Кровница Зверя. Осторожнее с мечтами

Мне удалось взять себя в руки. С трудом, но удалось. Встал, подошел к окну, сложил руки на груди. За стеклом лес и тишина. Похоже, люди совсем зарвались, они и не знали, как близко сегодня подошли к краю.

— Я останусь здесь до выписки Елены.

Джон вышел. В кармане запиликал сплайнер. Еще раз резко выдохнув, я ответил на вызов брата.

— Не понял. — Танаджи уставился на меня. — Мне доложили: полное истощение, не можешь пошевелиться после ранений. А ты не только на ногах, но и пышешь гневом так, что я через тысячу световых это чувствую.

— Елена. — Покачал я головой, растирая переносицу.

— Что Елена?

— Она разрезала себе запястье и напоила меня своей кровью. Сама, добровольно. Я ничего не успел предпринять. Не успел остановить. Да вообще... — ударил кулаком в стену, штукатурка брызнула. — Я не ожидал от нее ничего подобного… Веришь? Когда она схватила нож, думал меня прирежет. А она...

Замолчал, пытаясь избавиться от видения сереющих губ и мутнеющих глаз.

— Она добровольно отдала? — брат был ошарашен. Стоял, опираясь на стол, и в его глазах плескались неверие и восхищение одновременно.

— Но это же означает...

— Да. Именно это и означает. У меня внутри всё бушует, связь завершена, тело сходит с ума. А тут еще Джон намекнул, что и ей грозит опасность.

— Она в курсе?

— Нет. Про связь я подробно ей не рассказывал. Хотел, чтобы она сначала привыкла ко мне сама. Выдохнула. Оттаяла. Смирилась...

— Алексис. — Посерьезнел вдруг брат. — Твой начбез — хитрый и умный лис. Думаю, он прав. Северных мы прижучили, идут допросы. Но, видимо, и сами земляне решили попробовать потягаться с нами. Слишком много информации им слил клан. За это будут наказаны дополнительно. Может, отправишь Елену к нам?

Я вздрогнул. Представил, что Елена окажется на другом краю галактики, и между нами ляжет пустота, которую не преодолеть за минуты. Покачал головой.

— Нет, Танаджи. Пока не смогу. Ты же сам понимаешь, насколько мне сейчас необходимо быть рядом с ней. После завершения связи тем более.

Мы еще поговорили: обсудили варианты, контрмеры, расстановку сил и разорвали сеанс связи.

Сходив в душ и переодевшись, я открыл ноутбук, стараясь за работой отвлечься от ожидания. Получалось скверно. Глаза бегали по строчкам, не цепляясь за смысл. Мысли всё время возвращались к Елене.

Врач появился через два часа. Начал сразу, без предисловий:

— Разрезала не только вены, но и несколько сухожилий. Рука пока не функционирует, пальцы двигаться не будут. Всё зашили, но потребуется физиотерапия и длительная реабилитация. Сейчас в палате, скоро проснется. Через пару часов Елену можно забрать домой. Все назначения, как всегда, будут у Ольги.

Сухожилия. Я поморщился. Она полоснула так глубоко, что достала до сухожилий. Левая рука. Хоть что-то хорошее. Елена правша.

— Спасибо, — коротко ответил я.

И направился в палату. К моей девочке.

Глава 12

Елена

Придя в себя, я с тоской уставилась на кессонный потолок, чуть мерцающий ночной подсветкой. Знакомый потолок. Я снова в этой чертовой больнице.

Не хочу. Нет, я прекрасно понимала, что сама виновата и что выбора не было, но — не-хо-чу.

— Мы скоро поедем домой, — раздался сбоку баритон Алекса.

Я вздрогнула и повернула голову. Он сидел в том же кресле, что и в первый раз, будто и не вставал с тех пор. И смотрел на меня почти так же: оценивающе, отстраненно. Только теперь я уже умела читать эту отстраненность. За ней стояла не холодность, а сдерживаемая буря.

