Месть - цена справедливости

Жду какого-то подвоха, резкого исчезновения, очередного удара, после которого Настя снова окажется разбитой.

Но ничего такого не происходит.

Она, наоборот, словно летает. Светится от счастья, улыбается без конца, ходит по дому с этим своим мечтательным видом, будто весь мир наконец-то встал на место.

Наверное, он всё же не оставляет надежды, что рано или поздно я сдамся, дам денег и помогу им решить его проблемы.

Другого объяснения его внезапной ответственности я пока не нахожу.

Родители же радуются, глядя на Настю. Особенно мама.

Она смотрит на неё так тепло, с таким облегчением, будто все наши страхи уже остались позади.

— Всё наладится, — шепчет она мне в очередной раз, когда я приезжаю к ним на обед. — Я уверена. Может, он и правда всё понял. Может, осознал.

Я больше не спорю с её выводами. И ничего не доказываю.

Не потому, что верю. Нет. Просто я устал.

В конце концов, ребёнок уже есть. Живот растёт. Настя счастлива. А дальше будем смотреть по обстоятельствам.

— Мам, давай больше не будем говорить про Настю и этого ублюдка, ладно? — прошу я, отодвигая тарелку. Как только речь снова заходит об этом ублюдке, аппетит исчезает сам собой. — Я за эти месяцы вымотался до предела. На работе завал, один заказ сменяет другой, всё без пауз и передышек. Я правда больше не хочу обсуждать этого человека. Он и так забрал слишком много сил.

Мама вздыхает. По её лицу вижу: не услышала. Или услышала, но всё равно не может остановиться.

— Я просто не понимаю, — тихо говорит она, глядя куда-то в сторону кухни, где возится Настя. — Неужели этот Саша действительно мог бы так просто отказаться от собственного ребёнка? Максим, ну разве нормальный человек способен так поступить с юной девушкой? Он же сам говорил, что у него тоже есть сестра. А если бы с ней так обошлись? Неужели ему было бы всё равно? Если бы она забеременела, а её бросили? Я уверена, он бы тоже за неё заступился. Тоже защищал бы.

Я молчу, хотя внутри всё снова неприятно сжимается. Не хочу об этом думать. Не хочу снова прокручивать в голове тот разговор, его наглую ухмылку, равнодушный голос, эту мерзкую уверенность в себе.

— Не очень в это верится, — наконец отвечаю я. — Она к нему переедет? — спрашиваю я, поднимая на маму взгляд. — Свадьба когда?

По сути, это единственное, что меня сейчас действительно интересует. Ведь рождение ребёнка не за горами.

— Не знаю, Максим. Настя говорит, что с животом замуж выходить не хочет. Она, как и любая другая, мечтает о белом платье, пышной свадьбе…

— Могли бы просто расписаться, а свадьбу сыграть после того, как придёт в форму.

— Я говорила, но Настя настаивает на торжестве после рождения ребёнка.

Всё это время моя сестра живёт то у него, то дома у родителей.

— Где ты живёшь? — не сдерживаясь спрашиваю её. — Ты то здесь, то там. Самой-то приятно болтаться туда-сюда?

— Не начинай, Макс. К Саше я перееду, когда рожу, — она счастлива. Я чувствую это по голосу в очередной болтовне по телефону.

— Вы с ним договорились об этом?

— Ну прямо так чтобы договориться не договорились, но это же логично!

— А куда вы к нему поедете?

— Сейчас он снимает однушку.

— А дальше?

— А дальше не знаю. Ребёнок родится, денег нужно будет больше. Снимать не получится. — Понимая будущую реальность, чувствую, как Настя сникает. Ну… если только ты не поможешь…

Молчу.

И она молчит. Ждёт.

Пусть ждёт. Я предупредил, что не буду спонсором их непонятной для меня жизни.

— Ну, как самый крайний вариант — у него трёшка в Марьино. Поедем туда, — заканчивает нехотя.

— Интересно, — сарказма скрыть не получается. — С роднёй его будете жить?

— Да, кажется, у него там мама и сестра ещё живёт.

— И ты хочешь сказать, что выдержишь жить с чужими женщинами на одной территории? — Теперь я искренне удивляюсь. — Настя, ты ли это? Ты же всегда считала, что тебе нужно личное пространство. Я же, как понимаю, вы будете жить втроём в одной комнате: ты, он и ребёнок?

— Я не думала про это.

