Волк в стеклянной башне

Он громко, театрально вздохнул, почти со скукой.

— Ну что ж, сантименты окончены, можешь махать хвостом, псинка! У тебя перерыв.

Мое сердце снова сорвалось с места. Перерыв! А значит… Пора читать контракт!

Глава 11. Древний язык

Я воспользовалась разрешением на перерыв, как отмашкой, развернулась и почти сбежала в сторону мини-кухни, с кружкой в руке. Там все было как и в прошлый раз, мраморная столешница, кофемашина уровня космического корабля, набор кружек, холодильник, пара шкафчиков и… печенье.

То самое, которое я впервые попробовала вчера, сегодня видов было больше: с изюмом, с орехами, с какой-то загадочной солью, но мое сердце дрогнуло только при виде шоколадных, идеально хрустящих, с мягкими кусочками темного шоколада внутри. Наверное, впервые с момента моего заключения я по-настоящему чего-то хотела не из страха, не потому что «надо», а просто хотела.

Я налила себе кофе в тумблер, по ощущениям, он был крепким, как демон, пах резкостью и жаром, и обжигал губы не хуже проклятий, села за край стола без тарелки и без этикета, только с кружкой и печеньем. Иногда свобода все же начинается с кофе и сахара!

Я краем глаза косилась на Джейкоба, он не торопился, все так же сидел на диване, листал какой-то тонкий альбом, наверняка с душами, которых собирался забрать на ужин или на потом.

Я не хотела его торопить, это выглядело бы слишком. Слишком заинтересованно. нетерпеливо, жадно, слишком по-человечески. Поэтому я сделала еще глоток кофе и взяла еще одно печенье, шоколадное, всегда шоколадное.

— Надо будет убрать из кухни ореховое, — заметил он, не отрывая взгляда от страниц. — Ты все равно их игнорируешь, у них начинается комплекс неполноценности.

— Даже у печенья он может развиться, — пожала я плечами. — В отличие от некоторых.

— Это ты сейчас обо мне?

— Если бы ты был печенькой, я бы тебя съела, — хмыкнула я. — Медленно, с откусыванием головы.

Он наконец закрыл альбом нарочито медленно, как будто движение воздуха тоже было ему подчинено.

— Как мило, — усмехнулся. — Моя собачка мечтает меня съесть.

Он встал, прошел несколько шагов, остановился рядом, я сделала вид, что увлечена кофе, он сделал вид, что верит.

— Ты же ждешь, — тихо сказал он.

— Чего? — спросила я самым невинным голосом, какой смогла изобразить.

Он фыркнул.

— Можешь не извиваться, псинка! Я обещал — я держу слово, даже если его из меня выбили угрозами и одной-двумя симпатичными попытками самоубийства.

Он поднял руку и из воздуха в его пальцах возник мой контракт. Та же странная, черная бумага, та же резь из символов, выгравированных светом, и то же шипящее ощущение, будто документ не просто существует, а говорит или шепчет на языке, которому не место в людском мире.

Он протянул мне документ, и я взяла. Бумага была теплой, как будто дышала и жила. Я долго смотрела, вглядывалась, но все было бесполезно.

— Он не меняется, — сказала я разочарованно. — Я не могу его прочитать.

— Разумеется, — пожал плечами Джейкоб. — Я же говорил. Он не предназначен для человеческих глаз, тем более для таких упрямых.

Я сжала губы.

— Даже если бы я тогда на подписании захотела прочитать, я бы все равно не смогла!

— Конечно нет, — усмехнулся он. — Но, знаешь, занятно, ты даже не попыталась! Была занята другими вещами, как бы не расплакаться, как правильно держать перо… и как бы сбежать в окошко.

Я стиснула зубы. Контракт в руках едва уловимо пульсировал как будто издевался.

— Что это за язык?

— Древний. Можно сказать, демонический стандарт, любой демон его знает, даже младший.

Он наклонился ближе, почти касаясь взглядом.

— Хочешь, найду тебе кого-нибудь, кто прочтет. Хоть со спецэффектами! Можешь даже выбрать тембр.

Я подняла глаза, в эти игры я тоже играть умею, демон.

