изгой что-то из себя представляет, что-то умеет и открывается с интересных сторон. В тот день я чувствовала к себе сверхвнимание, словно я наконец-то сняла маску и открылась людям, стала собой. Гадала даже Паше по руке. Что я тогда ему и всем остальным наговорила, сейчас трудно вспомнить, но, когда держала руку Паши в своей, я старалась со всех сил от счастья не потерять самообладание.

И все же Руслан мне нравился, но, видимо, произошло какое-то смещение в сторону Паши в желании скрыть от себя этот факт. Сильный самоконтроль и гордость не давали мне признаться, что хочу я не Пашу, а Руслана. Но на следующий день страх вернулся. И после комментария моего брата: «Ты выглядела как дура» — я окончательно замкнулась в себе. Зато Руслан потом придумал, как меня ещё обзывать, — цыганкой, до этого называл анашой. Иногда мы с братом прогуливали школу на кладбище, катались на воротах в областной больнице, лазили по заброшенным гаражам с газовыми баллонами и токсикоманили. Это была романтика, которая до сих пор вспоминается как прекрасная пора моего детства.

Поздно вечером к нам позвонили в квартиру. Отец неосторожно открыл дверь, и на порог вломились два пьяных парня и стали угрожать. Они говорили, что якобы отец им проиграл в карты, хотя отец никогда в карты ни с кем не играет, и что теперь он им должен. Вышла мама и стала разбираться, что происходит. Я с братом выглядывали испуганно из своей комнаты, пока мама держала за волосы одного из них и кричала: «Видик положил на место!» Парень крепко вцепился в него и не хотел отпускать, пока не стало совсем невыносимо больно, и видик упал на пол. Брат выпрыгнул из окна и побежал к дедушке, позвать на помощь. Дедушка вызвал милицию, а сам схватил топор и поспешил к нам. Отец стоял в зале, не зная, что делать, я держала молитву у сердца, а на глаза навернулись слёзы от страха. Когда парни увидели дедушку с топором, с ужасом выбежали из подъезда; подъехала милиция, погоня, выстрелы — и всё утихло. На следующее утро родители после визита в милицию вернулись домой и рассказали, что эти парни очень раскаиваются в содеянном и просят забрать заявление. Они нам выплатили компенсацию за сломанный видик, и родители забрали заявление из милиции. Отец не мог понять, откуда они нас знают; даже были мысли у него, что кто-то из них — мамин любовник, но уж слишком молодой. Потом выяснили, что один из них — бывший ученик мамы, решил таким образом ограбить свою учительницу.

Летом мы ездили в лес собирать грибы и ягоды. Когда приезжали уставшие, чистили щёткой картошку, резали грибы и жарили. Салат из редиски, морковки и майонеза с жареной молодой картошкой был самым вкусным из того, что мне помнится. А ещё родители купили фритюрницу, в которую мы заливали растительное масло и делали хрустящий картофель, похожий на чипсы. Мясо было дорогим, и покупали сою; с ней делали много блюд: супы, жарили как гарнир, плов, добавляли макароны и многое другое, и грызли так сухую, никак не приготовленную. Я до сих пор люблю лес и особенно густые еловые чащи, которые меня манят своей таинственностью и темнотой. Мы собрали грибов полное ведро и корзину, и, когда с мамой спускались по склону, мама поскользнулась и как с горки поехала по рыжей сухой глине вниз, теряя по пути грибы, а я за ней, на ходу их стараясь собирать обратно.

Женю я привлекла своими мистическими историями — вся голова моя была ими забита, и мне всегда было что рассказать. Женя приходила ко мне в гости и просила рассказать что-нибудь ещё, и я рассказывала часами, пока родители были на даче. Мы сидели в коридоре в боевой готовности на случай, если услышим подъезжавшую машину родителей за окном. Тут же Женя и Алина должны были прятаться на втором этаже подъезда. Мои родители запрещали впускать в их отсутствие кого-либо в квартиру, но я запреты нарушала, потому что любила своих подруг. Я показывала им свои рисунки, и Алина попросила один из них подарить. На рисунке был чёрный силуэт девушки на камышовом озере при оранжевом закате. Я отдала Алине рисунок, а после увидела его на стене в её родительской комнате.

