Волк в стеклянной башне

Она не смотрела по сторонам, только на Джейкоба.

— Доктор Эллен Лоури, — сказал он, поднимаясь. — Добро пожаловать! Надеюсь, дорога не отняла у вас последние силы.

— На моем этапе, мистер… — она запнулась, будто язык больше не хотел слушаться. — Мистер Киннер, все уже слишком сложно.

Голос звучал, как перешептывание сухих трав, она перевела взгляд на меня:

— Вы привели дочь?

— Нет, — ответил он мягче обычного. — Это моя ассистентка, постоянная.

Я приподняла бровь. Чтобы он да мягко?

— И она тоже будет слушать?

— Будет, — кивнул он. — Ей полезно знать, что бывают сделки, в которых цена не душа.

Это было сказано деловым тоном, но я поняла, это он для меня.

— Радость-то какая, — пробормотала я, сцепив пальцы.

Эллен опустилась в кресло медленно, будто сама мысль о движении причиняла усталость, закрыла глаза на секунду и вдохнула.

— Я не хочу умирать, — сказала она, глядя на свои руки. — Но я не хочу и жить вот так без сил, вкуса, запахов.

Она подняла взгляд.

— Я хочу закончить то, что начала. Провести лекцию в Гарварде, доделать центр ранней диагностики в Атланте. Я хочу хотя бы год не… — она сглотнула. — Не как овощ, а как человек. Я знаю, на что способна! Дайте мне время!

Джейкоб кивнул, как будто отмечал в уме пункты списка.

— Вы хотите время, — повторил он.

На столе появилась новая папка.

— В таких случаях, Майя, — сказал он, не глядя на меня. — Мы всегда даем больше, чем просят, чтобы человек почувствовал, что выиграл.

Он раскрыл папку.

— Десять полных лет, молодость, здоровье, выносливость, возможность завершить все задуманное. Это даже больше, чем вы просили.

Он сделал паузу.

— Но…

— Не надо «но», — перебила она спокойно. — Я не живу уже семь лет, я уволилась с любимой работы, больше не лечу людей. Меня предал организм, муж и родная печень. Пусть хоть ад не предаст.

У меня сжалось что-то под ребрами. Она говорила не как человек в отчаянии, а как человек, который уже все прожил.

Джейкоб положил перед ней черный глянцевый лист, контракт.

— Цена, — произнес он и повернулся ко мне. — Запомни, Майя, не всегда выгодно забирать жизнь или душу. Иногда ценнее забрать то, что человек считает своим бессмертием.

Он снова посмотрел на нее:

— Ваши исследования. Все. Вся интеллектуальная собственность, вся база данных.

— Даже неопубликованные? — тихо уточнила она.

— Особенно! Они станут частью другого проекта, ваше имя исчезнет, работу продолжат, но не вы.

Повисло молчание, женщина сжала пальцы, будто проверяя, осталась ли еще боль, и не нашла ее.

— Где подписать?

— Внизу. И ручку возьмите только, когда будете уверены, — сказал он, и это «когда будете уверены» прозвучало почти заботливо.

Она подняла глаза на меня, наши взгляды встретились.

— Ты бы подписала? — спросила она вдруг.

Я не была готова.

— Я… — выдохнула. — Нет, но я ничего великого и не начинала.

Она едва заметно усмехнулась, взяла ручку и подписала. Температура в комнате будто упала, лист вспыхнул и исчез, оставив запах лаванды и чего-то железного.

Джейкоб поднялся:

— Дело сделано.

Эллен кивнула и впервые улыбнулась.

— Спасибо, мистер Киннер.

— Не благодарите. Это всего лишь бизнес.

Она ушла. И только тогда я поняла, что все это время цеплялась в подлокотник так, что побелели пальцы.

***

Дверь открылась не сразу, будто в коридоре кто-то стоял, собираясь с силами, а потом все-таки переступил черту. Вошел мужчина лет тридцати трех, слишком молодой для такого взгляда, в глазах было что-то сгоревшее дотла, не ярость, не слезы, а пустое, липкое после пожара. Рубашка мятая, галстук висит криво, как петля, надетая второпях, на пальцах серые следы мела, на запястьях вдавленные полосы от часов, которых уже нет.