— Зачем искать? — пожала плечами я. — Прочитай ты.

— Я?

— Да. И научи меня.

Он замер на миг, на один единственный миг, и я поймала это тончайшее дрожание в его маске безразличия. Уголок рта дернулся, глаза сузились, как будто кто-то впервые за долгое время дал ему по-настоящему хороший повод не скучать.

— Ммм… Обучение древнему языку, — протянул он, проводя пальцем по подбородку, будто взвешивал не задачу, а меня. — Ты выбрала, пожалуй, самый сложный, бесполезный и упрямый способ. Все ради чего? Чтобы не зависеть от меня?

Он усмехнулся с теплотой.

— Ты так не хочешь, чтобы тебе помогали, верно, Майя? Ты хочешь сама! Всегда сама! — Он наклонился ближе. — Это… восхищает.

— Ты сейчас расплачешься? — хмыкнула я.

— Почти. От смеха.

Он выпрямился.

— Ты все равно не справишься, но я с интересом посмотрю!

Щелчок пальцами, и воздух дрогнул.

— Решено! Я сам тебя обучу, как ты и просила.

Я моргнула.

— Я не имела ввиду буквально научи ты, Джейкоб. Других… менее садистских кандидатов не предусмотрено?

— Никто не учит так страстно, как тот, кто хочет тебя сломать!

Я фыркнула, он хмыкнул, а потом вдруг замер, его взгляд на секунду стал другим, далеким и задумчивым, как будто в голове он писал не диалог, а целый сценарий.

— Знаешь, — произнес он, глядя на свои руки. — Я собирался подождать, хотел убедиться, что не заскучаю. Может, недельку, но Астер все-таки заслужил благодарность за свой совет уже сейчас.

— Что? Кто такой Астер?

— Неважно. Один… вежливый демон.

Он повернулся ко мне и скользнул взглядом, будто примерял.

— У тебя новое задание! Выбери тысячу контрактов душ на передачу, самых достойных, в знак признательности.

— Тысячу?! — выдохнула я. — За что?! Что он вообще сделал?

Джейкоб чуть прищурился, ледяной уголок его взгляда едва заметно потеплел.

— Буквально вернул меня к жизни, — сказал он.

И развернулся к дивану, а я осталась стоять на месте с печеньем в одной руке, с живым, шепчущим контрактом в другой, и с крошечной, вредной, но такой сладкой мыслью, что он согласился! Я все-таки продавила демона! Шаг один сделан!

***

— Ты закончила с печенькой? — протянул Джейкоб, снова опускаясь на диван, как король на трон. — Тогда, быть может, пора приступить к обучению.

— Обучению? — я моргнула. — Прямо сейчас? Шутишь?

— Я крайне редко шучу, — он потянулся, будто только что проснулся, и кивнул на мой контракт. — Давай сюда! Пока у тебя не случился пищевой коматоз от передозировки шоколада.

С тяжелым вздохом я протянула ему документ, он взял его одной рукой аккуратно, словно это была не бумага, а ядовитая саламандра. Контракт дрогнул и в следующее мгновение вытянулся, разросся, загустел, и превратился в массивную тяжелую книгу без обложки, страницы пожелтели, а буквы на них засияли живым, пульсирующим светом.

— Смотри-ка, — заметил Джейкоб, поглаживая корешок. — Уже умнее некоторых студентов, сам трансформировался в учебник.

— Надеюсь, ты не собираешься предложить мне его заучивать наизусть?

— Нет, я предложу тебе сесть ко мне на коленки. Так удобнее показывать буквы, — сладко протянул он.

— Предложение достойное увольнения или кастрации, на твой выбор.

— Увольнять тебя некуда, — фальшиво вздохнул он. — А второе тебе не по силам, хотя я ценю энтузиазм.

Я пересела ближе, на диван, но сохранила стратегическую дистанцию. Он открыл первую страницу, строки на бумаге шевелились, как черви под светом фонаря, меняясь от малейшего движения взгляда, а потом вдруг замерли, приняв странный, крючковатый вид. Я щурилась, но все равно ничего не понимала.

