Алиса Владимировна. Автобиография

Я даже верила в особое расположение молитв: если порядок нарушить, будет несчастье, — и старалась их не трогать. Библию я обклеила серебряной бумагой, украсила вырезками картинок из детского Евангелия об Иисусе. Читая Библию, на каждом предложении буквально ловила откровения от Бога, впитывая заповеди и законы.

Начала я читать её с Нового Завета, как и советовала Вера: для неокрепшего духа с такой сложной книги, как Ветхий Завет, лучше не начинать. Библия практически вся была исписана карандашом: я читала её между строк, познавая через неё характер Бога.

Я;то знаю, что меня влекло и влечёт до сих пор к Нему: я — эндогенная наркоманка, и в церковь ходила ради экстаза. И мне было всё равно на рациональность и логику. Я была подростком и искала удовольствий. Какая, к чёрту, логика в таком возрасте?

В церкви Вера настаивала, чтобы мы перестали ходить в джинсах и использовать косметику. Но со мной справиться было сложнее: у меня дисморфофобия, и без косметики я ощущала себя совсем чудовищем. Как она ни упрекала меня, я от косметики не отказалась.

Однако дочь Веры всегда модно одевалась и красилась, делала в салонах причёски, укладывала волосы. А мне вся эта роскошь из;за безденежья и бедноты моих родителей была недоступна. Причёски я делать не умела: мои родители как;то никогда особенно не были заинтересованы в моей внешней привлекательности, а по журналам научиться краситься без косметики невозможно.

Но всё же, хоть и скудно, косметика у меня имелась — от мамы. Той, в свою очередь, её подарила подруга Лена: тушь, тени, помада. Сама же мама косметикой пользовалась очень редко, только на праздники.

Позже я купила дешёвый тональный крем «Балет», которого мне надолго хватило: им я обычно замазывала лишь синяки под глазами и губы. Да, я ненавидела свои губы и хотела сделать их на лице как можно менее заметными, от чего выглядела как бледная смерть с чёрными глазами от туши.

Когда моя мама злилась, её губы от напряжения превращались в натянутую тонкую линию. Губы я унаследовала от неё и потому пыталась их скрыть, боясь, что окружающие увидят в них «мамину агрессию».

У меня даже заколок для волос нормальных не было, и единственное, что я могла себе позволить, — это либо собрать волосы в хвост, либо распустить. У Жени была та же беда: она носила либо пучок, либо хвост, начёсывая чёлку набок.

Длинных юбок у нас не было, и Вера решила помочь Жене — подарила ей юбку. Мне же пришлось клянчить у отца чёрную юбку до пят, с боковым разрезом. Мне нравилась эта юбка, но в ней позже было неудобно попрошайничать: мужчины как;то странно реагировали на меня в этой юбке — с каким;то высокомерием — и ничего не давали.

Но некоторое время я надевала эту юбку в церковь и даже, когда училась в техникуме, приходила в ней на учёбу.

Несколько раз сходить с нами мы уговорили Алину и Машу, но надолго они не задержались в церкви: им было попросту скучно. О каком «благословении» я вела речь, они не понимали, списывая это лишь на эмоции. Так и моя мама думала, что «радость в груди» — обыкновенная радость, которую можно получить непосредственно от церкви, достаточно погрузиться в молитвы на ином языке. Она, ритмично покачиваясь на кровати, входила своими методами в транс. Её иной язык не был похож на язык пятидесятников: «Омене, омене, ом, ом…» — скорей на мантру. Так как мама читала много оккультной литературы, ей удавалось смешивать совершенно противоположные вещи и создавать новое.

Однажды мы с мамой решили совместно помолиться у неё в комнате. Был вечер, мы выключили свет, мама сидела на кровати, я по привычке — на полу лицом к окну. Мама молилась по своей методике, я по своей, и, как только я стала погружаться в транс, увидела в углу рядом со шторой белое облако — как туман, оно надвигалось на меня. Я подумала: возможно, это что-то от Бога — и продолжала молиться. Но почувствовала сильную расслабленность и леность: сопротивляться ему не хотелось. Облако словно желало мною овладеть. Оно, как мягкое, но бесчувственное, окутало меня и пыталось проникнуть в сердце. Напал ужас, и я закричала, выбежала из маминой комнаты. Мама очнулась и вышла спросить, что случилось. Я ей рассказала об этом облаке, а она ответила: «Это же и был Дух Святой!»