Потом мы включали магнитофон с кассетами, песни «Иванушек Интернешнл», и танцевали перед зеркалом, кто как умел. Мне нравилось танцевать, я любовалась своим телом в зеркале, женственными линиями фигуры, длинными волосами, которые красиво извивались в такт движениям. Могла часами так заниматься самолюбованием и танцами в одиночестве, в маминой комнате, пока нет родителей.

Я с подругами стояла на балконе, было скучно, не знали, чем заняться, и предложила покурить. Все решили, что стоит попробовать, после того как я нашла сигареты в столе у брата. Мы закурили, и Женя поперхнулась. Алина хорошо затянулась, и я — без кашля. Голова закружилась, и по всему телу почувствовала расслабленность. Я легла на пол, и Алина вместе со мной. Женя села рядом, и мы стали смотреть на голубое небо над головой, наслаждаясь новыми ощущениями. Потом я предложила ещё по сигаретке, но после второй Алину вырвало. Женя решила курить не в затяжку, а мне понравилось, и я с того дня пристрастилась к курению. Сначала угощал брат, потом мы шкуляли сигареты у прохожих, покупали дешёвую «Приму», собирали бычки, предварительно опалив фильтр зажигалкой, чтобы не подцепить заразу, воровали у мамы сигареты.

Утром я гадала на картах, и при раскладе мне выпала любовь. Я привыкла, что карты мне постоянно врут, поэтому сложила их в колоду и положила на место в стол мамы, а сама за кошкой пошла на балкон. Мимо моего балкона шёл парень и посмотрел в моё окно, увидел меня и остановился как вкопанный. Он стоял, не отводя глаз, словно прикованный ко мне. Я застеснялась и быстро вышла из балкона. Смотря через тюль, пытаясь понять, кто он и что от меня хочет. Позже оказалось, что это брат Жени Витя, и он в меня влюбился, по его словам, с первого взгляда, с того дня мечтая со мной познакомиться.

Это сейчас, спустя столько времени, если бы со мной подобное произошло, я бы подумала: «Этот парень малоресурсный, я выше его по статусу, значит, он признаётся в любви лишь для того, дабы за счёт меня повысить свой социальный статус». Но раньше я была ужасно наивная и думала, что если любят, значит меня, а не мои ресурсы.

Так как я жила на первом этаже, Женя с лёгкостью по доске могла забраться ко мне на балкон. Мы стояли на балконе, наслаждаясь компанией друг друга, и я рассказывала, как обычно, истории, и болтали ни о чём. Также я ходила и во двор к Жене. Там я и познакомилась с Витей, у которого был мопед. Он предложил мне с ним покататься на нём. Я согласилась, и мы гоняли на мопеде на большой скорости по улицам. Было страшно, и тёплый ветер развевал мои волосы, пока я обнимала Витю сзади, боясь свалиться с мопеда, боясь, что мы перевернёмся. Мне нравился Витя не внешне, а внутренне: он не по годам был взрослым и серьёзным парнем. Умел, когда хотел, создать по-настоящему романтическую атмосферу. Но сексуальные чувства к нему не были столь сильными, чтобы позволить себе с ним лишиться девственности. Нужно было что-то большее, чем езда на мопеде и признание в любви.

У Жени дома часто происходили пьянки, скандалы, и она мечтала жить со мной, убежать из дома и больше не возвращаться в эту нищету, и я её понимала. К тому же я сама привязалась к ней, как к сестре. И хотела, чтобы она ею стала, хотела всегда быть с ней рядом. Когда она пришла жаловаться в одну из таких ночей, что домой возвращаться не хочет, я стала уговаривать маму, чтобы Женя у нас переночевала. Мама запретила, тогда у меня возникла идея идти на дачу с Женей и переночевать там. Автобусы уже не ходили, а на даче в это время жил папа. Мы пошли пешком. Всю дорогу мы болтали и смеялись, держась за руки, будто влюблённые. А когда уже почти стали доходить до дачи, видели, как рядом с нами притормаживают машины, тогда и стало по-настоящему страшно, и мы разработали план: как только машина остановится, мы притворимся дурочками. Так и случилось: водитель выглянул из машины, а мы стали кривляться и корчить гримасы. Он испугался, всё понял и быстро уехал, а мы продолжили путь, радуясь, что нашли защиту от маньяков и педофилов.