— Итак, — сказал Джейкоб, проводя пальцем по строке, — начнем с азов. Это заглавная буква «тхоу», с придыханием. Используется в словах, связанных с жертвами, передачей или посвящением, один из благородных знаков. Требует точного тона, иначе получится не «дар», а «насильственное отчуждение».

— Символ жертвы? Ну конечно! Я ведь уже отдала тебе все, кроме последних остатков уважения к себе!

— Не скромничай, это тоже было в списке, просто шло бонусом, — усмехнулся он. — Смотри дальше! Первая строка — это формула сторон: «От имени Майи Вест, рожденной в мире смертных, обремененной свободой и волей…»

— Подожди. Обремененной волей?

— Ага. Классическая формулировка, воля — это бремя. Особенно у тех, кто не знает, что с ней делать, как ты. И от которого ты, как мы помним, с радостью решила избавиться.

— Я бы предпочла обменять ее на стабильную работу и ипотеку, но… ты подвернулся первым.

Он фыркнул, но уголки губ дрогнули.

— Вторая сторона: «И во имя Джейкоба Киннера, носителя печати, хранящего древние узы, владеющего правом связывать души по Своду…»

— Помпезность зашкаливает!

— Это еще упрощенная версия, в оригинале звучит как вступление к апокалипсису на оперной сцене.

Он передвинул палец ниже, я наклонилась ближе, но символы от этого не стали дружелюбнее, все так же слегка дрожали в углу зрения, будто смеялись надо мной.

— Первая часть, — продолжил Джейкоб, — общие положения. Здесь формулируется суть сделки, а она предельно проста: ты отдала себя целиком и полностью, без права отзыва, в обмен на защиту, кров, безопасность и сохранение жизни.

— Это ты называешь безопасностью? — охнула я.

— Ты в безопасности, пока не нарушаешь правила или условия сделки, все честно.

Он листнул страницу, пальцы двигались медленно, будто скользили не по бумаге, а по чьей-то судьбе, буквы на новом развороте светились ровнее, строже.

— Вот они, общие положения. Слушай внимательно, это мое любимое.

Он чуть изменил интонацию и голос стал более ровным, отстраненным, как у нотариуса, читающего завещание:

— 1. Стороны настоящего контракта:

Майя Вест, лицо, именуемое в дальнейшем Связанный, добровольно, осознанно и без внешнего принуждения передает свою сущность физическую, ментальную и духовную во владение Джейкобу Киннеру, лицу, именуемому Господин.

Я поморщилась.

— Связанный? — переспросила я. — Это ты сейчас поэтизируешь слово «рабыня»?

— Конечно, — с удовольствием отозвался Джейкоб. — Ты ведь не хочешь, чтобы в контракте было написано что-то столь вульгарное, как «раб», а «Связанная» звучит почти красиво, почти эротично.

— Сейчас ты получишь печенькой в глаз.

— Тогда продолжу.

— Подожди. — Я подняла палец. — Ты сказал, добровольно и без внешнего принуждения, но это уже ложь. Хочешь, я тебе видео включу, как ты мне мозг прокручивал в той коробке?

Он усмехнулся и перевернул страницу, не глядя на меня.

— Не радуйся раньше времени, моя внимательная псинка, здесь есть сноска. Слушай:

«Добровольность и отсутствие принуждения подтверждаются фактом совершения Связанным акта обмена кровью без сопротивления, с последующим подписанием контракта собственной рукой».

Я вперила в него взгляд, сжав пальцы на кружке.

— Звучит так, будто меня только что официально на*бали.

— Ошибаешься. — Джейкоб даже не поднял головы. — Все было честно, я бы действительно уничтожил тебя или свел с ума, если бы ты отказалась, а раз подписала, значит, выбрала это сама. Никакого принуждения, только давление обстоятельств и базовая жажда выжить.

— Великолепно! У вас в аду, смотрю, гениальные юристы.

— Мы их едим. Самые въедливые дольше живут.

— Ну хоть один пункт честный, теперь знаю, на чем стою.

— На моем ковре и, пока что, с моего позволения.

Он положил ладонь на раскрытую книгу, страницы чуть дрогнули, как будто дышали, потом он перелистнул следующую.