После того дня, как мама покаялась в церкви, настроение её радикально изменилось: она перестала плакать и утверждала, что чувствует приятную лёгкость и счастье, будто вознеслась на Небеса, теперь её охраняют ангелы, и она чувствует Его Любовь.

Позже случай с облаком повторился. Перед сном, когда уже все спали, только у меня была бессонница, я молилась. Я увидела двигающуюся белую тень на стене. Когда открыла сердце Богу, почувствовала, что в него пытается войти нечто мягкое, но чужое, незнакомое, не похожее на Бога, к Которому я привыкла. Напала паника, и я закричала: «Господи, приди!» Проснулся брат, выругался, отец вбежал в комнату: «Что случилось?» Я легла на кровать и заплакала. Вдруг ощутила мурашки по телу, по ногам, а грудь наполнилась «благословением». Тогда я поняла, что Он меня никогда не бросал и не отдаст во владение непонятному духу. Прижав к сердцу Библию, влюблённая в Него и счастливая, я уснула.

Нам в церкви внушали: «Как вам кажется? Если бы у кого было сто овец, и одна из них заблудилась, то не оставит ли он девяносто девять в горах и не пойдёт ли искать заблудившуюся? И если случится найти её, то, истинно говорю вам, он радуется о ней более, нежели о девяноста девяти незаблудившихся. Так, нет воли Отца вашего Небесного, чтобы погиб один из малых сих» (От Матфея 18:12–14).

Таким образом, за каждого приведённого человека в церковь ждала христианина награда на Небесах, и все старались, молились за грешников, бились за родных. И когда маму с Женей мне вначале удалось завербовать в секту, я тоже радовалась, ожидая награды. Вот только уже позже стала об этом жалеть, когда поняла, какую ошибку совершила: я отдала их в руки самого Дьявола. И уже радовалась тому, что мама всё же не задержалась надолго в церкви, а вот за Женю до сих пор стыдно. Хотя, с другой стороны, она обрела семью, которой ей в реальности не хватало, и очень надеюсь, что уже вышла удачно замуж, поскольку найти мужа у нас в церкви всегда была большая проблема. Сестёр-девственниц много, а братьев катастрофически не хватает. Поэтому сёстры переходили в другие молодёжные церкви в поисках мужей, не выдерживая одиночества, оставляя уже замужних бабушек и женщин петь псалмы самостоятельно.

Один из уроков Вера посвятила дарам Духа Святого, в том числе дару пророчества и иных языков. Все дары Духа должны присутствовать в любом истинном христианине, но какие-то из даров Богом даются в большей мере — тогда христианин занимает определённое служение в церкви: либо молитвенное, либо миссионерское, либо пророческое. Все мечтали, как правило, быть миссионерами, так как это даёт возможность путешествовать и удачно выйти замуж. Гуляли сказки о том, что пасторы из-за границы приезжали с миссионерским служением для проповеди в Россию и находили сестёр, увозили их с собой. Это у нас считалось идеальным браком, поэтому с каждым приезжим иностранцем девушки напрягались, прихорашивались в надежде, что он выберет их. Но такие случаи за 12 лет, что я ходила в церковь, ни разу не произошли.

Когда мы в очередной раз собрались на домашнее служение у Веры в квартире, она с возложением рук по очереди стала молиться за то, чтобы Бог дал нам дар иных языков. Женя на языках заговорила в тот же день. Она сидела на коленях с закрытыми глазами, пока Вера громко молилась на языках, держа руку на её голове. Женя закрыла лицо руками, и Вера перестала молиться. Когда убрала руки, по её лицу текли слёзы, и она заговорила на языках.

Позже я спрашивала, как это произошло, что она чувствовала. Она лишь сказала, что увидела приближающийся к ней свет, а потом просто заговорила. Меня это «просто заговорила» насторожило, так как в Евангелии в день Пятидесятницы перед иными языками происходили грандиозные знамения: поднялся сильный шум, комната наполнилась ветром, а в реальности ничего подобного не было.