Я вздохнула. Он сердится. Конечно, сердится.

— Почему ты не спишь? Ночь ведь. — Я глянула на настенные часы. Подсвеченный циферблат показывал три.

Алекс встал и неспешно подошел к кровати, не сводя с меня взгляда. Каждый шаг — выверенный, как у хищника, который решил пока не бросаться.

— Потому что твоя кровь дает очень много энергии. И потому что ты снова оказалась при смерти.

— Ты тоже. — Усмехнулась я.

— Нет, Елена. Я не был при смерти. — Его ладони опустились на мои плечи, тяжелые и теплые. А я осознала, что не чувствую пальцев левой руки. Попробовала пошевелить и скривилась от боли, прострелившей от запястья до локтя.

— Тшш. Не стоит. Не шевелись.

— Вы что, ее ампутировали? — испуганно проговорила я, силясь рассмотреть в полутьме, что там. — Я не чувствую пальцев.

— Нет. Просто ты разрезала себе сухожилия. Всё восстановили, но кисть пока функционировать не будет. Потребуется время.

Сухожилия… Значит, полоснула глубже, чем думала.

— Елена. — Голос блондина стал нарочито тихим, по коже побежали мурашки, — у меня огромное желание запереть тебя в мягкой комнате и больше никуда не выпускать.

— С ума сошел? — моментально возмутилась я. — Я и так твоя пленница.

— Нет. Не пленница. — Я скорее угадала его улыбку в темноте, чем увидела. — Я не могу отпустить тебя, да. Ты моя. Но точно не пленница. Елена, я не был при смерти. Я бы восстановился сам, пусть и не так быстро, а ты чуть не убила себя.

— Алекс, всё не совсем так. Я не могу тебе это объяснить логически, но я понимала... — Я подбирала слова, ощупывая то, что не поддавалось формулировкам, — чувствовала, что должна это сделать. Что случилось бы что-то плохое, если бы ты остался без сил надолго. Оно и сейчас нависает вокруг, рядом. Я не знаю, где. Просто ощущаю. Поэтому не ругай Максима. Пожалуйста. Он правда очень старался меня удержать. Но я была должна что-то сделать. Вот... — я помолчала, — сделала.

— Да уж. — Покачал он головой. — Сделала так сделала. — Он чуть сильнее сжал пальцы на моих плечах. — Чувствительная, ощущаешь угрозу, да, ты права.

— Что происходит, Алекс? Почему на тебя покушались?

— Не лезь в это, девочка. Политика такого уровня не для женщин. — Он оборвал меня резко, и я прикусила язык. — Не обижайся. Я не хочу принизить твой ум. Просто в такой политике очень много грязи, и не нужно тебе касаться ее. Ноги растут из моего мира — подковерные войны за власть. Я разберусь.

Мы оба замолчали. Тишина окутала палату. Он продолжал поглаживать мои плечи большими пальцами — медленно, ритмично. А я молчала после его отповеди. А что тут скажешь? Наделенный властью мужчина, умеющий ею пользоваться, взявший полную ответственность за свои решения и привыкший решать всё сам. Спорить с таким — как спорить с гранитной стеной: стена не заметит, а ты собьешь кулаки. Да и, по правде говоря, я сама не хотела лезть в это. Всегда сторонилась политики.

— Поехали домой, малышка, — внезапно проговорил он совсем другим тоном. Мягким.

Нажал кнопку, поднимающую спинку кровати. Свет стал ярче, и я наконец увидела свою левую руку: не просто перебинтована — ортез, перевязь, фиксация. Всё так серьезно?

— Левой старайся не двигать. Правой обхватывай меня за шею, — скомандовал Алекс, подводя одну руку мне под лопатки, другую — под бедра.

— Ты что, через всю больницу меня на руках нести собираешься, у всех на глазах? — смутилась я, но послушно обняла его за шею.