— Это рабский контракт, собачка, он сделан не ради честности, а для подчинения, ограничения или наказания. Ты правда думала, что такие сделки заключают на прогулке под луной и с флером согласия?

Я сжала зубы, но он уже продолжил.

— 2. Предмет контракта:

Связанный обязуется предоставить Господину полное и безусловное право распоряжения:

— своим временем,

— своими действиями,

— телом,

— и результатами интеллектуальной, физической и эмоциональной деятельности.

Господин со своей стороны обязуется:

— сохранить жизнь Связанного,

— обеспечить кров,

— предоставить базовую безопасность,

— и не допустить вмешательства третьих сторон до истечения срока действия контракта.

Я не удержалась:

— Так он у него все-таки есть? Срок?

— Будет дальше, в специальном разделе, — отозвался он. — Но я щедрый, так что дам тебе жирный спойлер, твой контракт бессрочный, без выходных и праздничных.

Он листнул дальше.

— 3. Ограничения и исключения:

Связанный не имеет права:

— расторгать контракт,

— пересматривать его условия,

— обжаловать действия Господина,

— или передавать свою связанность третьим лицам без прямого письменного дозволения Господина.

Любое нарушение трактуется как акт измены и влечет за собой немедленное наказание, включая частичную или полную утрату сохраненной сущности.

Я молчала, даже язвить не хотелось. только язык прилип к небу, а в животе стало как-то пусто. Он выдержал паузу, а потом, ну, конечно, не удержался:

— Ты прямо как собака из приюта, — бросил он с ленцой, будто между делом. — Только без ошейника пока.

— Прекрати, — выдохнула я. — Я ем.

— И учишься. Я впечатлен! Особенно тем, как шоколад влияет на твою терпимость к истине.

Он закрыл книгу с мягким, гулким хлопком, светящиеся строки погасли, будто кто-то задул их изнутри. Бумага потускнела, сжалась и растворилась в воздухе, оставив после себя глухую тишину и неприятный привкус меди на языке.

— На сегодня хватит! Ты не умрешь от передозировки информации, а я от чрезмерной доброжелательности, — протянул он. — Остальное прочтешь сама, когда выучишь язык, как и хотела.

Он глянул на меня с издевкой, в которой прозрачно читалось, что это никогда не случится.

— Завтра начнем твое настоящее обучение, а сейчас займись выборкой.

— Для Астера? — буркнула я, откидываясь на спинку дивана.

— Угу. Тысяча контрактов, самых сочных, он заслужил.

— Не многовато? — проворчала я, уже мысленно прикидывая объемы. — Сотни разве не хватило бы?

Он усмехнулся с хищным подтоном:

— Какая прелесть, моя псинка переживает? Не волнуйся! У твоего Господина хватает душ в запасе, мы не будем голодать.

— Что он тебе такого сказал, этот Астер, что ты так расчувствовался? — я приподняла бровь. — Поделись! Может, я насоветую тебе что-нибудь на мое досрочное освобождение.

Джейкоб посмотрел на меня с ленцой, но глаза сверкнули, как будто там шел целый фейерверк намеков.

— Спасибо, псинка, но советы по саморазрушению в ядовитой обертке мне не пригодятся.

Я уставилась в тумблер с остывшим кофе. Контракт, а теперь книга, исчез, но внутри будто пульсировал след, словно он остался где-то под кожей, на кончиках пальцев, в глубине глаз.

Первая страница, первый шаг. Слишком мало, и слишком многое, и все это еще даже не начало.

***

Мы вышли из кухни. Я шла чуть позади и, черт возьми, это уже становилось привычкой, не потому что он «вожак», а потому что так было спокойнее. Спина демона не самое худшее, что можно видеть впереди.

Джейкоб двигался вальяжно, с той уверенностью, будто весь мир и правда мог подождать или, хуже того, уже ждал веков так пару.

— Надеюсь, шоколад поможет тебе справиться с очередным витком принятия неизбежного, — бросил он, не оборачиваясь.

— Только если ты подавишься контрактом, — парировала я и добавила с самой приторной вежливостью: — Ой, прости! Контракты у тебя в меню только по вторникам, да?

Он скосил на меня взгляд, уголок губ дернулся.