Я пришла домой и начала молиться по настоянию Веры, потому что уже в то время все говорили на языках кроме меня, и я чувствовала свою ущербность. У меня даже возникла обида на Бога за то, что Он меня обделил этим даром, как какого-то изгоя. Тогда я в молитве стала высказывать Богу свою обиду, плакала, но, видя, что ничего не происходит и языки так и не появляются, успокоилась и села на диван в зале. Дома никого не было, было тихо, в окне светило солнце, и я подумала: «Попробую я просто заговорить, как это сделала Женя. Расслаблюсь и буду просто говорить всякую ерунду, может, из этого что-нибудь получится» — и получилось. Я заговорила на языках, всё оказалось настолько легко, что даже не чудесно. Но чувство некоторой гордости и принадлежности к таинственному всё же появилось: я уже не ощущала себя крайней, а по-настоящему приобщённой к обществу святых.

Уже через год после покаяния мамы в церкви, как испытания от Господа (так я это воспринимала в то время), мама заболела. Её спину скрутило, и она слегла, не в состоянии передвигаться по квартире. Боль заставляла её ночами кричать, в невозможности уснуть, а мы с отцом выполняли все её просьбы, лишь бы хоть как-то помочь. Я начала за маму молиться, ухаживала за ней, убиралась в её комнате, наливала чай, приносила, что просила. После обследования в больнице ей поставили грыжу позвоночника и предложили операцию, но мама испугалась операции и решила ждать чуда, сидя на обезболивающих, которые колол ей отец каждый день. Я до сих пор помню, как она, согнутая, пытается по стенке добраться до туалета или ванной. Мне маму было ужасно жалко, я плакала, умоляя Бога ей помочь, в церкви, преодолевая социофобию, просила людей молиться за неё.

Год страданий, а боль не проходила. Ночью из её комнаты раздавались крики, мы приходили, но не знали, что делать, и чувство беспомощности вторгалось в отчаяние. Мама узнала о мануальном лечении от женщин в палате, в которой она лежала, и взяла телефон той чудо-массажистки. Отец отвёз её к ней, и после первого же сеанса ей стало легче, а уже после третьего мама разогнулась и с того дня навсегда забыла о боли в спине.

Женя рассказывала, как Витя принял ЛСД и потом целый день ловил каких-то пингвинов у себя в кармане. Мне тогда тоже хотелось хоть раз попробовать ЛСД вместо газа, но я не знала, где они его добывают, у кого покупают, как выйти на этих людей. Да и денег своих никогда не было. Отец иногда давал на проезд в церковь, и я либо просила водителя подвезти, либо шла пешком, лишь бы сэкономить деньги и купить баллон.

До того как я начала ходить в церковь, мы с братом воровали у мамы деньги на баллоны, из-за чего у неё развилась паранойя и она начала всегда закрывать свою комнату на замок. При малейшем подозрении устраивала скандал с обвинениями в воровстве, а ведь воровства не было. Когда я стала христианкой, я больше никогда ничего не крала, ведь это грех.

Я стала бороться со многими грехами в себе: зависть, жадность, зло, ненависть, коварность, ложь, лицемерие, гордыня, чревоугодие, богатство, похоть и так далее. Постоянно отслеживала свои мысли и пресекала их, останавливала, если мне казался в них какой-то грех. Сверяла по Библии каждое своё слово и действие, постоянная работа над собой, бесконечная самокритика и самоуничижение. Но курить бросить никак не получалось.

Мучилась тем, что мне никогда не удавалось стать безупречной: всегда находила в себе изъян и постепенно начала понимать, что грех в принципе неискореним из человеческой природы. Сколько ни бейся с собой, всё равно человеку это не по силам — стать святым. Тогда я много молилась, чтобы Господь меня изменил, надеясь на чудо, и сделал лучше для Себя, для Своей Любви. И бывало так, что я не находила в себе греха, но Он был далёк, а иногда я грешила, но Он был близок, и я чувствовала Его любовь. Отсюда сделала выводы позже, что единственный грех — это не быть в Нём, все остальные грехи — лишь следствия этого греха. Нет ничего нечистого в тебе, когда ты принят и оправдан Им, когда Он рядом. Его близость и есть единственное верное доказательство твоей внутренней чистоты: к нечистому Бог не приблизится. Поэтому в курении, в газе и алкоголе нет греха. Грех лишь — в смирении с Его отсутствием в твоей жизни.

И несмотря на то, что денег ни у кого не было, мы всё же находили какие-то копейки на каждое служение, чтобы кинуть десятину в ведро, когда брат с ним ходил по рядам, собирая деньги. Все кидали столько, сколько не жалко, сколько могли.