Так мы добрались до дачи, и отец нас стал ругать, что пришли так поздно ночью, когда он уже почти уснул. Мы забрались на второй этаж и залезли вдвоём в один матрас. Было открыто нараспашку окно, и мы смотрели на звёзды над головой, как вдруг я увидела огромного паука, висевшего на паутине прямо передо мной, и закричала. Включила свет, и меня объял ужас: по стенам лазили сотни пауков, маленьких, но их было очень много. У Жени не было арахнофобии, поэтому её всё это забавляло. Она посмеивалась, пока я пыталась их прогнать со стены на улицу, а большого крестовика с его страшной паутиной смахнуть вниз.

Узнав о буллинге, мама решила нас хоть как-то защитить от одноклассников и устроилась специально для этого в нашу школу работать учительницей. Когда класс узнал, что она наша мама, все стали её ненавидеть. И на очередном из уроков они отказались её слушаться, оправдывая это тем, что она заинтересована им ставить плохие отметки. Впрочем, они были правы в своих подозрениях, хотя со стороны моей мамы ещё не произошло ни одного лицеприятного случая. Кореянка Валя нахамила маме, и та пошла вызывать директора, а когда вернулась, её сумка с учебниками и вещи были разбросаны на полу. Тогда мама сказала, что среди её вещей были деньги и они пропали. Мама не смогла работать в нашем классе из-за накалённой атмосферы: защитить нас не удалось, и ей пришлось уволиться. Вторая попытка нас с братом защитить — перевести в другую школу — была предпринята раньше этого случая. Когда мама с нами пришла в школу неподалёку от дома и просила директрису взять нас, та сказала, что все места заняты. Остальные школы были слишком далеко от дома.

Мама устроилась на работу гувернанткой в богатую семью и нам приносила домой вкусные колбасы, которых мы с братом никогда не видели. Семья эта жила в огромном шикарном доме; дети были избалованы роскошью и развлечениями. Мама мне многое рассказывала про жизнь богатых людей с завистью и грустью, потому что ей такая жизнь никогда не была доступной. Однажды она привела девочку этой семьи к нам в квартиру и попросила меня с ней посидеть, потому что ей нужно было срочно съездить по делам. Я осталась с ребёнком, и та стала просить есть. Я принесла еду, а девочка сказала, что такое не ест. В общем, капризный был ребёнок, привередливый, и я не представляла, чем можно было её развлечь — ей всё не нравилось. Маму уволили, когда обнаружили, что из холодильника пропали некоторые продукты. У них были установлены видеокамеры, о которых мама не знала.

Мне приснился сон, будто я иду по коридору и по левой и правой стороне рядами сидят пряхи и прядут кружевное полотно. Я спрашиваю одну из них, что они делают. Она ответила, что прядут судьбы людей. Тогда я спросила: «А где моя судьба?» Она указала рукой на другую комнату. Я зашла туда: там были развешены платья, и множество людей выбирали каждый себе то, что им нравится. Увидела и Лену, подругу: она выбрала костюм из чёрной кожи. Но моя «судьба» оказалась в корзине — смятое, голубое платье, никому не нужное. Оно валялось среди другого барахла, словно на распродаже. Утром я рассказала сон маме, и она ответила, что существует древний миф о пряхах судьбы и, возможно, сон вещий.

Был парень у Алины в подъезде, друг Егора. У него была загорелая, смуглая кожа и серые, почти белые глаза, которые выделялись на лице из-за тёмной кожи в тот момент, когда Гришка на меня смотрел. Я тогда стояла в подъезде и ждала Алину; он проходил мимо и на миг остановился, словно привороженный, смотрел на меня, не отводя глаз, а потом повернулся и пошёл дальше. Вот так я встретилась с необычным цветом глаз, которые на всю жизнь запомнила.