— Проходите, мистер Вэллин, — сказал Джейкоб спокойно, но я уловила ту интонацию, с которой он говорит, когда учит. — Здесь мы избавляем людей от того, что они не могут вынести.

— Я уже все вынес, — тихо ответил тот. — Осталось, чтобы они вынесли.

Джейкоб бросил на меня взгляд, как на ученицу перед формулой, от которой кровь стынет.

— Учителя, Майя, редко приходят за властью или деньгами. Они приходят за равновесием, только равновесие это… — он чуть наклонил голову, — всегда вниз.

— Отличный слоган для мотивационного плаката, — пробормотала я, но внутри стало холодно.

Вэллин сел, долго смотрел в стол.

— Десять лет я думал, что могу что-то изменить, — сказал он наконец. — Дети, которым все равно, родители, которые видят во мне врага, директор, который улыбается, когда в классе меня сравнивают с мусором. Они смеются, а я… — он выдохнул. — Я глотаю это, потому что иначе будет хуже.

Он поднял глаза и там не было злости, там было решение.

— И вы хотите… — Джейкоб слегка наклонил голову.

— Чтобы они просыпались так же, как я, с ощущением, что жизнь тяжелая куртка, которую нельзя снять, чтобы внутри все стянулось и не отпускало.

— Резонанс боли, — кивнул Джейкоб, глядя на меня. — Смотри, Майя, это заказ не на спасение, а на утопление.

— А альтернатива есть? — спросила я.

— Есть, — сказал он уже Вэллину. — Мы можем забрать твою боль, ты перестанешь чувствовать их слова, смех, взгляды, будешь свободен. Они останутся в своих жизнях, а ты выйдешь из этой игры.

Тишина.

— Нет, — сказал Вэллин коротко, без колебаний. — Пусть захлебнутся.

Мне показалось, что в комнате стало темнее.

— Цена? — спросил он.

— Любая привязанность, — ответил Джейкоб. — Способность быть с кем-то по-настоящему, навсегда. Ни дружбы, ни любви, ни семьи. — Он сделал паузу. — А после смерти и душа.

— Берите!

Ручка, теплая, живая, как чужая ладонь, легла в его пальцы. Он подписал и лист исчез в тонком дыме, в воздухе остался запах мела и перегоревших ламп. Когда дверь закрылась, я поняла, что все это время держала спину так прямо, что мышцы ныли.

— Ты ведь дал ему шанс, — сказала я.

— Дал, — кивнул Джейкоб. — Но иногда люди приходят не за спасением, они приходят утонуть. — Он посмотрел на меня. — И утянуть за собой.

Мне нечего было ответить, в голове крутилось только одно, демон ведь даже не толкнул его, он прыгнул сам.

***

Он появился без стука, точнее его внесло сквозняком. Высокий, лет под пятьдесят, идеальная осанка, лицо человека, который давно привык иметь дело не с людьми, а с камерами, голос дикторский, костюм как из дорогого сериала про адвокатов. Телефон он держал так, будто тот был частью руки.

— У меня семь минут, — сказал он вместо приветствия. — Мне нужно продлить репутацию без мистики, чистая сделка!

— Мы тут как раз за минимализм, — кивнул Джейкоб, указывая на кресло. — Но без приветствия, мистер Гримм? Грубовато.

— Я сенатор, — сухо ответил тот. — Я не здороваюсь, а заключаю соглашения.

— Прелестно, — пробормотала я. — Прямо почувствовала дыхание демократии.

Он метнул в меня взгляд, которым в другом контексте обычно вручают повестки, но промолчал. Джейкоб листал папку с видом хирурга, выбирающего инструмент.

— Третий срок под вопросом, скандал с финансированием, утечка данных, конфликт с супругой, обвинения в насилии…

— Не важно, — перебил сенатор. — Хочу, чтобы все исчезло! Чтобы меня снова считали чистым, и чтобы она перестала говорить! Навсегда!

Я замерла.

— Вы хотите убить жену?

Он даже не повернул головы.

— Я хочу, чтобы у нее не осталось ничего! Ни желания, ни памяти, ни сил.

Это было хуже, чем смерть!

