Волк в стеклянной башне

Ну хоть честно, — подумала я.

— Осталось только свечи прикупить и алтарь с твоим эго, — пробормотала вслух.

В глазах Джейкоба мелькнула искра развлечения, но он не остановил меня, не оборвал. Учитель доволен, когда ученица сама нащупывает диагноз.

— Вы получите свое влияние, — произнес он. — Все, кто будет работать с вами, начнут видеть в вас фигуру почти мистическую, их разум будет искать смысл даже там, где его нет.

— То, что надо! — Мартин хлопнул в ладони. — Вот это я понимаю, сервис уровня премиум!

— Однако, — Джейкоб чуть подался вперед, — за такую плату вы получите не только культ. Каждый человек, попадающий под ваше влияние, будет терять по крупице воли, и вы вместе с ними по капле. Вы не заметите этого сразу, но однажды проснетесь пустым. И тогда я заберу душу, то, что от нее останется.

Мартин пожал плечами, как будто речь шла о налогах на прибыль.

— Армия мне не нужна, я избирателен. Согласен!

Контракт вспыхнул бордовым светом, густым, как вино, тяжелый лист с бархатистой текстурой лег на стол. Джейкоб жестом предложил прочесть, Мартин даже не взглянул, взял перо и расписался размашисто, все с той же улыбкой «я главный в любой сделке».

Когда дверь за ним закрылась, я смотрела на нее так, будто могла сжечь взглядом, пальцы сжались вокруг пустой кружки.

Он ведь даже не понял, что подписал себе приговор, будет упиваться своим обаянием, пока не опустеет, как его собственные речи. Сколько вреда он успеет принести? Страшно подумать!

— Ты хоть иногда им отказываешь? — спросила я, не отрывая взгляда от двери. — Или просто… не умеешь?

— Я предлагаю, — отозвался Джейкоб, вернувшись к бумагам. — Они соглашаются или нет, все просто. И да, у меня всегда есть выбор, предлагать или нет.

Но я заметила, как он чуть задержал взгляд, слушал меня внимательнее, чем показывал. Мой взгляд упал на бумаги в его руках, н контракт. Символы на нем переливались, будто жили собственной жизнью и я поймала себя на мысли, а как это вообще устроено? Это магия, психология, технология?

Я не спросила, но он поднял голову сам.

— Хочешь, покажу? — произнес вдруг.

Я дернулась.

— Что?

В его глазах не было ни мягкости, ни насмешки, только холодная точность, как у хирурга перед надрезом.

— Контракты внутри. Хочешь увидеть? Подержать? Почитать? Ты же хочешь! Любопытство — вторая стадия социализации, — уголки его губ дрогнули. — Или ты все еще в фазе подавленного бунта?

Я сжала губы.

— А если я просто ищу слабые места?

— Тем интереснее, — тихо усмехнулся он. — Учись, ищи, пробуй, обманывай! Это делает тебя ценной, даже если сама пока не понимаешь для кого.

***

Я вздрогнула, когда тонкая папка скользнула по столу и остановилась прямо передо мной, он даже не взглянул в мою сторону.

— Это… — я коснулась обложки пальцами.

— Контракт Клосса, — пояснил он лениво. — Тот самый, от которого у тебя челюсть свело. Можешь посмотреть, только не слюни не пускай, он еще теплый.

— Очень смешно, — буркнула я и осторожно подцепила папку. Взяла так, будто она могла обжечь, но втайне немного этого и ждала.

Я ожидала чего угодно, демонического сияния, завитков чернил, меняющихся под пальцами, тихого шепота строк, но вместо этого… Бумага как бумага, буквы ровные, типографские, формулировки сухие, будто из методички по контрактному праву. Я перевернула первую страницу.

«Сторона первая — Клосс Мартин, далее «Клиент». Сторона вторая — Джейкоб Киннер, далее «Исполнитель». Условия: создание локального харизматического поля в радиусе рабочих взаимоотношений…»

— Серьезно? — я моргнула. — Это.. же просто договор, даже без красной печати и фанфар!

— Вот именно, — Джейкоб наконец поднял на меня глаза, в которых плескалась насмешка. — Так его видят они. Пара пунктов, пара фраз, все сухо и чинно, никаких букв, выжигающих сетчатку.

— Чтобы не спугнуть?