Мама часто повторяла, что очень жалела, что не сделала аборт, что родила нас. То она нас упрекала, что наше рождение разрушило её жизнь, то просила прощения, что нас родила. Мы маленькие тогда ещё уяснили, что рождаться на этот свет не нужно было. Но как мы могли бы это предотвратить? Как спасти от ошибки наших родителей? Иногда сгоряча она роняла фразы: «Почему я вас не удушила в колыбельке?», «Дети и муж испортили мою жизнь: если бы не вы, я бы замуж вышла за нормального мужчину», «У всех дети нормальные, у меня какие-то уроды», «Никому вы не нужны, кроме родителей», «Всю жизнь отдала вам и никакой благодарности», «Дочка, не рожай детей, не совершай моей ошибки» (за этот совет я ей благодарна), «Папашино отродье!», «Идите к своему папаше!», «Никто вас не рожал, сами вылезли», «Я никому ничем не обязана!» и т. п.

С братом дрались, потому что тот всегда меня доставал: подбежит, ударит, не объясняя причины, и убежит. Возможно, таким образом он искал подсознательно со мной близости? И так как эта близость была табуирована, а я — страшная недотрога, хоть какое-то физическое прикосновение он мог получить только таким способом. Он меня ненавидел за то, что я своей гаптофобией не давала ему ласки и любви, как старшая сестра. Но в нашей семье эту ласку никто не получал, и мы с братом воспитывались с осознанием, что наше тело священно или что мы настолько омерзительны для других, что они не хотят даже к нам прикасаться. Бензин в огонь подлила ещё и школа, где от нас отсаживались как от изгоев, что способствовало укреплению в сознании установки: я и мир — это две совершенно противоположные вещи. Нам нет места среди них. Когда я стала превращаться в девушку, моё тело стало табуированным для всех, оно стало священным. И когда брат меня ударял, я пыталась ему показать со всей строгостью, насколько он совершил злой поступок против меня. Я больше не бегала за ним и не воспринимала наши догонялки как игру, а на полном серьёзе ругалась: «Больше не трогай меня! Получишь!» Брат не успокаивался, и я ему заламывала руки, клала на пол и держала так, покуда он не соглашался меня больше не трогать. В этот раз я переборщила и ударила брата по голове расчёской, поцарапав голову. Теперь он стал понимать, что прикосновение к другому без его разрешения влечёт за собой боль. Бедный братик… возможно, я была не права, не нужно было быть такой недотрогой, нужно было его обнимать почаще? Но меня саму никто не обнимал, и все от меня держали дистанцию. А позже и моя сексуальная озабоченность девственницы создала и вовсе непроницаемые границы для других. Брат за это мстил самым извращённым образом, пачкая мне своими козявками и выдавленными прыщами зеркало. Он мстил мне за то, что я себя отдалила от него. Позже за расчёску брат отомстил. Он стал меня ненавидеть, и его ненависть ко мне с каждым годом росла. Когда брат возмужал, и мы поссорились, брат меня ударил по ногам доской, оставив синяк.

В школе я была стеснительной девочкой, настолько, что казалась себе уродиной и боялась встать из-за парты, чтобы не показывать бедность одежды. Когда шли уроки, я закрывала лицо одной рукой, стыдясь себя, своего лица и в особенности губ. Я закрывала нижнюю половину своего лица рукой, как бы придерживая голову. Тогда я ещё училась то ли во втором, то ли в третьем классе. Учительница сделала мне замечание: «У тебя что, голова отваливается? Ты чего её постоянно придерживаешь?»

Глава 4

Я — одна из планет, которая вынуждена миллионы лет кружиться по оси вокруг Солнца. Моя душа заточена в этой каменной глыбе и обездвижена. Я не могу сойти с орбиты, даже закричать от вековой боли, потому как у меня нет рта и мне некому рассказать о своей усталости. Мы отличаемся от животных тем, что можем покончить с собой, причём выбрав менее болезненный способ. Я думаю, это самое главное наше преимущество. Свобода умирать и жить не столько, сколько отмерено судьбой, а сколько захочется. Скучнее жизни ничего на свете нет, и задача любого живого осознанного существа — наделить её смыслом, чтобы не свихнуться от скуки. Этим мы всю жизнь и занимаемся.