А ещё у меня была странная галлюцинация, которая до сих пор есть, и эта галлюцинация постоянная и непрерывная. Я чувствую присутствие кого-то рядом — и почему-то только с левой стороны. Будто кто-то стоит сзади меня. Когда-то я читала, что с левой стороны стоит чёрт, а с правой — ангел. Но вот что странно: присутствие кого-то с правой стороны я ощущаю лишь когда уверена, что меня сексуально хотят. То есть будто какой-то дух стоит справа — дух похоти и страсти. Но это настолько редко случается, потому что по-настоящему меня никто никогда не хотел, посему этот дух скорей исключение из правил.

А вот слева я всегда ощущаю чьё-то присутствие, даже сейчас, и думала когда-то, что это чёрт, раз слева. Я пыталась его гнать, плевала через левое плечо, как советовали, руками представляя луч света, старалась рассеять его, крестила свечкой с молитвой ту сторону, но он не уходил. Такие вот тактильные галлюцинации, происхождение коих мне до сих пор неясно. Вера на домашнем служении расспрашивала о странностях, что нас беспокоят, и я ей рассказала о духе с левой стороны. Она протянула руку сзади меня и сказала, что чувствует холод.

Вообще тема холода была частым феноменом у Веры дома во время молитвы. К примеру, форточки были закрыты, но ветер ощущался в комнате и колыхал цветы на пианино, на что Вера обратила всеобщее внимание. Хотя я дух с левой стороны ощущаю как тепло, а не холод.

Вечером я с Женей однажды сидела на даче, и я ей рассказала о моём друге — духе слева. Тогда Женя попросила меня обратиться к нему и дать какой-нибудь знак. Я зачем-то сказала, что дух с левой стороны хочет, чтобы ты взяла на руки кошку. С нами на даче в это время была кошка — я её привезла из дома, и мы с ночёвкой остались с Женей. Она взяла её на руки, и у той появились рвотные спазмы. Женя кинула её на пол, и кошку вырвало. Женю это удивило, и она поверила, что я правда общаюсь с каким-то духом. Однако мне такое доказательство убедительным не показалось.

Я всегда восхищалась Машей — её пением, женственностью и умением красиво одеваться, преподносить себя гордо, с достоинством. Она была словно принцесса среди недостойных плебеев и нищеты, хорошо говорила по-английски и в музыкальной школе профессионально развила голос, играла на пианино, училась хорошо. В неё многие в церкви были влюблены, но Вера хранила свою дочь от блуда и в прямом смысле преследовала, отгоняя ухажёров. Маша никогда со мной не шла на сближение, брезгуя мараться, как и с Женей. Мы были не её ранга, слишком бедные и больные, но она была вынуждена терпеть наше общество из-за общего дела веры.

Вечером я сидела в зале на кресле, и на столе лежали обычные газеты. Я от скуки решила одну почитать и нашла статью о мальчике, которого все обижали в школе, и у него развилась социофобия — страх перед общением с незнакомыми людьми. В то время интернет и ПК были для нас недоступны, информацию узнать можно было лишь через ТВ, газеты, журналы. Когда читала симптомы этого расстройства, всё совпало с моим состоянием во время общения. Но все воспринимали мою зажатость, молчаливость и интроверсию как обычную скромность, и никто не придавал этому особого значения. В то время и о социофобии мало знали, в МКБ как отдельное заболевание она ещё не была внесена, и я просто мучилась, каждый раз себя преодолевая, и думала, что это нормально.

Да, странная, я не от мира сего, да, в обществе предпочитаю позицию в углу и не высовываться. И когда меня о чём-то спрашивают, я отвечаю тихо, голос меняется от страха, в глаза людям не могу смотреть, хочется бежать и не оглядываться. С годами эти симптомы только усиливались и усложняли мою жизнь: чем старше я становилась, тем несчастнее.

Но теперь я знала название этой болезни, и, набирая номер тёти Веры, я хотела поделиться с ней своим открытием. Но когда она взяла трубку, у меня как обычно от страха сковало язык, и я не смогла объяснить ей ничего толком: «Я знаю, что со мной. У меня социофобия». Она не поняла ничего, попрощалась и сказала, что будет молиться. А я решила этот разговор отложить до следующего раза.