— Чтобы дать им возможность притвориться, что все не по-настоящему, чтобы потом могли сказать: «Я же не знал». Хотя знал каждый, просто хотел не верить.

Я медленно повертела бумаги в руках. Ни запаха серы, ни жара, ни дрожи, только тонкий аромат типографской краски и деловой стиль делириума.

— И ты подписываешь такие пачками каждый день?

— Иногда десять, иногда сотню, — легко сказал он. — Но суть одна, желание и расплата. Никаких скидок, если только очень заслужили.

Я пролистнула еще несколько страниц. Формулировки были тонкими, скользкими, почти юридически безупречными, и именно поэтому страшными, каждая строчка была как ловушка с идеально отполированными краями.

Где-то на фоне хлопала дверь, кто-то входил и выходил, но я не отрывала глаз от контракта, слова притягивали, как будто я читала не текст, а аккуратно разложенные грехи. Я дошла до конца и медленно вернула папку на стол, Джейкоб облокотился на руку.

— Ну как? Впечатлилась?

— Как налоговая, только из ада, — пробормотала я. — Холодно, интеллигентно и с последствиями.

Он усмехнулся. Я поколебалась, планировала спросить об этом еще с утра, искала момент, чтобы не выглядеть подозрительно, но сейчас пауза оказалась идеальной.

— А мой контракт тоже так можно посмотреть? — вырвалось у меня.

Он вскинул бровь.

— Это стоило бы сделать до подписания, ты не находишь?

— Извини, — фыркнула я. — Я тогда выбирала между смертью и администрированием. Или у тебя там сноски в стиле: «в случае, если клиент решит умереть в муках, это считается его добровольным выбором»?

— Почти, — ухмыльнулся он. — Но там гораздо интереснее, обещаю и… длиннее. С тобой я не экономил на пунктах, местами вышло даже поэтично.

— Приятно знать, что хоть кого-то вдохновила на литературный шедевр, — я скрестила руки, делая вид, что меня это не трогает.

— Если так хочешь, покажу во время перерыва. Примем еще пару клиентов, и если ты будешь хорошей девочкой...

Я смерила его взглядом.

— Ты серьезно?

— Абсолютно, — сказал он с той спокойной уверенностью, от которой мурашки по коже. — Сделаешь все как надо, и получишь персональное чтение адских условий, даже с закладками, если попросишь вежливо.

Я отвернулась, пряча слишком явный пульс в висках. Все внутри странно потеплело, будто он предложил не чтение контракта, а билет домой или свободу, пусть даже мнимую. Глупо и опасно, но я хотела увидеть, понять, во что именно вляпалась, что там он написал обо мне, что я вообще подписала.

Вслух же я язвительно заметила:

— Надеюсь, ты хотя бы обложку оформил с моим лицом, раз так вдохновился.

Он снова опустил взгляд в бумаги и почти лениво бросил:

— Почти. Там даже есть сноска: «особо шумная, плохо дрессируемая, склонна к укусам».

Я фыркнула и демонстративно сделала вид, что не жду никакого перерыва, хотя сердце, предатель, стучало так, будто только на этот кофе-брейк и надеялось.

***

Дверь снова отворилась мягко, будто сама извинялась, на пороге стоял мужчина лет сорока, в поношенной рубашке с рисунком енота. В руках была старая вязаная шапка, которую он мял так, словно не знал, куда деть, лицо у него было растерянное, будто он еще по пути забыл, зачем идет.

— Эм… здравствуйте, — пробормотал он. — Простите, если не туда… Это ведь… по делам… по желаниям?

Я едва не прыснула. После визита глянцевых акул, требовавших харизмы и власти, этот выглядел как случайный гость из реальности, где люди все еще краснеют и умеют любить.

— Проходите, — сухо сказал Джейкоб. — Уточните, чего именно вы хотите.

— Ну… — мужчина замялся, опустив взгляд. — Возможно, это глупо… но я хочу, чтобы моя кошка снова меня любила.

Я поперхнулась воздухом, слюной, реальностью.

— Простите, что?

Он выдохнул и вывалил:

— С тех пор как я женился, она отдалилась. Раньше мурлыкала, спала у меня на груди, а теперь только к жене. Она даже не смотрит на меня, я думаю, она обиделась или злится, или считает, что я ее предал.