— Да, собираюсь. И вообще не отпускал бы, если бы мог. Будет немного больно.

Он плавно поднял меня, и я не сдержала резкого выдоха сквозь стиснутые зубы. Руку пронзила тупая, пульсирующая боль. Алекс замер, давая телу привыкнуть к новому положению. Стоял неподвижно, терпеливо, пока боль не начала отступать.

— И вообще, тебе не всё равно, что подумают чужие тебе люди?

Он понес меня к выходу, к лифту. Мы поднимались на вертолетную площадку.

— Не знаю. — Я рассматривала его лицо: в нем что-то изменилось, но я не могла пока понять что. Появилась какая-то обреченность, или нет, не обреченность, принятие, как у человека, который наконец перестал бороться с чем-то неизбежным. — Просто мне непривычно всё это. Меня на руках в жизни столько не носили. Может, только в детстве, в младенчестве.

Блондин тепло улыбнулся, усаживая меня в кресло вертолета.

— А ты и есть для меня маленькая девочка. Непослушный боевой хомячок.

Выражение лица смягчилось, но я никак не могла понять, что же так изменило его. Что произошло кроме ранений и крови? Что-то еще. О чем он пока не говорит.

Лопасти набрали обороты. Он сел рядом, притянул меня к себе. Я не заметила, как задремала — под гул двигателя, под его теплом, под ощущением безопасности.

Он разбудил меня, когда вертолет уже стоял на площадке его дома. Так же, не слушая возражений, отнес в мою комнату. Сел рядом на кровать, обнимая за плечи, и попросил Ольгу принести чай.

Я смотрела на него непонимающе.

— Алекс, что происходит? Я не узнаю тебя, — не выдержала наконец я, когда он, придерживая меня за плечи, поднес кружку к моим губам.

— Ничего такого. Пей давай. Это травяной отвар, сейчас тебе очень полезен.

Я послушно отпила. Попробовала взять кружку правой рукой, но Алекс не позволил.

— Не сопротивляйся, Елена. Хватит. — Он помолчал. — Просто мне нужно побыть с тобой рядом. И я не всё тебе рассказал об образовании кровной связи.

Что-то сжалось внутри. Предчувствие.

— Ты сама отдала мне кровь. Считай, подписалась, подтвердила, что ты согласна на союз со мной.

Я подавилась чаем. Закашлялась. Вытаращилась на него изумленно, ошалело.

— Что? — сипло произнесла я.

— То. — Он невозмутимо поднес кружку к моему рту, вынуждая сделать еще один глоток. — Ты самовольная, непослушная, но ты моя, Елена. Безоговорочно. Сможешь ли ты с этим смириться?

Он говорил серьезно. В голосе слышалось напряжение.

И я поняла: он не утверждает, он спрашивает, по-настоящему.

— Но я же уже пообещала тебе, Алексис, что останусь с тобой.

— Обещала, под давлением обстоятельств. А теперь ответь откровенно.

Я замерла. Перестала моргать, прислушиваясь к себе, к тому, что внутри. Готова ли я действительно осознанно принять его властность и контроль? На то, чтобы быть рядом с этим опасным мужчиной, для которого «забота» и «приказ» одно и то же? Согласна?

И я уже знала ответ. Нет смысла обманывать себя. Была бы не согласна, не прибежала бы к нему вчера босиком, не вырывалась бы из хватки Максима. Не схватила бы нож, не резала бы себе запястье, глядя в его звериные глаза и не чувствуя ничего, кроме ясной, спокойной уверенности: так надо.

— Да, — просто ответила я.

— Спасибо.

Одно слово. Короткое, хриплое. Наполненное такой силой облегчения, что у меня самой перехватило горло.

— А теперь пообещай, что больше никогда не выкинешь подобных финтов. А то я точно поседею раньше срока.

Нас окружило молчание. Я посмотрела на него и виновато поджала губы, но без раскаяния. Он прочитал всё без слов. И закатил глаза.