— Да вы просто скоти… — начала я и замолчала не потому, что передумала, а потому, что время в комнате застыло, как кадр на паузе.

Джейкоб облокотился на стол и посмотрел на меня тем самым выражением, каким обычно объясняют очевидное ребенку.

— Первый день на контрактах, Майя, — сказал он почти ласково. — Я и не рассчитывал, что ты справишься идеально, но ты так убедительно расправлялась со скрепками, что я, признаться, понадеялся.

Я метнула в него взгляд, полный яда.

— Чуть меньше эмоций и личной оценки, — продолжил он спокойно. — Мы же профессионалы, а не звезды ток-шоу. Очередной урок, Майя, эмоция не меняет клиента. Ты можешь осуждать его хоть до потери голоса, он все равно подпишет.

Он посмотрел прямо на меня.

— Но ты можешь понять его цену и убедиться, что он готов ее заплатить. Это твоя работа.

Я тяжело выдохнула, время пошло снова, сенатор даже не заметил, что оно останавливалось.

— Что вы хотите взамен? — спросил он, жадно глядя на Джейкоба.

— Вашу душу и истину, — ровно ответил тот. — Вы больше не сможете отличать правду от лжи, все будет звучать одинаково.

Сенатор задумался ровно на секунду.

— Одобрено.

— Вам вообще не интересно, кто мы такие? — не выдержала я. — Что вы подписываете?

Он впервые холодно и тонко улыбнулся.

— Я сенатор! Подписывать ужасные вещи — моя работа.

Ручка как удар, подпись как приговор, лист исчез в клубке черного дыма, в воздухе остался запах новой машины, пластика и цинизма. Когда дверь за ним закрылась, Джейкоб тихо сказал уже не для клиента, а для меня:

— Еще урок, Майя, некоторые сделки работают потому, что человек уже живет по нашим правилам. Мы просто оформляем это на бумаге.

***

Дверь открылась ровно, без скрипа, как створки операционной. Вошел высокий мужчина лет пятидесяти, спина прямая, отточенная походка того, кто привык, что перед ним расступаются, серебристые волосы, узкий холодный взгляд, белоснежный халат он не снял, под ним был дорогой темно-серый пиджак.

— Доктор Нэйт Херл, — произнес Джейкоб, даже не поднимая глаз от папки. — Легенда кардиохирургии, двадцать восемь лет практики, четыре тысячи операций. Одна книга, которую вы ненавидите, потому что в ней слишком мало про вас.

Доктор сел так, будто и кресло должно было считать это честью.

— Я хочу гарантию, — сказал он. — Что смогу работать еще двадцать лет без тремора, усталости и ошибок.

— Урок для тебя, Майя, — лениво заметил Джейкоб, будто говорил о погоде. — Они всегда приходят за «безошибочностью», никто не приходит за совестью.

— Вы часто обсуждаете клиентов в их присутствии? — сухо спросил Херл.

— Всегда, — ответил демон. — Это часть стиля ведения сделки, расслабляет атмосферу.

Я фыркнула:

— Ну да! Ничто так не расслабляет, как намек, что тебя только что раздели на рентгене!

Доктор не удостоил меня взглядом.

— Цена?

Джейкоб закрыл папку.

— Вы забудете всех, кого спасли. — Он сделал паузу. — Зато тех, кто умер на вашем столе, будете помнить отчетливо, всю жизнь. И, разумеется, ваша душа после смерти.

Я моргнула.

— Это же… изощренная пытка.

— Это честно, — поправил Джейкоб. — Дать ему руки, которые не дрожат, и оставить иллюзию, что он герой.

Он бросил на меня короткий взгляд.

— Второй урок, Майя, иногда цена честнее, чем награда. И, между прочим, мягкий вариант тоже есть. Половина неудач сотрется, половина успехов останется, память станет терпимой, но десять лет практики.

— Нет, — сказал Херл спокойно. — Полностью.

Я уставилась на него:

— Вы серьезно хотите помнить только плохое?

Он посмотрел прямо на меня и в этом взгляде читалось не безумие, а усталость и жесткая, сухая решимость.

— Вина держит меня в форме, — сказал он. — Забери ее, и я перестану стараться.