Уже дома у Веры я ей попробовала рассказать о своей социофобии, но Вера стала отрицать такую болезнь и молиться за то, чтобы меня оставил в покое дьявол. Это было что-то вроде экзорцизма: когда все девочки молились за изгнание из меня дьявола, а я чувствовала себя прямо дьяволицей во плоти.

Я помню, мама говорила: «Пусть лучше боится», — и мне даже льстило, что я хоть чем-то выделилась из толпы, пусть даже своим бесом. Но позже молитва за изгнание из меня дьявола стала обычным делом, и не раз ещё из меня изгоняли всяких духов: и дух блуда, и дух курения, и дух пьянства, и дух бродяжничества и так далее, но об этом позже.

Родители тоже не верили, что у меня есть какая-то социофобия, списывая всё на инфантилизм, тормознутость и лень. Мне было не к кому обратиться за помощью, и алкоголь я ещё не рассматривала в качестве лекарства, и мне оставалось лишь силой воли каждый раз преодолевать внутренний дискомфорт и делать дела, которые другим даются легко. Вера спросила меня: «Ты боишься быть непонятой?» Я обрадовалась, что наконец-то она близко к сути социофобии подошла: «Да».

Когда я ехала в церковь с Женей на воскресное служение, ко мне подсел бывший одноклассник Тимофей: «Привет! Куда едешь?» Я его не сразу узнала, но ответила, что в церковь. «Какое совпадение, я тоже. А вот и моя остановка, если что — приходи к нам на служение», — он вышел, а я удивилась тому, что Тимофей оказался верующим и его церковь по иронии судьбы находилась рядом с моей. Корейская протестантская церковь — голубое здание из бетона, с большим крестом, рядом с дорогой, — сразу бросалась в глаза. И уже на следующей остановке вышли и мы.

Какой это был счастливый день, когда меня, отшельницу, посетила Вера: «Я с трудом нашла твою дачу». Она принесла несколько пачек куксы и расспрашивала, как я тут живу. Я как обычно из-за сильного смущения была немногословна, но так рада её присутствию, что всё валилось из рук от волнения. Я не могла скрыть улыбки радости, что меня не забыли. Вера помолилась и ушла, а я целый день ходила после этого под впечатлением. Позже Вера ещё несколько раз приезжала ко мне в гости, так же, как и Женя. Мы с Женей вместе пели и молились, она мне напевала новые песни, которые у них уже разучивали к очередному выступлению. Только я больше не выходила на сцену. Я была только отстранённой и безучастной наблюдательницей. Они постоянно держались вместе, а мне лишь изредка доставались знаки внимания.

В один из летних дней в воскресной школе наставница предложила мне с Женей поехать в христианский лагерь вместе со всеми детьми. Мы радостно согласились и с энтузиазмом стали готовиться к поездке: обсуждали детали и собирали вещи. Когда пришли с сумкой на рассвете в церковь, было больше детей, чем взрослых, все ждали автобус. Я взяла с собой мало вещей, как и Женя, так как вещей в то время было у нас немного. Когда подъехал автобус, пастор за всех помолился, и мы поехали.

Я помню, как при свете солнца светлые волосы Маши как золото переливались — она сидела впереди меня. Когда расположили палатки и мы залезли внутрь, Вера сняла обувь, и меня поразили её белоснежные носочки на ногах. У меня же одежда была заношенная, ничего чистого, и сменную одежду я с собой не брала. Вся моя одежда — это только то, что было на мне, сменной не было.

Я специально не взяла с собой сигареты, в надежде что Бог мне поможет освободиться от зависимости за две недели жизни на природе, и потому чувствовала себя очень плохо. Шла по берегу озера, ногами или руками разрыхляя песок и землю, в надежде найти хотя бы один бычок. Что-то сырое находила, но зажечь это без зажигалки и покурить было невозможно. Пока в лагере творилась суета, я бродила одна по лесу, изучая местность и ища хотя бы одну сигаретку. Иногда встречала людей, просила закурить, но ни у кого не было. Вера увидела меня, как я раскапываю песок, подошла и спросила, как я себя чувствую, и я призналась, что у меня ломка. Тогда она помолилась, дабы Господь помог изгнать беса курения из меня, и ушла к остальным.