— Понятно. Значит, помимо Макса у тебя появятся еще телохранители.

Тут уже я скривилась по-настоящему.

— Алекс, я не очень люблю общество. И тем более мне сложно находиться в окружении незнакомых мужчин.

— Привыкнешь, — бросил он, не особо прислушиваясь к моим возражениям. Голос снова стал командирским, привычным, не терпящим пререканий. Ну вот, таким он мне знаком лучше. — Можно, конечно, и женщин, но, прости, я консервативен. Мужчины тебя защитят лучше.

— Объясни мне про связь.

— Завтра. Тебе нужно поспать.

Я хотела возразить, но тело предательски согласилось с ним: веки были тяжелые, руку дергало болью, и каждая мысль давалась с усилием.

Он поправил подушки и помог мне улечься, оберегая от лишних движений. Руки безжалостного зверя, каким он может быть, и такая осторожность, будто я фарфоровая.

— Не уверена, что смогу заснуть теперь.

— Посмотрим.

Он укрыл меня одеялом и лег рядом.

Я лежала, ощущая его жар сквозь тонкую ткань, и пыталась уложить в голове всё, что обрушилось за последние часы: покушение, кровь, операция, связь. Его «спасибо» такое, от которого хочется плакать, хотя непонятно почему.

Он всё решил сам — не спросил, не предупредил. Но наша встреча и не была традиционной. Я уж молчу обо всем, что случилось потом. Ничего в этой истории не было нормальным с самой первой секунды. С того момента, как я свернула не на ту тропинку в том лесу. Меня терзали противоречия. Выбора у меня изначально не было. Я не выбирала встречу в лесу, укус, плен. Но кровь… кровь я отдала сама. Добровольно. Потому что так было правильно. Потому что это было нужно ему, что бы он ни говорил про «восстановился бы». Внутри я ощущала: делаю что-то необратимое, что-то, после чего назад дороги нет. И сделала всё равно. Не задумываясь. Просто взяла нож и решила. Может, это и есть ответ на его вопрос. Не «да», произнесенное вслух. А нож, занесенный над собственным запястьем. Стоит ли сейчас рефлексировать? Подумаю завтра. На свежую голову. А то в этой голове такая каша, что ни одна мысль не доходит до финала — вязнет на полпути и тонет.

Я не заметила, как уснула.

Последнее, что почувствовала, — его губы на моем виске. Теплые. Почти невесомые. И тихое, едва различимое:

— Спи, хомячок.

Алекс

Я долго лежал рядом, рассматривая расслабившееся лицо моей кровницы. Сон не шел — и не собирался. Внутри бурлила энергия, требуя выхода, действия... требуя ее.

Дождавшись рассвета, я бесшумно поднялся с кровати, стараясь не потревожить Елену. И отправился на пробежку. Летнее свежее утро, роса на траве, птицы — всё это существовало где-то на периферии, а в центре была только она. Я бежал, пытаясь усмирить бурю, возникшую от близости моей пары, но получалось скверно. По моим прикидкам, я намотал по парку на полноценный полумарафон, но не ощущал ни грамма усталости. После направился в бассейн. Прохладная вода прояснила мысли, остудила тело, вернула подобие контроля. Но стоило мне войти в столовую и увидеть ее в сиреневом платье — и всё вернулось. Разом. Я хотел ее. Безумно.

Подошел, стараясь шуметь, но она всё равно вздрогнула, когда мои ладони легли ей на плечи.

— Не бойся. Это я. Доброе утро. Как ты?

Запрокинула голову, улыбнулась, и посмотрела на меня снизу вверх. С такого ракурса она казалась совсем беззащитной: открытая шея, ясный взгляд.

— Напугал. Доброе утро. Вроде терпимо, если резко не двигаться, рука почти не болит.

Я хмуро посмотрел на черный ортез и перевязь, удерживающие ее израненное запястье в неподвижности. Покачал головой. Моя вина. Косвенно, но моя.