Он взял ручку, пульсирующую, как живая вена, и подписал без колебаний. Контракт вспыхнул, в воздухе остался запах стерильного спирта и теплого металла. Когда дверь за ним закрылась, Джейкоб откинулся на спинку кресла.

— Запоминай, Майя. Иногда мы продаем не выгоду, мы оформляем заказ на их собственное саморазрушение. — Он посмотрел на меня. — И они еще благодарят!

Глава 7. Кофе-брейки и допросы

Я уже сбилась со счета, кажется, мы приняли десятого или тридцатого клиента за утро, и каждый следующий был хуже предыдущего! Все хотели забыть, стереть, уничтожить, сохранить, получить, кому-то подавай молодость, кому-то одиночество. Один хотел, чтобы любовница родила сына и тут же забыла, от кого он, а другой просто молча подписал контракт, даже не спросив цену, ценой, между прочим, были его душа и годы жизни, осталось ему всего ничего.

В какой-то момент у меня закружилась голова, не от магии, от людей. От их жадности, боли, бессмысленных желаний, от того, как легко они готовы платить за иллюзию даже собой. Я не выдержала, встала и уставилась в потолок, будто там воздух получше.

— Устала, псинка? — голос Джейкоба был, как всегда, насмешливо-ласковым.

— Я устала от человечества, — пробормотала я. — Но да, в целом, да.

Он кивнул, будто принял официальный отчет о состоянии сотрудников.

— Перерыв, заслуженный! Завари кофе, возьми печенье, но не трогай пирожные с клубникой, они для клиентов.

— А если трону? — я посмотрела на него с вызовом.

— Тогда у тебя будет перерыв на веки вечные, — он улыбнулся одними глазами. — Шучу, конечно, но суть ты поняла.

Проверять, насколько он шутит, я не стала и ушла на мини-кухню. Там все выглядело слишком идеально, будто тут работают не демоны, а дизайнеры интерьеров: глянцевая кофемашина, баночки с кофе, чай, палочки корицы. Я выбрала самый крепкий сорт, добавила молоко, нашла на подносе овсяное печенье, на всякий случай понюхала. Пахло… нормально и на вкус печенье оказалось даже ничего! Не химия, не клей, не яд, я удивилась и взяла еще одно, а потом и кусочек чизкейка, стоящего под стеклянным колпаком. Медленно откусила и, впервые за весь день, чуть не застонала от удовольствия.

— Все, влипла, — раздалось у самого уха. — Тебе уже нравится еда в аду.

Я чуть не подавилась.

— Не пугай так, — буркнула я. — Я думала, ты занят.

— Перерыв у тебя, значит, перерыв и у меня, без тебя не работаю. И… немного скучаю.

— Скучаешь?

— Скучаю. — Он кивнул и сделал глоток из чашки, которая, клянусь, появилась в его руках из ниоткуда. — Когда молчишь, удобно, но когда говоришь, интересней.

Я прищурилась.

— Ладно, дьявольский Ганди, тогда вопрос! Почему они подписывают ручкой, а я кровью и пером?

Он ухмыльнулся.

— Потому что ты не клиент. Ты — актив.

— Это комплимент?

— Это факт. Ты не пришла за услугой, ты изначально не должна была здесь быть, но теперь часть системы, моя собака. А любая собака должна быть на поводке, вот и поводок — контракт на крови.

Я побледнела, но промолчала, в голове было слишком много новых вопросов, и я уже знала, что ответы мне не понравятся.

— Почему я не могла прочитать свой контракт? — спросила я, вцепившись в чашку. — Там были каракули, а у остальных все в норме, буквы да слова.

— Потому что твой не предназначен для чтения, — поморщился он. — Он оформлен не в буквах, а в намерении, и это вовсе не каракули, а древний язык универсальный и неотвратимый.

— Ты это сейчас придумал?

— Нет, просто завуалировал. Так красивее звучит, — он сделал глоток кофе. — Люди любят завуалированную правду, кажется, что это глубже, а на деле просто слой мрака поверх лжи.

Я хмыкнула.

— А Кори? У него тоже контракт? Или он тут по любви?

Джейкоб холодно рассмеялся.

