Алиса Владимировна. Автобиография

Рисовала я хорошо, и все восхищались моими рисунками. Учителя ставили меня в пример другим, нахваливая возле доски моё искусство. Мне классная дала задание нарисовать плакат и изобразить на нём всех своих одноклассников — 30 человек на одном листе, их лица разместить в ряд. Вот настолько в меня верили, что считали, будто я смогу с фотографической точностью передать их черты. И я старалась: рисовала всю ночь по памяти, с единственной фотографии, которая у меня была с одноклассниками. Некоторых фото одноклассников не было, приходилось вспоминать по памяти их черты. Никакой злости, ненависти за травлю в школе я не испытывала, рисуя их, — только искреннее желание нарисовать хорошо.

Утром ко мне подошли некоторые одноклассники, в том числе и сам Паша, прося, чтобы я им показала плакат и чтобы каждый себя узнал на нём. Я отдала плакат классной; она развернула, ничего не сказала и ушла с ним. Плакат по какой;то причине так и не повесили на стену — моя работа оказалась впустую.

Был у нас мальчик Богдан — добрый и скромный. Мама одевала его хорошо, аккуратно, в строгие костюмы. Меня оставили после уроков, чтобы я нарисовала очередной плакат. Я вырисовывала цветы, а Богдана мальчики раздели за шкафом и в одних трусах выставили перед девочками, которые смеялись над ним. После этого случая Богдан больше не появлялся в нашем классе, а мой плакат в этот раз повесили на стену в кабинете.

Я любила биологию и после уроков зачитывалась учебником наперёд, знала предмет раньше, чем его проходили. Поэтому иногда удивляла одноклассников: когда меня учительница спрашивала, я рассказывала больше, чем проходили по курсу. Но, несмотря на это, учительница всё равно ставила мне тройки.

Также моим любимым предметом была математика. Я любила после уроков решать уравнения и задачи раньше, чем нам их задавали, и мой учебник по алгебре был весь исписан наперёд карандашом — примерами решений и ответами. Для меня это было как ребус, который интересно разгадывать, — как одно из развлечений: решать задачи по алгебре и геометрии. Оттого Тимофей называл меня «Головастой», когда я выходила к доске и легко расписывала на ней уравнения. Также по контрольным работам я заканчивала решать раньше всех и принималась помогать брату: решала контрольные и за себя, и за него, училась за двоих. Проверяла диктанты, писала сочинения и за себя, и за брата. Вытаскивала нас двоих, и поэтому сама отставала в успеваемости. Но, видя, что я хорошо разбираюсь в математике, дети, которые ещё недавно надо мной смеялись, на контрольных просили списать, помочь им решить, и я помогала, потому что думала, что тогда они будут ко мне добрее. Но уроки кончались, и отношение их ко мне оставалось таким же.

На обед после урока все бежали в столовую. Тогда ещё кормили в столовых бесплатно. И мы с братом, голодные, потому что утром обычно никогда не завтракали, пытались добраться до столовой. Приходили самые последние, так как по пути нас толкали и не давали встать в очередь. Из;за чего мы часто опаздывали на урок.

Мы шли из столовой, и Паша, когда пробегал мимо, ладонью шлёпнул меня по заднице. В то время это был важный знак того, что я всё же ему нравлюсь. Возле столовой в коридоре школы висело большое и кривое зеркало. По пути я смотрела в это зеркало и видела в нём непропорциональную девочку. Я ненавидела своё отражение, но не хватало смелости в него посмотреть из;за страха, что это увидят одноклассники и станут смеяться. И только мельком мне удавалось увидеть себя издали, и то, что я видела, мне всегда не нравилось.

Я была в красной клетчатой юбке, которую мне сшила мама, и в красной вязаной кофте с жёлтыми розами. Кофту также связала мне мама. У меня были всё время распущенные волосы, из;за чего одноклассница Валя сказала: «Ты волосы хоть заплети, а то тебе не идёт». За моим внешним видом родители не особенно следили, но мама связала и сшила мне одежду. В той кофточке и юбке я проходила два года, пока юбка не стала мне слишком мала и мне не пришлось с ней расстаться. В одной и той же одежде — с 5;го по 7;й класс. Но было разнообразие у меня в колготках: синие, белые и бежевые. Любимые мои колготки, которые, казалось, мне идут, — бежевые, и я старалась носить только их.