Мышцы шеи и плеч под моими пальцами были каменные, стянутые болью и напряжением. Стараясь не спугнуть, я начал поглаживать, постепенно усиливая нажим, разминая узлы. И, увидев, как судорожно распрямились ее пальцы, удовлетворенно улыбнулся: работает.

Она повела головой, подставляясь. Я чуть усилил массаж. Она реагировала на меня каждой мышцей, каждым вздохом, но я не форсировал, ждал. Пусть тело скажет ей то, что разум еще не до конца готов принять.

— Ты хотела узнать про кровную связь.

— Да. Поясни.

Она не отстранялась, не пыталась помешать. Наоборот, расслаблялась, оттаивала под моими руками, и ее затылок чуть коснулся моего живота.

— Как я уже говорил, кровница своей уникальной генетикой подходит не всем подряд, а одному, реже двум-трем мирандцам. Вы слишком редки. Когда ваша кровь попадает в наш организм, она сначала запускает иммунный ответ, блокируя жажду и потребность в частой подпитке кровью. А затем вызывает отклик на генетическом уровне. Мы начинаем воспринимать вас как свою пару. Этот механизм достаточно изучен — чистая биохимия и гормоны.

Я замолчал, думая, говорить ли про действие моего мутагена на нее. Решил рассказывать всё. Хватит полуправды. Она заслужила.

Я переместил пальцы на шею, нежно прошелся по границе роста волос на затылке. И услышал, как участилось ее дыхание.

— Значит, ты не властен над собой, — произнесла она задумчиво. — Неважно, кого ты любишь, моя кровь заставила тебя воспринимать меня как пару. Разве тебя это не злит? Ты привык решать всё сам, не терпишь неподчинения, и тут какая-то кровница, и всё, ты не властен над своими реакциями. Получается, тебя заставляют.

Я не выдержал и расхохотался. Вот за это я и... да. За это. Я пока не мог произнести это слово.

— Елена, а как вы влюбляетесь друг в друга? Та же биохимия — просто не столь изученная вашими учеными. Будь человек противоположного пола хоть трижды красив, ты не отреагируешь на него должным образом, если он тебе не подходит. Природа рациональна.

— А как же влюбленность в актеров? Там нет биохимии.

— Есть. Просто мозг считывает микродвижения, паттерны поведения и запускает всё те же реакции. Кстати, при личной встрече с таким актером ты можешь резко в нем разочароваться — химия не совпадет. У нас срабатывают точно такие же механизмы, только к ним добавляется дикий собственнический инстинкт, обусловленный природой хищника. Раз механизм сработал, значит пара подходит идеально.

— А что насчет меня?

Пауза. Она задала этот вопрос таким будничным тоном — слишком будничным, нарочито спокойным, — и я понял: именно этот вопрос мучил ее всегда: что происходит с ней.

— В меня ведь твоя кровь не попала.

— Давай начну издалека. Даже если бы я взял твою кровь аккуратно, связь, формируемая во мне, всё равно оказала бы влияние и на тебя. Потому что я тоже идеально подхожу тебе. И я бы делал всё, чтобы добиться тебя. Точно так же не отпустил бы, пока бы ты не привыкла ко мне.

— Тиран, — буркнула она.

Но с такой интонацией, что я понял: уже не злится, констатирует.

— Да, тиран. Елена, прости, но тиран — это сильнее меня. Я не хочу сейчас рассказывать всё досконально, не хочу пугать. Дай нам время.

Я чувствовал, как ее мышцы под моими пальцами становятся податливыми. Броня, которую она носила как вторую кожу, таяла — слой за слоем.

— Тебе в кровь попал мой яд, Елена. Помнишь?

Едва заметный кивок. Под моими ладонями прокатилась дрожь. Ее тело вспомнило раньше, чем разум.