В этом вся моя сестра. Сначала сказать что-то такое, от чего у любого взрослого человека волосы встанут дыбом, а потом обидеться, если ей задают уточняющие вопросы.

Как будто вопросы — это уже нападение. Как будто реальность сама по себе должна постесняться и подождать где-нибудь за дверью, пока Настя до неё морально дорастёт.

Но кроме этого, у моей сестры есть одно очень плохое качество: она привыкла, то за неё думают другие. Чаще всего я.

Через два дня мама написала, что у Насти начались схватки.

— Настя, мы встретим тебя, только напиши, когда, — набираю сестре.

— Нет, не надо. Не встречайте!

Вот сейчас я «завис».

— Почему? — спрашиваю, хотя уже чувствую: ответ мне не понравится.

— Саша не хочет видеть вас, — произносит она спокойно, даже не пытаясь смягчить.

Будто говорит о чём-то совершенно обычном. Будто это нормально — вычеркнуть нас одним предложением.

— Но мы тоже часть твоей семьи.

— Теперь он моя семья, — резко отвечает она. — А вам там быть совсем необязательно.

И всё. Меня будто ударяют под дых.

Сильно. Внезапно. Без предупреждения.

Я на несколько секунд теряю способность говорить. Просто стою с телефоном у уха и пытаюсь осознать услышанное.

Вот так, значит.

Мы были рядом всё это время. Терпели её слёзы, страхи, капризы, бесконечные разговоры.

Поддерживали, помогали, прикрывали, успокаивали.

Родители ночами не спали, мама переживала до дрожи, я сцеплял зубы и молчал, чтобы лишний раз её не ранить.

А теперь семья — он. Тот, кто появился, исчез, снова появился и теперь решает, кому можно быть рядом с ней, а кому нет.

— Так и есть, — слышу на заднем фоне голос ублюдка.

Я сразу узнаю этот тон. Самодовольный. Наглый. Такой, от которого пальцы сами сжимаются в кулак.

— Саша передаёт тебе привет! Он как раз сидит рядом и везёт меня в больницу, — В трубке раздаётся его мерзкий смешок, а следом слова «передай привет братишке!».

Я закрываю глаза и делаю вдох. Один. Второй.

Пытаюсь удержаться, потому что сейчас не время. Настя на последних сроках, ей нельзя нервничать. Но этот человек словно специально давит на самые больные места.

— Саша говорит, что встретит меня сам! Да, Сашенька? — продолжает сестра уже почти мечтательно.

— Конечно же, милая! — Здесь же отзывается он приторно-ласковым голосом. — А потом поедет к твоим родным отпраздновать. Ведь мы: я и твой брат скоро станем родственниками! Станем, Максим?

И снова этот смех. Грязный. Издевательский.

— Ублюдок, — срываюсь.

— Максим! — слышу возмущённый голос сестры. — Прекрати! Ох, живот опять прихватило, — вздыхает в трубку.

В этот момент я понимаю: говорить дальше бессмысленно. Любое моё слово сейчас будет использовано против меня.

Любая попытка объяснить — превратится в очередную ссору. А ей нельзя. Не сейчас.

Я молча опускаю телефон от уха и сбрасываю вызов, даже не попрощавшись.

Смотрю на потемневший экран и впервые за всё это время признаю: возможно, на выписку мне действительно ехать не стоит.

Если я приеду встречать вопреки её желанию в роддом, есть вероятность конфликта с этим недопапашей.

Настя мне этого не простит, будет переживать и, не дай Бог, у неё пропадёт молоко.

Она ведь так и не знает про наш конфликт в том кафе. Хорошо, что не сказал. Думаю, если бы узнала, разозлилась бы.

Но я всего лишь хотел ей добра, хотел защитить её.

Позже, через девять часов сестра написала мне, что я стал дядей, прислала фото маленького человечка и просила передать родителям, что они стали бабушкой и дедушкой.

Смотрю на фотографию малыша и у меня не укладывается в голове, что это ребёнок моей сестры.

Но мне придётся привыкать к переменам.

Не представляю, как она будет с ним жить, с его роднёй, по правилам новой семьи, где её желания вряд ли кто-то будет учитывать и спрашивать.

Как было в родительском доме, где: мама принеси-подай, Максим дай денег, папа отвези и привези туда-сюда, уже не будет.

Но, может, оно и к лучшему?

Эта мысль приходит не сразу. Сначала я злюсь. Потом обижаюсь.

Потом просто устаю — так сильно, что внутри будто выгорает всё лишнее.