Ещё у меня были трусы, которые мне «приносили любовь» одноклассников, — в это я верила и с этими трусами старалась не расставаться. Носила их, пока они не стали настолько дырявыми, что мама их выкинула, а у меня появилась тревога, что больше меня не полюбят, потому что я потеряла трусы, которые приносили мне удачу.

Дома я часто плакала после уроков, смотря на своё изображение в зеркале, из;за того что считала себя некрасивой, выдавливая угри на носу. Разговаривала с изображением Иисуса Христа на пластиковом листе под размер иконы (но это была не икона). Я прижимала его к сердцу и просила сделать так, чтобы Паша меня полюбил и я стала красивой, чтобы меня любили мальчики, а взамен я обещала любить Его до конца дней.

У нас был мальчик в классе, его звали Виталя; его обижал в основном Паша, имитируя с ним половой акт. При этом Виталик смеялся, и никто не знал, что на самом деле в этот момент он чувствовал. Но позже класс узнал, что родители определили его в секцию боевых искусств. До этого другого Руслана унижали за то, что тот ходил в школу балета. Мы, казалось, были не единственными изгоями, но на самом деле к нам было особенно повышенное внимание. От внутреннего напряжения в такой атмосфере мы возненавидели школу и стали пропускать уроки, прогуливать целыми неделями.

В это время мы гуляли по базе, где работал отец, залезали на кран, лазили по гаражам, сбегали с горы с песком (для цемента) и цветными камнями. Но чаще мы прогуливали школу в подвале или подъезде. Я писала стихи на подъездных стенах ручкой на девятом этаже. Ездили на лифте. Потом братика научили его дворовые друзья «пыхать» клеем «Моментом» и газом, от которого были интересные галлюцинации. И самый активный «пыхальщик» оказался Женя — тот самый, который за мной бегал по всему двору. Он воровал вещи из дома и продавал их, покупал клей «Момент» и в подвале в одиночку или с друзьями отрывался от реальности.

Пронеслась будто эпидемия токсикомании по нашему району, и я не знаю ни одного из своих знакомых и друзей, кто бы ни разу не попробовал «пыхать». Мы спускались зимой в подвал, расстилали картонные листы от коробки и пакеты на толстых трубах, чтобы сесть, и «пыхали» газом или «Моментом». Разные были галлюцинации — и приятные, и страшные. Одна из них была связана с Пашей: будто он нас вычислил и пришёл в подвал, чтобы посмеяться. Другая — что моему братику злой карлик перерезал горло, и я отбросила баллон в слезах, пока не поняла, что это всего лишь глюк. От «Момента» были глюки мягче: например, я слышала музыку, которую потом напевала весь вечер, когда пришла домой после школы. Другая галлюцинация — будто я среди белых облаков, а надо мной летят лебеди. Также видела себя будто со стороны, словно моя душа вышла из тела, и она была прекрасна. Потом, когда газ кончался, а домой было ещё рано возвращаться, мы спали на трубах.

Потом мы и вовсе перестали ходить в столовую: нам проще было перетерпеть голод, чем терпеть издёвки и унижения одноклассников. И когда класс пустел, мы оставались сидеть с братом одни на своей «Камчатке». Тогда я вытаскивала зеркальце и, пока никто не видит, пыталась убедиться, что с моим лицом всё в порядке. Но ощущение, что со мной что;то не так, всё равно не покидало.

Один из одноклассников однажды вбежал в класс с другими и кинул огрызком булочки мне прямо в лицо. В нас часто плевали жеваной бумагой во время уроков, писали маты на нашей парте в наше отсутствие. Пачкали мелом стулья, на которых мы сидели, и во время нашего дежурства специально много мусорили. Когда приходила наша очередь убирать класс после уроков, мы иногда находили под партой фломастеры, которые плохо писали, и я этому радовалась.

Домой приходила и расписывала их, вливая одеколон. У нас были самые дешёвые тетради с серыми листами, не было фломастеров, цветных ручек, пеналов и других школьных ярких принадлежностей. Этими же фломастерами, которые я находила под партами во время уборки, я раскрашивала молитвы и пыталась хоть как;то преобразовать записи в убогих тетрадках.

Однажды мою тетрадь брезгливо подняла учительница с вопросом: «Чья это ужасная тетрадь?» Я её с позором забрала у неё.