— Правильнее сказать — мутаген. Он ускоряет формирование связи. Ты быстрее перестала меня бояться, тебе проще стало переносить мои прикосновения. Но самое главное то, что ты по своей воле отдала мне кровь вчера. Вот этот процесс наши ученые до конца не изучили. Как ментальное согласие влияет на формирование связи у кровницы, непонятно.

— Потому что наоборот, — вдруг сказала она. Встала. Развернулась ко мне лицом. Сделала шаг ближе — один, короткий, решительный.

— Не добровольное согласие формирует связь. Вы путаете причину со следствием, потому что ищете причину только в биохимии. Кровница уже подсознательно влюблена, и поэтому отдает кровь. Даже если сама еще не осознала этого.

Я положил ладони ей на талию и немного притянул к себе, стараясь не задеть перевязь. Ее правая рука неуверенно скользнула мне на плечо. Пальцы коснулись затылка. Она откинулась назад и смотрела на меня открыто, честно. И в ее глазах взрослых, мудрых, видевших уже очень много, читались страсть и желание. Не девичья влюбленность. Не покорность. Осознанное, женское, горячее хочу.

— Аккуратно. Не сделай себе больно, — я наклонился и легко коснулся ее губ. Проверяя. Давая возможность отстраниться.

Она не отпрянула. Притянула меня к себе и с неожиданной, обжигающей страстью ответила на поцелуй. Ее пальцы в волосах сжались, потянули и весь мой самоконтроль, выстроенный за недели терпения, ледяных бассейнов и полумарафонов, разлетелся к чертовой матери. Осталась только одна мысль: не причинить ей боль.

Подхватив ее, отнес на диван. Усадил к себе на колени. Она раскрылась, обхватив мои бедра ногами, — и ойкнула от неловкого движения. Я замер, глядя в ее помутневшие на секунду от боли глаза. Но она тут же улыбнулась — дерзко, непокорно:

— Дурацкая повязка. Мешает.

Я знал, как сделать так, чтобы не мешала. Чтобы ей было хорошо.

— Доверься мне, девочка моя. Я всё сделаю сам.

Мои руки блуждали по ее телу, исследуя. Она выгибалась, закрывая глаза, запрокидывая голову, и я видел, как исчезает последний рубеж. Не сдается — отпускает. Не подчиняется — доверяется.

— Нет. — Я положил ладонь на ее затылок. — Смотри на меня.

Она послушалась — и этот затуманенный страстью взгляд дал мне разрешение на всё. Без слов.

Отодвинув незначительную кружевную преграду, я вошел в нее — медленно, сдерживая себя.

Резкий выдох и она задвигалась слаженно, в одном ритме со мной. Я поддерживал ее: ладони сминали ягодицы, направляя, задавая темп, не давая поврежденной руке коснуться моей груди. Она упиралась здоровой ладонью в мое плечо, пальцы сжались, царапая кожу, распаляя меня еще больше.

Она содрогнулась раз, другой и закричала. Громко, не стесняясь. Меня накрыло такой волной наслаждения, которой я не испытывал никогда за все свои годы. Природа позаботилась: близость с парой не сравнима ни с чем — ярче, глубже, абсолютнее.

Она опала мне на грудь, и я придержал ее за плечи.

— Тише, девочка. Сделаешь себе больно.

Она не слышала. Я ощущал, как ее горячее, рваное дыхание шевелит волосы у моего уха. Как колотится ее сердце. Как подрагивает ее тело, еще не пришедшее в себя.

А мне было мало. Я хотел еще.

Осторожно подхватив ее под бедра, я встал, но она всё равно вздрогнула. Тонкие пальцы сжали мое плечо.

— Больно?

— Совсем чуть-чуть. При смене положения.

Соврала. Ожидаемо. Я хорошо чувствовал, что далеко не чуть-чуть. Связь уже работала в обе стороны, ее боль отзывалась во мне глухим эхом. Ничего, сейчас я добавлю тебе эндорфинов, и ты забудешь обо всем.