Он говорил это с такой тоской, что у меня внутри что-то неприятно дрогнуло. Он выглядел так, будто рушилась вся его вселенная и виновата в этом пушистая предательница. Я почти захотела его обнять.

Джейкоб впервые поднял взгляд, долго молчал, а потом хмыкнул.

— Вот это неожиданно, — сказал он. — Не жажда власти, не месть, не бессмертие. Просто любовь, чистое желание. И знаешь что, Майя?

Он повернул голову ко мне, его глаза блеснули.

— Фильтр реагирует не на масштаб, а на силу желания. Для него эта тоска катастрофа, потому он и здесь.

Я сглотнула. Джейкоб выдвинул ящик стола и достал обычный лист бумаги и шариковую ручку. Никакой печати, никаких символов, даже шрифт самый будничный.

— Напиши ее имя и свое. Этого хватит.

— Правда? — Мужчина вскинулся так, будто услышал чудо.

— Правда, — кивнул Джейкоб. — А расплатой будет… перестать есть ее корм на спор.

Мужчина покраснел, как школьник.

— Я… я только один раз.

— Один уже традиция, — заметил Джейкоб. — Пиши.

Он вывел имена дрожащей рукой, лист мягко вспыхнул золотым светом и исчез, будто его проглотила сама комната.

— Все? — прошептал он.

— Все, — подтвердил Джейкоб. — Она снова будет тебя любить, но если обидишь, простит нескоро, она кошка, не дура.

Мужчина кивнул и поклонился так низко, что я едва не пробормотала, что тут у нас не храм. Он вышел тихо, облегченно, словно с него сняли что-то тяжелое, но невидимое.

Я смотрела ему вслед с неожиданным теплом. Может, потому что он не просил власти, не мечтал стать богом, а просто хотел вернуть доверие.

— Это вообще был контракт? — спросила я у Джейкоба, недоверчиво прищурившись. — С магией и всей вашей бюрократией?

— Подписал? Эффект будет? — Он склонил голову. — Значит, контракт. Пусть даже и эффект плацебо или хвостатого прощения.

Я даже не заметила, как краешки губ поднялись вверх, слишком уж по-человечески все это выглядело.

— И все-таки, — протянула я, — бывают дни, когда контрактная магия больше похожа на терапевта или на письма в рубрику «Советы сердобольной демоницы».

— Не путай, — лениво отозвался Джейкоб. — Это не добро, а рынок. Фильтр башни впускает не только тех, кто хочет большего, но и тех, для кого их «малое» — это все. Для кого-то и кошка целая вселенная, поэтому дверь открылась.

Я замерла, переваривая. Он бросил на меня мягкий, почти одобрительный взгляд, или мне показалось, или это был просто блик от лакированного стола.

Я мотнула головой, как будто хотела вытрясти из черепа подозрительные эмоции. Нет уж! Мысли об уважении, сочувствии и прочих нелепостях вон! Пусть там на столе хоть радуга пляшет!

***

Дверь открылась вновь, на этот раз тяжело, с коротким скрипом. На пороге появился мужчина лет пятидесяти, крупный, с животом, синие круги под глазами как старые синяки. Мятая рубашка сидела плохо, пуговицы у ворота отчаянно держались из последних сил. Он стоял в проходе, будто собирался не войти, а признаться.

— Проходите, — безразлично бросил Джейкоб.

Мужчина неловко втиснулся в кресло, сел неуверенно, заерзал, руки сложил на коленях, будто боялся, что они сейчас встанут и уйдут без него. Что-то в нем было смутно знакомое, но я не успела ухватить мысль, Джейкоб уже начал:

— Чего же вы хотите, мистер Гарднер?

— Я хочу... Простите… — вдруг перебил мужчина, резко повернувшись ко мне, голос дрогнул. Он вгляделся в меня, и глаза расширились. — Ваш… секретарь эм… Простите… Вы случайно не Майя Вест?

Я вздрогнула, внутри что-то хрустнуло, как палец, вывернутый не в ту сторону, медленно подняла на него взгляд.

— Да. А вы?..

— Билл Гарднер, друг Гарри, помнишь? Мы жили через дом. Ты, наверное, не помнишь, маленькая была… Но ты часто у нас в гостях бывала, я давал тебе ириски. Ты набивала ими полный рот, зубы слипались, и ты не могла сказать ни слова. Помнишь?