— О, Кори… Он подписал, да, но не такой, как у тебя, он не собака, а цепь. Можно сказать, он здесь по доброй воле и даже уйти может… почти.

— А Рой?

— Рой — демон, для таких, как он, контракты не на бумаге, они на шрамах, на долге, на крови в буквальном смысле.

Он не врал, даже не пытался уйти от ответа, просто рассказывал. И это было полезно, нельзя было этим не воспользоваться.

— А зеркало? — спросила я.

Он поднял взгляд, будто действительно заинтересовался.

— Что именно?

— Почему ты велел мне не прикасаться? Там кто-то есть?

Он усмехнулся.

— Скажем так… если долго вглядываться в отражение, оно может начать вглядываться в тебя.

— Ну охренеть, спасибо! Очень успокоил!

— Не за что, псинка!

Я закатила глаза, обдумывая ответы, в голове роились новые вопросы, и вдруг меня будто окатило ледяной водой.

— Ты сказал… — я медленно прокручивала в памяти его слова. — Что я не должна была здесь быть.

— Верно, — коротко ответил он, внимательно наблюдая за мной.

— Значит ли это, — голос предательски дрогнул, — что любой, кто сюда попадает, попадает не случайно?

Уголок его губ приподнялся.

— Ты просто прелесть! Ты схватываешь быстрее, чем я рассчитывал, потом дам тебе косточку! Да, случайностей тут не бывает.

Я нервно сглотнула, пропустив мимо ушей его колкости, воздух словно стал гуще.

— Тогда… — я выдавила. — Тогда это значит…

Я резко отвернулась, будто это могло остановить мысль, но не остановило. Внутри вспыхнуло и стыдом, и яростью одновременно. Это было неправильно, глупо, несправедливо, и точно не должно было случиться со мной! Никогда!

— Лана ведь ближе ко всему этому, да? — имя сорвалось само.

К контрактам, к темным схемам, к желаниям. На моем месте должна была быть она! Она умнее, амбициознее, всегда лезет туда, куда не просят, она бы не кривила носом, заинтересовалась бы, она… подошла бы!

Джейкоб не ответил сразу, лишь чуть склонил голову набок, разглядывая меня, как диковинную находку.

— Но здесь я. Почему? — слова стали резкими. — Ты… ошибся?

— Я не человек, — ответил он спокойно. — Я не ошибаюсь.

— Тогда почему я?

— А ты бы хотела, чтобы на твоем месте была она? — усмехнулся он.

Я застыла.

— Это твое заветное желание, Майя? — тихо продолжил он. — Попросить меня забрать ее вместо тебя?

Удар был точным. Потому что где-то глубоко, под злостью, под моралью, под стыдом, мысль была: Возьми ее, не меня.

Я хотела жизнь обратно, хотела к Феликсу, хотела лапшу на ужин и утро без демонов, хотела забыть все это, как страшный сон. Цена, которую он мог бы запросить за шанс снова быть свободной, разве это много? Если я просто скажу, забери Лану, и он отпустит? Она ведь даже может будет довольна, он ведь ей нравится...

Я закусила губу, глуша рой ненужных мыслей и спокойно признавая истину. Я была отвратительная подруга, но я не походила на них, его клиентов. Я не готова отдать ему ни волос, ни ноготь, ни свой, ни чужой. Из упрямства, злости, из принципа или потому что дура, или все сразу. Мне не нужно решение на блюдечке с голубой каемочкой и выведенной сбоку буквой J. Я в это вляпалась, мне и выбираться своими силами, как всегда.

Я медленно выдохнула и подняла на него взгляд.

— И что, если бы я попросила, — спокойно и с вызовом спросила я, глядя прямо ему в глаза. — Ты бы исполнил, Джейкоб?

Он замер на мгновение, но я заметила. Он ожидал другого, уже видел мое желание «Свобода любой ценой», и вдруг его не стало. Он был уверен, что я скажу «да», уже приготовил ответ и вдруг — пусто.

Он сделал шаг ближе, слишком близко, наклонился, заглянул прямо в глаза, его голос стал тихим и глубоким.

— Нет, Майя, — прошептал он.

Я в ужасе отшатнулась от такого поворота событий и врезалась спиной в столешницу, а он продолжил, и говорил чертовски искренне для черта.