Когда одноклассницы уже красили ногти, делали маникюр, одевались модно, пользовались косметикой, я донашивала мамину обувь 36;го размера, напихав туда ваты, потому что она у меня спадала, пытаясь в них спрятать дырки на колготках. Портфель тоже был мамин — жёсткий, коричневый, старый, с которым она ходила в школу, когда работала учительницей. Работать в школе она долго не смогла из;за нервотрёпки за маленькую зарплату и уволилась.

И рядом с женственными одноклассницами я всегда чувствовала себя безобразным, гадким утёнком, даже свой пол не ощущала, словно его нет.

В это время дома у нас всё чаще происходили скандалы, и родители развелись. Мама осталась жить в трёхкомнатной квартире, а отца выгнала из дома — он ушёл жить к дедушке. И мы приходили в гости к отцу, когда мама не открывала дверь и не впускала нас после школы домой.

Однажды она позвала нас на кухню и предложила: «Дети, вы хотите уйти со мной? Я хочу умереть и забрать вас с собой, потому что вы не выживете без меня». Я любила маму и сразу согласилась. Для меня «уйти с мамой» — это не умереть, а не расставаться, потому что не верила в смерть. Брат же испугался и отказался идти с мамой на тот свет. Тогда мама решила уйти одна. Она попрощалась с нами на пороге, попросив не беспокоить её три дня, и отправила нас гулять. Мы в тот день никому не сказали, что произошло, сдерживали слово, данное маме: не скажем даже отцу. И только на третий день мы рассказали всё папе. Он быстро оделся и выбежал из квартиры, стал выбивать дверь, лезть в окна, пока ему не открыла мама.

Мама чувствовала себя разбитой и очень сонной после транквилизаторов, проспав три дня. Она позже рассказала свой сон: как будто она стояла на остановке, и под ногами разверзлась огромная пропасть, которая, как чёрная дыра, втягивала в себя. Её душа силой сопротивления вырвалась из того притяжения, и она проснулась.

В тот весенний день, когда шла в школу, я неожиданно почувствовала Бога, будто Он наблюдает. Возникло ощущение нереальности происходящего, словно всё окружающее вокруг — лишь декорация. Люди притворяются, и некоторые из них, возможно, и не знают, что замешаны и вынуждены играть свои роли. Были мысли, что и родители не настоящие, и ещё, что меня Кто;то сильно любит, — я это чувствовала в воздухе.

Мы решили в такой прекрасный день прогулять школу и купили газ. Забрались в заброшенный дом, на развалины, и я стала вдыхать его. Ветер ласкал волосы, и я почувствовала, что это Он. Почувствовала Его сильную и нежную любовь.

К брату пристали какие;то парни, старше его лет на пять. Мне тогда было 12, брату — 11, и они пригласили нас посидеть с ними. Мы согласились и пошли к ним в частный дом. В первый раз мне дали выпить водку, при этом брата держали зачем;то на улице. Я выпила, и парень стал задавать вопросы: «У тебя есть мальчик?» И я, уже опьянев: «Пашу люблю». «У тебя был секс?» — он хотел снять с меня кофту, но я держалась за кофту и попыталась встать. Неожиданно заходит брат и говорит: «Нам нужно домой, родители будут ругаться!» И тогда парни нас отпустили. Перед глазами всё кружилось, я еле дошла до унитаза, и меня вырвало. Мама не могла понять, где я «нажралась», и устроила скандал, а я сидела на кровати, стараясь осознать происходящее. Так я впервые попробовала алкоголь.

Отец нам купил игровую приставку. Компьютеры тогда были очень примитивными: громоздкие коробки с чёрным экраном, на которых непонятные цифры и буквы. Мы подключали приставку к телевизору и с помощью джойстика играли в игры: «Танчики», «Зайцев», «Марио» и другие. Для нас это было как наркотик. Днями и вечерами не могли оторваться от игры и ссорились, чья очередь сейчас играть. Утром шли в школу, через некоторое время возвращались обратно домой, чтобы ещё поиграть, прогуливая уроки.

Потом нам игр стало мало, захотелось новых, и брат нашёл деньги дедушки, которые тот прятал в шифоньере. Мы накупили на них мягких игрушек, сладостей и игр «Денди». Дедушка узнал о воровстве, но ничего не сказал ни отцу, ни нам.

Дедушка много курил, и сигаретный дым плавал по комнате слоями. При этом комнаты практически не проветривались, но нас дым не раздражал — относились к этому терпимо. Дедушка, высокий, малоразговорчивый и хмурый, лежал в подштанниках с «Беломором» в зубах и читал газеты или слушал радио.