Ах ты ж! Конечно помню. Вот черт! Только теперь с трудом, в памяти он был другим, подтянутым, с загорелой шеей, звонким голосом, пахнущим дешевым табаком и смехом. Он всегда шутил, всегда смеялся, а теперь… будто его размотали изнутри и обратно закрутили чужими руками.

— Да, я… — пробормотала я, стараясь не смотреть на Джейкоба. — Помню.

— Ты так выросла… О, прости, уже взрослая, конечно. — Он попытался засмеяться, но смех вышел обрывистый, как кашель. — Такая… красивая. Вот уж кто бы подумал.

Джейкоб тихо хмыкнул, я бросила на него взгляд. Он уже положил подбородок на переплетенные пальцы, наблюдая с интересом.

— Может, поговорим об этом как-нибудь потом? — сказала я резко. — Вы же наверняка должны быть сейчас на работе, дядя Билл, не пора ли вам уже?

Сердце бешено колотилось, страх подкатывал к горлу, и я судорожно прикидывала, как бы лучше вытянуть из всего этого дядю Билла… Зачем он вообще пришел?

— Что вы, — протянул Джейкоб, растягивая удовольствие, как пар над чашкой. — Мне даже любопытно! Майя так нечасто рассказывает о своем детстве, а она крайне важный сотрудник. Может, вы поведаете?

Я закатила глаза. О, только не это!

— Она была чудесной девочкой, — расплылся в улыбке Гарднер. — Непослушной, правда, Гарри с ней маялся. То с деревьев ее снимал, то с соседскими мальчишками разбирался, когда она им носы разбивала, как пацан, а потом сидела на заборе, гордая.

Я метнула на Джейкоба взгляд, он уже едва заметно усмехался. Прекрасно! Демон, знающий, что ты карабкалась на липу в одних трусах и выбила Тодду Нельсону два молочных зуба, это то, чего мне отчаянно не хватало в жизни!

— А как поживает Ширли? — перебила я нарочито громко. Детали моего детства нам тут совсем не нужны. — И тетя Джесс? Вам разве не нужно к ним домой поторопиться?

Дядя Билл осекся, тень прошла по лицу, будто кто-то выключил лампу.

— Вот почему я пришел, — выдохнул он. — Джесс умерла два года назад, все произошло слишком быстро. Я… даже не успел… Я не знал, что ты в городе, детка… Не знал, как с тобой связаться, чтобы сказать…

Он замолчал, у меня что-то глухо сжалось внутри. Тетя Джесс была мне как мать.

— А Ширли… — продолжил он, глядя в пол. — Через год после мамы, она упала с лестницы в колледже, повредила горло и голосовые связки. Врачи говорят, шансов почти нет, она… не может говорить ни слова, только глаза, только слезы.

Внутри все ухнуло, я не знала, зачем он пришел, но уже догадывалась. Дядя Билл был мне дорог когда-то, но если он пришел за этим…

Джейкоб все еще молчал, но пальцы на столе теперь лежали иначе. Четко, как в шахматной позиции перед решающим ходом.

— Мое желание, — сказал Гарднер, — чтобы она снова заговорила. И хоть немного, хоть чуть-чуть пусть ей станет хоть немного легче.

— В таком случае, — ровно отозвался Джейкоб. — Платой будет ваш голос навсегда. Ни одного больше слова, ни смеха, ни кашля, ни «доброе утро».

— Мне все равно. — Билл поднял руку, мягко, будто извиняясь. — Берите, что нужно, только пусть она заговорит.

Я смотрела на него, и горло сжалось. Он даже не подумал прочитать контракт, не попытался торговаться, ему было плевать на последствия. Он просто хотел, чтобы его дочь снова могла говорить, а Джейкоб не собирался забирать его душу? Остановить его? Попытаться вразумить? Но кем была я, чтобы вмешиваться?

— Мистер Гарднер, — сказал Джейкоб, — распишитесь здесь, только имя. Контракт сработает сразу.

Он взял ручку, пальцы дрожали. Перед подписью он посмотрел на меня:

— Майя… Жаль, что с Гарри так случилось. Он был хорошим человеком, несмотря ни на что. Ты держалась молодцом, нашла работу, справилась. Он бы гордился тобой! Знай, мы с Джесс всегда тобой гордились!