Мне мама говорила, что я ей жизнь искалечила своим рождением и что сама вылезла, никто меня появляться на этот свет не заставлял. А я вот думаю, насколько должно быть плохо душе после смерти (если такая есть), чтобы захотеть вновь реинкарнировать в жизнь. Это какой должен быть там ад, чтобы захотеть вернуться в этот? Но на самом деле к старости жизнь не кажется такой бессмысленной по причине ухудшения когнитивных функций, гибкости ума и ясности сознания. Пожилые люди хуже рассуждают, живут как во сне, дни летят, словно их сознание возвращается в утробное состояние бессмысленности: когда только ешь и спишь. Так можно и старость прожить.

Мама с отцом часто ссорилась и не пускала его домой, и тот был вынужден практически жить на работе. Возможно, домой он не приходил из;за гордости, так как мама не работала, а мы были маленькие, и он знал, что она финансово зависима от него и когда;нибудь попросит вернуться. Отцу зарплату по полгода не выдавали. В 90;е по острову, возможно, от корейцев, пронеслась эпидемия: из;за голода стали есть собак. Все низшие слои населения — пьющие, многодетные или обычные трудяги, такие как строители, учителя и т. п., — из;за губернатора, погрязшего в коррупции, что сказалось на выплате зарплаты, массово стали голодать и переходить на ловлю собак. Корейцы продавали беляши и пирожки с собачатиной, и не было ни одного в моём окружении человека, с которым я общалась, кто бы не пробовал собаку. Когда это стало входить в норму, дело дошло и до нашей семьи.

Настало время, когда есть совершенно было нечего. Отец не был в курсе, что задумали брат с Денисом, подговорив нашу маму. Они привели собаку среднего размера на поводке с улицы. Та лаяла, сопротивлялась, чувствуя беду. Мама пошла курить на балкон, отец уже давно в квартире не появлялся, живя на работе. Денис говорил: «Главное — спицей ударить в голову». Какой спицей, как они её убивали, я даже смотреть боялась. Я была против убийства, но кто меня будет слушать? Мне было страшно, но я не подавала виду, чтобы не показаться слабой. Я сидела на кухне и с ужасом слушала, как жалобно воет собака, жуткий шум в ванной, а потом смех. Денис вынес голову, чтобы меня напугать; я закрыла руками глаза и ушла в детскую. Через некоторое время мама позвала меня к столу: они пожарили мясо и с наслаждением ели. Я тоже сильно хотела есть, но, зная, кто это был, не решалась. Потом всё же съела один кусочек и, на удивление, разницы между обычным мясом и собачиной не обнаружила: на вкус оно было таким же, как свинина. Остатки заморозили.

А сколько островитян ели корейские пирожки с собачатиной, даже не подозревая об этом! Сколько бродячих собак пошло на убой в тяжёлые 90;е благодаря Ельцину и другим ворам в законе… Мы были не единственной семьёй, отважившейся однажды на это, чтобы выжить. Сейчас, конечно же, всё это кажется дикостью.

Ездили на дачу мы также с Леной и с Машей. Алина и Маша у нас побывали на даче меньше всего. Меня манил мир галлюцинаций — как другой таинственный мир, в котором возможно всё, то, что недостижимо в реальности. Как сейчас подростки уходят с головой в виртуальный мир, я уходила в своё подсознание. Однажды смотрела фильм «Хроники Нарнии», где девочка проходит через шкаф, сквозь одежду и попадает в другой мир. Так же и я попадала в сказочный мир, где обитали все фэнтезийные существа моего подсознания, взятые из мистических историй. Там был сексуальный дьявол на троне, Дева Мария, окружённая ангелами, черти, бесы, призраки, боги. Я обладала сверхспособностями, побывала в аду и в раю и была любима таинственным парнем в чёрном капюшоне, который часто приходил ко мне, чтобы показать фокусы.