— Иногда я жалею, что не могу съесть тебя, — сказал он с ленцой. — Хотя… в метафорическом смысле ты довольно вкусная.

— Отстань, извращенец.

Мы вернулись в основную зону. Все выглядело так же идеально и стерильно: длинный стол, кресла с ровными тенями на полу, мраморный блеск, холодный свет. Даже воздух будто был с дизайнерской подписью и ароматом элитного минимализма.

Щелчок пальцев и передо мной с глухим хлопком выросли три внушительные стопки контрактов. Бумага выглядела свежей, будто ее только что отпечатали в типографии ада. Тут же загорелся дисплей с базой, ровные строки, бесконечные поля, категории.

— Выборка для Астера, — сказал Джейкоб, садясь в кресло и раскидываясь так, будто сам был частью интерьера. — Ты сейчас только этим и займешься, клиенты будут приходить, но можешь их игнорировать. Отмечай в базе, что выбрала.

— Счастье-то какое! Вот он повод жить, — пробормотала я, подходя ближе. — Что нужно?

— Тысяча контрактов. Пропорции такие: 70% ублюдков, 10% карьеристов, 20% контрактов без души, но с хорошим залогом.

Он слегка склонил голову, и голос стал почти деловым:

— Этот залог делится так: десять процентов — чувства, еще десять — родственники.

Я тихо присвистнула и прикинула вслух:

— То есть: семьсот мудаков, сто офисных тараканов, сто контрактов, где вместо души сдали, скажем, совесть, и еще сотня, где в залог поставили бабушку?

— Примерно так, — равнодушно подтвердил он. — Только не называй офисных тараканами, они обидятся. У тараканов хотя бы цель есть.

Я закатила глаза и ткнула пальцем в экран базы:

— И как мне все это сортировать? По уровню мерзости? Или просто наугад нажать на самую жирную тварь?

— Астер — эстет, но садист исключительно с ублюдками, там можешь не сдерживаться. По остальным, выбери интересное, что-то, что цепляет лично тебя интуитивно, субъективно и желательно с перчинкой.

Я нахмурилась.

— То есть никаких критериев, кроме «как ты это чувствуешь», но если не угадаю, останусь крайней?

— Именно, — довольно кивнул он. — Привыкай! Это почти как жизнь, только без иллюзий.

Я закатила глаза и с театральным вздохом положила ладонь на лоб:

— О, горе мне! Служу преисподней, сортирую грешников, развлекаю демонов, должно быть, это и есть карьерный рост!

Он усмехнулся уголком губ, но не прокомментировал. Но внутри я вовсе не чувствовала драму безысходности, наоборот, все кипело иначе. Работа — это хоть что-то, это не пустота и не ожидание кары, а еще — это шанс. Контракты были как чужие двери, а где есть двери, там всегда найдется щель. И в какой-то из них я найду выход или хотя бы щепку, которую можно вогнать в петлю.

Я притянула к себе верхнюю стопку, разложила планшет и ввела туда первую пометку: Контракт Связанного, страница 1. Права и отсутствие таковых. Добавила все, что успела запомнить со слов Джейкоба, и углубилась.

Контракты открывались один за другим, некоторые как гниющие яблоки, от которых воротит уже при первом прикосновении, другие как дешевые слезливые драмы, приторные и жалкие, третьи просто как сделки с чересчур умелыми нотариусами, сухие и холодные до зубного скрежета.

Я терялась в них в хорошем смысле. Давно я не чувствовала этого потока, фокусировки, мысль работала остро, точно, как скальпель. Только раньше я прорезала ей макеты и интерфейсы, а теперь адские соглашения.

Где-то рядом Джейкоб говорил с клиентами, голоса тянулись фоном, чужие, приторные, испуганные, отчаянные, но я не вслушивалась, я была в деле. И он, к моему удивлению, не мешал.

Глава 12. Ночные прогулки и почти-нормальность

ДЖЕЙКОБ

В первое время я думал, что она просто шумная, глупо-дерзкая, как и все люди, которым нечего терять. Укусит, если дотронешься, а потом будет жаловаться на боль в зубах, таких легко ломать, они громкие не из силы, из страха.