Он повернулся к Джейкобу и добавил, с искренней верой в голосе:

— Майя — чудесная девочка, пусть и немного крута на поворотах. Позаботьтесь о ней, мистер Киннер.

— Уж я позабочусь о ней, — ответил Джейкоб, тон был приторно сладким, но под сладостью голый лед.

Мой скелет отозвался отвращением, но дядя Билл не уловил. Он подписал и тут же замолчал, попытался что-то сказать, но не смог, слова захлебнулись в пустоте, приложил ладонь к горлу, а потом улыбнулся, как человек, который нашел выход. Он вышел без слов, но лицо светилось.

Мы остались в тишине. Я долго смотрела на дверь, словно ждала, что она снова откроется и все это окажется ошибкой, потом осторожно, будто прикасаюсь к ожогу, глянула на Джейкоба. Он уже смотрел на меня с той ленивой ухмылкой, будто сидел в первом ряду утреннего театра и я его любимая актриса, которая вот-вот забудет текст.

— Побитые мальчишки, ириски, деревья… — протянул он с нарочитой задумчивостью. — Признаться, многое объясняет! И стиль общения, и тягу к нападению.

— Не начинай, — буркнула я.

— Подраться хочешь? Как в детстве? — оживился он. — Можешь попробовать сбить меня с дерева, хотя теперь я, боюсь, не в твоей весовой категории.

— Драться с тобой — это как кидаться камнями в могильную плиту, — парировала я. — Бессмысленно и утомительно.

— А ты пробовала? — склонил голову он. — Или просто в детстве разговаривала с надгробиями, чтобы потренировать свою очаровательную социопатию?

Я закатила глаза. Он наслаждался каждой секундой, демон во всех смыслах!

— Он даже не прочитал контракт, — сказала я тихо.

— Люди редко читают то, во что верят, — отозвался он. — Или то, чего боятся, а иногда и то, что может их спасти от верной смерти. Это уже твоя категория, если что.

— Ты это запишешь в свой демонический сборник цитат? Или уже используешь в рекламе?

— Спасибо за идею, — холодно усмехнулся он. — Пущу на открытки! Черно-золотые, с лентами и подписью: «Ириски и контракты, сладко, пока не проглотишь».

Он прищурился, как будто прикидывал шрифт.

— Или на кружки под кофе, подпись: «Пей — и подписывай».

— Надеюсь, ты хотя бы не напечатаешь это на футболках для животных? — я вскинула бровь.

— Ты сейчас о себе? — он невинно склонил голову. — Подарить тебе такую? На спине напишем: «Я не стерва, я эксклюзивное издание!»

— Сожги себя, — посоветовала я спокойно. — Желательно в дизайнерском костюме, чтобы эффектно!

— Запишу, — кивнул он. — Новый контракт: «Сжечь себя ради эстетики», твоя подпись, моя бензопила.

Я глубоко выдохнула, чтобы не заорать или не засмеяться, или не швырнуть в него стул, хотя идея звучала все заманчивее.

— Если бы ты был человеком, — сказала я, глядя на него. — Я бы, может, подумала, что тебе хоть раз было жаль кого-то, но ты не человек, ты — чудовище!

Он медленно потянулся, расправляя плечи.

— Не волнуйся, — протянул он, поправляя манжет. — У меня есть ты, чтобы напоминать мне об этом постоянно, прямо в ухо. — Пауза. — Иногда даже ночью, когда ты бредишь.

Он посмотрел на меня с тем самым выражением, от которого хотелось закатить глаза до затылка.

— Кстати, «убери свои лапы, кожаный комод» неожиданно поэтичная фраза, не знал, что ты так боишься мебели.

Я скрестила руки на груди.

— Ты обещал позаботиться обо мне, — напомнила я. — По-моему, сарказм в комплект не входил!

— Ты права, — усмехнулся он. — Но забота понятие растяжимое.

Он встал, потянулся, прошелся вдоль стола, как будто читал лекцию.

— Для кого-то это цветы и кофе в постель.

Обернулся и бросил на меня взгляд.

— А для кого-то кандалы, строгие правила… и роскошная ванна после. Учитывая твои капризы, ты явно второй тип.

Он подмигнул.

— Учитывая твой характер, ты вообще не должен приближаться к живым, даже к растениям, — парировала я. — Они вянут!

Он подошел ближе, вышел на ту самую грань, где пространство для разговора становится территорией конфликта.