— Мисс Хейл никогда бы не заняла твое место, собачка, — продолжил он тихо. — Ее подбирали на роль сотрудника или клиента, как пойдет. Я бы сам решил, на месте, когда проводил бы с ней собеседование. Поверь, ее ждала бы совершенно другая участь, не факт, что легче, но точно другая.

Я смотрела на него с нескрываемым сомнением, он мог говорить что угодно и вполне мог самозабвенно врать. Он это увидел.

— Представь ее здесь, — сказал он, устало вздохнув. — В вестибюле, в этом здании. Она выглядела бы лишней? Бельмом на глазу? Вряд ли! Она бы села, ждала и не пикнула, а ты…

Он чуть выпрямился.

— Ты явилась и была так катастрофически не к месту, что у меня буквально чесались руки! Нарушила правила, сбежала, дралась, орала, тряслась от страха, и не заткнулась ни разу! И когда я сказал: «Подпишешь или умрешь», ты подписала своей рукой и своей кровью.

— Говоришь так, будто у меня был выбор!

— Я дал тебе выбор, и ты выбрала.

Он подошел ближе, тень легла на меня.

— Может, ты и была случайностью, Майя, но очень недолго. Теперь ты там, где я хочу тебя видеть и никакая другая собака меня не устроит. Свободы тебе не видать.

— Тебе памятник поставить за такую честь? — процедила я сквозь зубы. — Или пятки поцеловать?

— Зачем пятки, — лениво улыбнулся Джейкоб, — можешь просто лизнуть щеку любимого хозяина.

Я отвернулась и сжала чашку кофе так, что костяшки пальцев побелели, будто она могла защитить меня от него и от собственных мыслей. Адреналин уже отступал, но сердце колотилось не от страха, от перегрузки. В голове роились вопросы, толпились, бились о череп, требуя вырваться. Он был мне отвратителен, но чтобы сбежать, нужно понимать, в какую яму ты попал и пока он готов отвечать, нужно было спрашивать.

Я подняла на него взгляд и, выдохнув в один глоток, выпалила:

— У меня еще миллионы вопросов.

— Что ж, ради моей любознательной собачонки можно и увеличить время перерыва, — он неторопливо отошел и опустился на диван в углу мини-кухни, откинувшись на спинку, как человек, которому принадлежит все время мира. — Я готов.

— Значит, контракты, души, алчные люди, все это… — я поморщилась. — А ты играешь в Творца?

Я нахмурилась, вглядываясь в его спокойное, самодовольное лицо.

— В Творца? — фыркнул он. — Я бы не стал себя оскорблять таким сравнением, я хотя бы честен в своих интересах.

— Тогда объясни, почему у одних ты забираешь души, а у других просто… печеньки?

Джейкоб усмехнулся.

— Все зависит от сделки, — он сцепил пальцы на животе. — У каждого своя цена. Кто-то отдает душу, кто-то воспоминание, кто-то первого ребенка или, скажем, правую руку, или способность снова влюбиться. Каждый контракт — индивидуален.

— И ты сам решаешь, что у кого забрать?

— Я слушаю, изучаю и принимаю решение.

— Подожди! Люди же не знают, чего хотят, они мечутся, злятся, плачут, а ты говоришь, слушать их?

Он чуть склонил голову, уголки губ дрогнули.

— А ты, Майя, людей и правда не любишь. Иногда я думаю, что ты переплюнешь многих из нас, а уж язык у тебя острее клинка, ни фильтров, ни тормозов, что на уме, то и на языке. Порой я не уверен, человек ли ты вообще.

— А я иногда уверена, что ты просто таракан в дорогом костюме, — пожала я плечами и глотнула кофе. — Но тараканы хотя бы экосистеме чем-то полезны.

Он поднял чашку, глядя на меня поверх ободка с ленивым интересом.

— К твоему вопросу. Я не суд, я исполнение, они дают — они получают. Да, не всегда то, что хотят, но всегда то, на что согласились.

— А ты можешь… менять условия уже заключенного контракта?

— Это возможно.

— То есть любой контракт можно переписать?

— Только если я этого захочу.

— А разорвать? — я подняла на него взгляд. — Есть способ?