Но так ли это?

Сейчас она сидела рядом и не проронила ни слова уже больше сорока минут, почти не шевелилась. Пальцы быстрые, уверенные, помнили, как работать. Она касалась бумаги так, будто чувствовала ее температуру, иногда морщилась, но не от скуки, нет. От того, что тянуло из текста: чужая гниль, чужое отчаяние, чужая дрянь. Я видел, как сжимаются ее губы, когда попадалось что-то особенно мерзкое или, наоборот, особенно жалкое. Иногда закатывала глаза, тихо вздыхала, иногда... едва заметно усмехалась, почти как я.

Я не мешал, просто наблюдал, хотел понять, как она работает по-настоящему. Не из страха, не из боли, не из желания угодить, а из того самого состояния, которое я ненавидел в людях больше всего. Из принципа.

Иногда встречаются такие экземпляры, те, кто остаются собой даже в цепях. Редкость! Обычно они умирают раньше или ломаются, продаются быстро, выгодно, без остатка.

Но она… Она считывает систему, анализирует, понимает, как выжить, да, но в этом нет суеты, нет мольбы. Она не бьется в клетке, она изучает замок, ищет уязвимости в самой системе, которую теперь обслуживает.

— Хитрая псина, — подумал я, глядя, как она откидывает один контракт, открывает другой, делает пометку в планшете.

Я даже не заметил, в какой момент перестал воспринимать ее как мимолетный порыв, как сбой в привычном алгоритме. Что ж, надо признать — это… интригует!

Особенно если учесть, что Астер бы ее ни за что не выбрал, ни для одного из своих изысканных садистских проектов. Она слишком колючая, упрямая, недостаточно сломанная. Маленький комок ярости и упрямства на двух ногах, слишком гордая, слишком осознанная.

Моя любимица.

Что с ней делать? Поломать? Подразнить? Поиграть? А может... просто наблюдать? Что я вообще хочу с ней сделать?

Я закрыл глаза ненадолго, просто позволил себе остановиться. Открыл и она все еще была рядом, сосредоточенная, злая, умная, живая до кончиков пальцев, и такая… интересная!

Не любовница, не игрушка, таких у меня было бесчисленное множество. Она — нечто другое, моя псина, мой человек.

Пожалуй, позволю ей еще немного поиграть в выборку, в «свободу», в дело, в котором она будто разбирается, пусть думает, что я ее не трогаю. Пока.

***

Я не заметила, как время растаяло, как свет за окном сменился на вечернюю тьму, как клиенты один за другим исчезли, а офис опустел. Я не слышала шагов, не чувствовала взглядов, передо мной были только контракты и строки, где люди продавали все, что у них было и еще немного.

Этот — мерзавец, пусть горит в садистском аду, отдаем! Этот — недостаточно подгнивший, скучный, промах! А вот эта дама продалась за машину и право сосаться с боссом в переговорке. Потрясающе! Отдаем с ленточкой!

Я перелистывала, помечала, сортировала, забыв, где нахожусь, в какой реальности. Контракты были будто трещины в чужих мирах, и я с наслаждением их раскапывала.

— Мы засиделись, — раздался голос прямо у уха, бархатный, и, конечно же, совершенно неуместно обволакивающий. — Остались вдвоем в пустом офисе, какое… напряжение в воздухе, чувствуешь?

Я вздрогнула, передернуло от того, как близко он оказался и от того, что я действительно его не заметила. Шарахнулась и со всей грацией мешка с картошкой рухнула на пол, опрокинув пару папок.

— БЛИН! — воскликнула я, отскакивая, как будто от него тянуло огнем. — Ты не умеешь подходить нормально, как человек?!

Он наклонился, склонив голову набок:

— А кто сказал, что я человек?

— А кто сказал, что ты хоть что-то? — я уставилась на него снизу вверх с таким выражением, будто смотрела на кусок испорченной рыбы. — Даже дьявол, наверное, чувствует к тебе брезгливость!

— Вот и началась наша вечерняя интимная сцена, — театрально протянул он, делая шаг ближе. — Ты на полу, я сверху. Контрасты, напряжение, служебный роман с привкусом тлена!