— Но ты уже поняла, — сказал он мягко. — Ты у меня в хороших руках, Майя. Очень… надежных и крепких!

— А еще липких, скользких и, вероятно, проклятых, — буркнула я. — Прекрасный слоган для Tinder!

Он усмехнулся, я в ответ сверлила его взглядом, бессмысленно, конечно, но упрямо, это ведь как раз про меня.

***

После приходили еще клиенты, человек пять или десять, наверное и все как один желали что-то для себя, ничего нового. Желания, подписи, души, как конвейер с глянцевым пакетом последствий.

А я сидела рядом, кивала, делала вид, что слушаю, но внутри все шумело. Слова клиентов расплывались, как пар над чашкой, оставленной остывать, я не могла сосредоточиться. Мысли снова и снова возвращались к дяде Биллу, к его голосу, который больше никогда не прозвучит, к его глазам, теплым, растерянным и старым, когда он смотрел на меня, будто видел все ту же девчонку со сбитыми коленками и грязью на щеке. Словно время с нами забыло сыграть честно.

Иногда любовь звучит громче, когда ты молчишь. Черт! Это даже красиво! Глупо, конечно, но красиво. Но я больше не та маленькая девчонка, и даже если бы захотела, не смогла бы ею стать. Слишком много равнодушия вокруг, слишком мало тех, кто помнит мое имя, не заглядывая в документы. Отца давно нет, я одна. Не трагично, просто факт. Вряд ли кто-то в этом мире стал бы делать что-то подобное для меня просто так, без условий. Что ж, у меня есть я как всегда, себя не предам!

— Очаровательно, — протянул Джейкоб откуда-то сбоку. — Выражение лица: «одинокая волчица и жестокий мир». Еще бы дождь за окном и Оскар за страдание твой.

Я вздрогнула не от страха, от досады, потому что забыла, что он все еще тут. Два метра, тысяча ехидных слов и ни одного шанса на уединение. Чертов демон! Идеальный зритель, всегда рядом, всегда смотрит и, к несчастью, всегда понимает.

— Одинокие волчицы тоже могут отгрызть руку, — огрызнулась я. — Или язык, особенно если он бесконечно мелет чушь!

Он вытянул ноги, закинул руки за голову, будто отдыхал где-нибудь на веранде ада.

— Ммм! Агрессия! Значит, попал в болевую точку, это радует.

— Если ты еще раз прокомментируешь мои мысли, я поставлю тебе мысленный блок, такой грубый, с занозами.

— Не переоценивай себя, Майя. Я не читаю мысли, просто хорош в арифметике и психологии.

Он наклонил голову набок, будто рассматривал милую зверушку.

— Ты смотришь на дверь так, будто оттуда вот-вот войдет кто-то, кто тебя спасет. Только… никто не входит. Увы! Кастинг на роль спасителя закрыт!

Я резко повернулась.

— Ты всегда такой редкостный засранец?! Или этот талант развивается со временем?

— Годы практики, — усмехнулся он. — Миллениумы, если быть точным. Некоторые выращивают кактусы, я выращиваю остроты, очень колючие, кстати.

Он поднялся, облокотился на край стола и наклонился ко мне неприятно близко. Взгляд у него был ленивый, но резал так, будто это лезвие, прикрытое вельветом.

— Кстати, ты так и не ответила Гарднеру.

— На что?

— Он сказал, что ты выросла красивой.

Я вскинула бровь.

— Ты сейчас ревнуешь к человеку, который пьет валерьянку вместо воды?

Он фыркнул, уголки губ дернулись.

— Я просто наблюдаю. Например, как у тебя каждый раз дергается уголок рта, когда кто-то говорит тебе что-то хорошее, почти как у кота, когда его гладят против шерсти.

Он сделал вид, что ставит галочку в воздухе.

— «Пункт номер двадцать два: мягкость вызывает системную ошибку». Ценно, потенциальная уязвимость.

— Ты ведешь на меня досье?

— Конечно! С примечаниями на полях. Мой фаворит: «Лает громко, кусает редко, но если укусит, отпечаток на всю жизнь».

Я отвернулась первой, чтобы не сказать чего-то, за что потом буду корчиться от ожога на контрактной метке. Считываешь мои реакции? Отлично! Вот тебе новая — игнор!