Я отнес ее в свою спальню. Поставил на пол, бережно, как что-то невесомое, и снова поцеловал. Не торопясь. Исследуя каждый миллиметр ее губ, запоминая вкус, форму. Ее язык шаловливо скользнул навстречу.

Расстегнул молнию на платье. Позволил ткани соскользнуть на пол. Мягкая, женственная фигура: тонкая талия, округлые полные бедра, линии, в которых не было ничего девичьего, только зрелая, уверенная красота. Я видел, как краска смущения поползла по ее скулам. Но взгляд она не отвела.

Сняв футболку, шагнул к ней. Обнял, согревая кожа к коже. Она снова запрокинула голову, так наивно и доверчиво обнажая шею, что у меня перехватило дыхание. Там, на изгибе, выделялся темный шрам, мой шрам, моя метка, моя вина. Я наклонился и легко коснулся его губами.

Она мгновенно напряглась. По нервам ударила волна ее страха, я ощутил его как ожог. Но я приказал зверю замолчать: сам напугал — сам теперь и буду переубеждать. Столько, сколько потребуется.

Провел языком по контуру шрама, медленно, нежно, превращая след от боли в след от ласки. Ладонь легла на грудь, даря ощущение мягкости и полноты. Притянул к себе ближе. Напряжение уходило из мышц, и она становилась податливой, доверчивой.

Поднялся губами к уху, едва касаясь, и прошептал:

— Не бойся меня, никогда больше. Слышишь? Никогда.

Заглянул в ее глаза широко распахнутые, огромные. Испуг таял, уступая место желанию.

Уложил на кровать. Замер на секунду, любуясь волосами, рассыпавшимися по подушке, темными на белом. Этот образ я представлял с первого дня: она обнаженная в моих руках.

Разделся, не отводя взгляда. Она тоже не отвела, лишь изумленно приподняла брови и чуть склонила голову, рассматривая меня с тем самым исследовательским интересом, который, кажется, не покидал ее никогда. Я усмехнулся. Лег рядом. Провел ладонью по крутому изгибу бедра, снимая последнюю преграду. Я хотел ее сильно, остро, прямо сейчас. Но теперь не торопился. Ее пальцы путались в моих волосах на затылке, и от этой простой ласки по спине бежали мурашки, как у мальчишки.

— Не шевелись, я всё сделаю сам. А если будет больно... — я поцеловал кончики пальцев на ее искалеченной руке, один за другим, — даже не пытайся молчать. Я всё равно почувствую.

Моя ладонь скользила по коже по внутренней стороне бедра, выше, подбираясь к самому нежному месту. Она задышала чаще, выгнулась. Я уловил отголосок боли от неловкого движения и тут же поцеловал грудь, переключая, отвлекая, заменяя одно ощущение другим. Тихий протяжный стон коснулся моего слуха, и этот звук стоил всех недель ожидания. Пальцы дотронулись до самого сокровенного, лаская и раскрывая.

Она подалась навстречу, и ее запах, смешанный с моим, ставший нашим, ударил по нервам, сметая остатки контроля.

Навис над ней, вглядываясь в лицо. Обхватил за бедро и вошел, остро ощущая ее прохладу. Хотелось взять сильно, без оглядки, но я удержал себя, наращивая темп постепенно.

А она вдруг подалась навстречу, обхватила меня за шею здоровой рукой и начала двигаться в такт, усиливая, углубляя, ускоряя.

— Алекс... — судорожно, на выдохе. — А-а-алекс!

Дрожь прошла через ее тело и сорвала все мои попытки удержаться.

— Моя. Ты только моя!

И снова наслаждение прошило насквозь, вынуждая зарычать, уткнувшись ей в плечо. Она затихла. Смотрела на меня, а по щеке скатилась слеза.

Я похолодел.

— Тебе больно? Почему ты плачешь?