Я стояла на кухне, и дедушка спросил: «Есть будешь?» Поставил огромную тарелку для салатов с супом на стол: «Чтобы всё съела!» — и вышел из кухни. Меня такой напор напугал: я не привыкла, чтобы со мной так разговаривали, но тарелку с супом я съела.

Мы гуляли с братом и Денисом, Леной и Машей во дворе. Я ходила с картами и гадала подружкам на будущее и на любовь. А Саша с козами так и продолжал меня пугаться и, когда видел меня в подъезде, прятался обратно в квартире.

Когда я поздно вечером зашла к дедушке домой, он открыл дверь. Я зашла к нему лишь для того, чтобы сходить в туалет, и планировала дальше гулять с друзьями. У меня случайно выпала из рук колода, и дедушка это увидел: «Влюбилась!» Денис всё это слышал, стоя в подъезде, так как входная дверь была открыта. Я ни в кого в то время не была влюблена, поэтому дедушка не угадал, но, так как он ко мне обращался очень редко, это единственное слово мне запомнилось на всю жизнь.

Я приходила в гости к отцу в старую однокомнатную квартиру, когда он был с мамой в разводе: он жил с дедушкой. Однажды я с папой поссорилась и в обиде поспешила выйти из квартиры, крича проклятья, напоследок хлопнув дверью. Дедушка это услышал: «Дай ей п***лей, чтобы не смела с тобой так разговаривать!» Но отец сказал: «Не вмешивайся».

У моих родителей было две дачи. Одну продала нам бабушка Юля за 4000 рублей, когда уезжала в другой город, а второй участок дали отцу на работе. Этот участок был кусочком леса, с елями, травой и деревьями. Сначала отец попытался некоторую часть огородить сваренным забором, затем нанял машину для выкорчёвывания деревьев, и только одну четвёртую часть удалось перекопать. Остальная часть участка так и осталась в деревьях и траве, потому что денег на разработку земли в то голодное время у нас не было.

На распаханной земле сажали картошку и клубнику, остальную часть использовали для отдыха в лесу: на ней собирали грибы, папоротник и ягоды. Отец сварил железный амбар, домик из стен и крыши, и мы разрисовали его красками. Внутри прятали лопаты, вёдра, тяпки, грабли и другие инструменты для работы с землёй. Работали все вчетвером: сажали картошку, собирали ягоды по лесу и грибы, жгли костёр и пили чай из термоса с брусничными пирогами, которые я или мама готовили специально для таких поездок на природу. После тяжёлой работы на даче обычно болели все мышцы, и день приходилось лежать в кровати, лечиться.

С подругой Алиной я познакомилась, когда ехали на дачу. Мы подобрали попутчиков по дороге, сидели в машине, тесно прижавшись друг к другу, с семьёй Алины: я, брат, она и её брат, мои родители и её родители. Ехать было неудобно всем. Когда мы приехали, оказалось, что их дача находится через участок рядом с нами и она была более благоустроена, чем наша: стоял двухэтажный деревянный дом, туалет, тропинки, теплицы и так далее. Отец Алины работал на базе с моим отцом, они друг друга хорошо знали.

У Алины был брат Егор, в которого я впоследствии влюбилась, но об этом уже расскажу в следующей главе. Алина жила от нашего дома через дом, неподалёку, и через Алину я познакомилась с моей в то время лучшей и ставшей единственно близкой подругой Женей.

Алина мне завидовала: моей одежде, тому, что живём мы в бетонном доме, а не в бараке, как ей казалось, богаче. Я чувствовала эту зависть, оттого и не смогла найти с ней полного доверия, необходимого для настоящей дружбы. Но мне Алина нравилась иногда своей прямолинейностью: если завидовала или её что;то раздражало, то так и говорила в глаза, в отличие от других, которые заискивали и лицемерили. А зависть и злоба, в свою очередь, толкали её на роспуск нехороших слухов обо мне, но я закрывала на это глаза некоторое время, а потом стала с ней более осторожной. Моя наивность и доверчивость всегда меня подводили, из;за этих качеств я много страдала в своё время.

Я знала, что Алина меня за спиной обсуждает, выставляя меня в дурном свете. До меня потом доходили слухи, что и когда сказала Алина про меня, от тех же девушек, с которыми она перемывала мне косточки, но, так как подруг у меня не было, приходилось мириться с тем, что есть.