Женя участвовала со всеми в играх, и с подругой я практически не общалась. Из-за социофобии я весь лагерь мучилась от ощущения себя лишней и чужой. Что я тут делаю среди этих людей, которым до меня нет дела? Но природа красивая, и я наслаждалась её видами, приятными запахами леса и одиночеством, наедине с Богом. Я сидела на берегу, прячась ото всех, специально отошла на далёкое расстояние, чтобы уединиться, так и проводила все дни лагеря. Утром поём и ухожу в лес, до вечера бродя одна и общаясь с Богом, а вечером снова поём и ложимся спать.

Я никогда не была в лагере, это был единственный и последний раз в моей жизни, потому что позже Вера зареклась никогда меня больше в лагерь не брать, поскольку я непослушна. Я Жене сказала, что взяла с собой перцовый баллончик, она передала это Вере, на что та ответила: «Ты согрешила перед Господом. Отдай баллончик! Нельзя иметь средства самообороны, иначе тем самым ты не доверяешь защите Бога! Из-за тебя полил дождь, Бог гневается теперь на нас». А погода и впрямь испортилась, и небо заволокло тучами. Я отдала баллончик, и Вера закопала его в песок вдали от лагеря, дабы отвести гнев Божий.

Иногда я заходила к поварам, и чтобы хоть как-то помочь старым женщинам, которые вынуждены кормить ораву детей, постоянно у плиты, стала мыть посуду. Меня никто об этом не просил — чисто моя инициатива хоть как-то послужить Господу.

В христианском лагере всем разрешили купаться в озере, и я разделась и пошла в воду, обернулась и увидела на себе осуждающий взгляд тёти Веры. Позже мне сказали, что девушки и парни купаются отдельно, не в закрытых купальниках, что был на мне, а в белых сорочках, чтобы нагота была максимально скрыта. Мама мне подарила свой розовый купальник, который мне был велик, и я его затянула у талии, чтобы не спадал. Белой сорочки у меня не было, поэтому я ушла подальше от лагеря, чтобы не совращать никого, и купалась в озере одна. Я и не знала про белые сорочки — меня ведь никто не предупредил.

Мне запомнился только один почти приятный вечер в лагере, когда все сидели возле костра и жарили сосиски. Мне пожарили одну, так как я сама брать сосиски и жарить их не решалась. Не помню кто поделился сосиской, возможно, это была Женя или тётя Вера, но сама романтичная атмосфера тёплой ночи у озера, у костра с гитарой, подарила мне минуты счастья, которые никогда не забудутся, даже несмотря на ущербность моего положения среди здоровых и полноценных.

В одной палатке спали я, Юля, Женя, Вера и Маша. Я спала прямо в одежде, ложилась не раздеваясь, потому что всегда чувствовала сильное внутреннее напряжение спать с чужими людьми. Будто на случай опасности, чтобы была возможность бежать. У меня не было средств гигиены, и, когда я просыпалась, я стеснялась себя приводить в порядок на глазах у Маши и других, потому что у меня была очень бедная косметичка, состоящая из чёрной ручки, туши, зеркальца и тонального крема. Я заменяла, да и сейчас заменяю косметику фломастерами и ручками, потому как привыкла делать это уже давно, и так дешевле. Я всегда сразу же выходила из палатки, взяв с собой сумку, и уединялась в лесу, чтобы накраситься. Маша же была красивой, и она не комплексовала краситься и делать причёски при нас.

Я сидела на берегу озера, ко мне подошёл парень: «Ты из того лагеря?» Так мы и познакомились. Я ему рассказала о Боге, о вере, о чудесах, которые происходили в моей жизни, с желанием спасти ещё одну заблудшую душу. Парень пригласил меня посидеть с ними, и мы направились к костру. Рядом с огнём сидел мужчина лет сорока и кипятил в железной кружке воду — он предложил присесть рядом. Всю ночь мы общались на тему религии, а мужчина рассказывал о своих чудесах, которые у него происходили, как Бог его спас от смерти. Под утро он проводил меня к палатке, и я легла спать, а наутро он меня искал и спрашивал у Веры. Но она, когда узнала, как я провела ночь, была в гневе. Он постарался объяснить, что просто хотел поговорить, и обещал мне покатать детей на лодке. Вера сказала мне, что это последний раз, когда она меня взяла в лагерь. А днём этот мужчина прокатил на своей надувной лодке детей по озеру, от одного берега к другому.