У Алины была подруга Маша, которая была намного, как мне тогда казалось, младше меня. С Женей у Алины отношения не складывались по причине разности характеров. А вот с Настей, живущей в таком же соседнем доме барачного типа (Настя — двоюродная сестра Максима), дружба до сих пор в какой;то мере сохраняется.

Мама сшила мне купальник всего за один день, а я ей помогала шить, и вообще я помогала при шитье даже её одежды и себе, поэтому до сих пор благодаря этому у меня остались некоторые навыки шитья.

Мы с Алиной ходили на озеро. Я была в красном самосшитом купальнике: топике и шортиках. Мы сшили его с мамой. Алина была в своём покупном. Мне в тот день купили красивое полосатое платье, которое мне очень нравилось. Я всю дорогу рассказывала о Паше, что Алину стало раздражать: «Пашенька, Пашенька… Ты больше тем для разговора не знаешь? Замучила уже со своим Пашенькой!»

Пришли на поле, расстелились среди длинной травы, разделись и вошли в воду. А когда вернулись, наших вещей не было, в том числе и моего платья. Неподалёку сидели пацаны: Костя со своими друзьями — и смеялись над нами. Мы искали свою одежду, потом поняли, что они и не собираются её отдавать. Пришлось домой идти в одних купальниках, обмотав бёдра полотенцами, по дорожной трассе среди машин.

Костя бежал за нами и смеялся; одежды нашей у него не было. Я остановилась и спросила: «Костя, скажи честно, ты забрал нашу одежду?» Он отнекивался. Тогда я не поверила: «Ты, друг моего брата, как ты мог так поступить?! Отдай одежду!» Он не признавался, но в глазах я заметила некоторое беспокойство. Потом он будто уверил себя, что ничего не произойдёт, и дальше стал смеяться, идя следом за нами. Только позже я узнала правду от него: он всё же признался, когда мы остались наедине, что моё плавающее платье он впоследствии нашёл в том же озере.

Я в этом же красном купальнике с подругами и братом пришла на другое озеро. Народу было много, особенно много было мальчиков. Я стала себе фантазировать, что вот сейчас разденусь, и все в меня влюбятся. Из;за девственности и романтичности своей натуры я была очень стеснительна, с трудом преодолевала страх. У меня была красивая фигура для 13;летнего ребёнка, только начала расти грудь. Я видела взгляды мальчиков, хотя бессознательно старалась уловить их на себе, и мне это нравилось.

Мы залезли в воду босиком, и, когда уже вылезала из воды, то заметила кровь на большом пальце ноги. В воде, видимо, наступила на осколок разбитой бутылки, потому что ногами в воде перед этим чувствовала что;то гладкое и скользкое. Крови было много, невозможно было её остановить. Рана была глубокая. Можно сказать, что я в тот день чуть не лишилась пальца. Но это были такие годы, когда на своё здоровье всем было плевать, и мы привыкли легкомысленно относиться к своему телу. Я перевязала палец подорожником и полезла босиком обратно в воду, стараясь больше не наступать на дно, где много мусора.

На том же озере я видела Пашу с каким;то мальчиком. Прыгая и смущаясь от радости, указала на него Алине. «Я думала, он симпатичнее. Не в моём вкусе!» — недовольно ответила Алина.

В один из дней, когда мы прогуливали школу, мы решили с Денисом поехать к нашей бабушке. Я не помнила, где жила бабушка Юля, плохо ориентировалась в городе и в автобусах. Затея была моя, и я была уверена, что мы до неё доберёмся, найдём дорогу. Мы сели на автобус. Я показала свой школьный проездной, но у Дениса его не было. Мы попросили кондуктора провести нашего друга бесплатно, и она согласилась.

Брат хотел выйти на остановке, а мне казалось, что мы ещё не доехали, и я уверила всех, что нужно проехать ещё немного. Но когда мы вышли из автобуса, я запуталась окончательно: не знала, где мы находимся и куда теперь следует идти. Тогда брат взял всё под свой контроль, пристыдив меня перед этим перед Денисом.

В итоге мы всё же нашли дом бабушки, и она нам открыла дверь, но в этот раз радости на её лице не было. Напротив, она отвела нас от Дениса в сторону и спросила: «Зачем вы привели этого мальчика? И почему вы меня не предупредили, что придёте? Хотя бы позвонили? Родители знают, где вы?» Но мы прогуливали, пришлось соврать, что нас родители и отправили к ней. Бабушка почувствовала, что мы врём, и решила сама позвонить родителям, но не дозвонилась. А пока звонила, мы не могли себе найти места. Дениса бабушка всё же отправила одного домой, из;за чего меня потом мучила совесть и беспокойство, что он один до дома не доберётся.

Я потеряла крестик, который получила во время крещения, искала его по всей квартире и не могла найти, считая это дурным предзнаменованием. Крестик у меня висел на шее на белой верёвочке, потому что цепочку я потеряла. Он был покрыт голубой краской, и я его часто целовала перед сном, прося Господа исполнить мою мечту.

Искала его везде: и за коврами, и на постели, и в вещах. Меня удивляло, что однажды цепочка так быстро порвалась, и я её потеряла, но крестик чудом нашёлся без неё, а верёвочка мне прослужила несколько лет. Были мысли, что потеряла я его на улице, когда шли с братом со школы домой.

Ещё я вела календарь счастливых дней, стараясь уловить закономерность или высчитать своё счастливое число. Но как ни пыталась, у меня ничего не вышло. Единственное, что я заметила, — счастливые дни выпадали часто на 5;е число, будто с числом 5 была какая;то взаимосвязь. Но потом убедилась, что это мне всего лишь показалось.

Мы шли пешком от дома до школы и в мороз, и в пургу. У меня не было перчаток — не помню, потому что потеряла или их просто не было, — но руки, держащие портфель, замерзали, и я его переносила с одной руки на другую.

Однажды я пришла домой со школы и заметила, что отморозила себе мизинец, который пыталась отогреть у батареи или под струёй горячей воды. Он терял чувствительность, и это происходило часто от холода, пока однажды на этом мизинце не образовалась кожа, которая не чувствовала прикосновения и боли. Её можно было резать, и я ничего не ощущала. Тогда я хвасталась брату, что у меня есть такое место на теле, которое не чувствует боли. Кто же знал в тот момент, что потом мне в жизни придётся с этими руками ещё долго мучиться.

Когда мы гуляли с Костей, к нему пристали пацаны с другого двора и стали бить. Я побежала звать на помощь к нему домой, и открыл дверь его старший брат. Он пошёл к ним, и все разбежались в стороны. Одного успел поймать и, держа его за куртку, сказал Косте хорошенько его побить. Костя избивал этого мальчика ногами и после отпустил.

Была у меня ещё подруга Лена (ещё до знакомства с Алиной и Женей). Я ходила к ней в гости и гадала ей на картах, а днём мы с ней и с Машей заигрывали уже не по;детски с Денисом и другими мальчиками двора. Денис по;прежнему искал, как бы переспать со мной, брат мой и Костя бегали за Машей, а Лене никто внимания не уделял.

Вечером в домике Денис попытался меня поцеловать. Но я была в таком возрасте, когда девочки опережают мальчиков в росте, и поэтому он не смог дотянуться до моих губ и поцеловал в подбородок. Мы громко смеялись из;за этого, ведь в темноте в домике не было ничего видно.

Денис кидал камни к нам в окно, чтобы позвать моего брата на «дело». Они ночами снимали с машин колёса, фары, зеркала и продавали их на чёрном рынке. Я волновалась за брата и не пускала его с Денисом. Тогда они, уговаривая, мне обещали что;нибудь принести. И Денис приносил то игрушки с машин, то икону.

Один раз меня они пригласили пойти вместе с ними. Мы спустились из окна, пока родители спали. Вдали лаяли собаки. Звёзд практически не было видно. Улицы пустые. Мы искали машину вдали от дома, без сигнализации. В то время ещё не на всех машинах ставили сигнализацию. Находя такую, меня ставили на шухере, а сами пытались её открыть. В ту ночь навар был небольшой: толком, кроме магнитолы, ничего они не смогли раздобыть. Потом эта магнитола у брата ещё долгое время валялась на столе, он через неё слушал музыку. Ходили на дело мы также только вдвоём с братом, чтобы найти деньги на газовые баллоны. Всю ночь возились с машиной, с которой удалось снять только одно колесо. Мы его с трудом, используя доски и верёвку, подняли в своё окно в детской и спрятали. Мне, конечно же, ничего не досталось с этих похождений: брат сказал, что колесо невозможно было продать, потому что оно оказалось дырявым.