Остаётся только пустота и какое-то глухое равнодушие, за которое мне даже стыдно.

Но я правда устал. Устал постоянно быть для Насти страховочной сеткой.

Устал подхватывать её каждый раз, когда она сама, не глядя, шагает в пропасть.

Устал объяснять очевидное, уговаривать, предупреждать, а потом всё равно разгребать последствия её решений.

Может, действительно пора ей встать на реальные рельсы этой жизни. Не на те, где всё за неё решают другие.

Не на те, где можно хлопнуть дверью, обидеться, спрятаться за чужую спину и ждать, что брат снова всё уладит.

Она стала матерью. Теперь у неё на руках ребёнок. Маленький человек, который зависит от неё полностью.

И, значит, ей пора взрослеть. По-настоящему. Без скидок на возраст, характер, беременность, нервы и эту вечную Настину бесшабашность, от которой у всех вокруг седели волосы.

Хватит. Я больше не хочу быть главным ответственным за её жизнь.

Ты сама выбрала, сестрёнка. Сама решила, что теперь твоя семья — это он.

Сама отодвинула нас в сторону, сама сказала, что нам там быть необязательно. Значит, в добрый путь.

Живи с этим мужчиной. Доверяй ему.

Пусть он встречает тебя из роддома, пусть он покупает подгузники, пусть он не спит ночами, пусть он держит тебя за руку, когда страшно. Пусть теперь он будет тем, к кому ты побежишь за помощью.

А я… я отойду.

Но не потому что разлюбил. Нет. Настю невозможно разлюбить. Она моя сестра, моя маленькая, глупая, упрямая девчонка, которую я помню ещё с косичками, разбитыми коленками и вечным «Максим, помоги».

Однако, любить — не значит каждый раз бросаться вперёд и закрывать её собой.

Иногда любить — это отпустить.

Два дня я держусь за эту мысль, как за спасательный круг.

Не звоню первым. Не пишу.

Только отвечаю коротко, когда она присылает фотографию малыша или пару слов о самочувствии.

Родителям передаю всё спокойно, без подробностей.

Мама, конечно, переживает, спрашивает, когда выписка, кто встречает, всё ли нормально. Я отвечаю уклончиво, потому что не хочу снова поднимать эту тему.

Выписка должна быть сегодня.

Я знаю это. Помню дату. Хотя делаю вид, что не жду.

С утра пытаюсь занять себя работой, но получается плохо.

Телефон лежит рядом, экраном вверх. Я то и дело бросаю на него взгляд, злюсь на себя и снова отворачиваюсь.

В голове мелькают картинки: Настя с букетом, счастливый Саша рядом, ребёнок в конверте, фотографии у роддома.

Он улыбается в камеру, обнимает её за плечи, играет роль идеального мужчины.

Всё, как она хотела.

Я убеждаю себя в этом, когда телефон вдруг начинает вибрировать. На экране — «Настя».

Отвечаю почти сразу:

— Да?

На том конце несколько секунд тишина. Потом я слышу её дыхание. Неровное, сбившееся. И голос... Такого я не слышал никогда.

— Максим…

— Настя? Что случилось?

Она шмыгает носом. Где-то рядом глухо хлопает дверь, слышны чужие голоса, шаги, какой-то детский плач на фоне. Или мне кажется, что детский.

Я уже не понимаю.

— Забери нас, — говорит она тихо.

Всего два слова. Но от них у меня холодеют пальцы.

— Что? — я поднимаюсь с места. — Где вы?

— Я с малышом в коридоре сижу… там, где выписывают, знаешь? — голос дрожит, она будто старается не расплакаться, но выходит плохо. — У центрального входа.

Я уже хватаю ключи со стола.

— Настя, объясни нормально. Что произошло? Где Саша?

Она молчит. Это молчание отвечает лучше любых слов.

— Настя, — повторяю жёстче, хотя внутри всё сжимается. — Где он?

— Просто приезжай, — выдыхает она…

Глава 8

Бросаю все дела и лечу до роддома.

Я нахожу сестру в коридоре перинатального центра.

Она стоит у окна, прижимая к груди малыша, завёрнутого в светло-голубой плед.

Вокруг суетятся медсёстры, кто-то разговаривает по телефону, из соседней палаты доносится плач ребёнка, но Настя словно не замечает ничего вокруг.

Она выглядит непривычно тихой. Бледной, измученной и какой-то отстранённой.

Мне кажется, будто после родов она похудела сразу килограммов на десять. Остались только острые плечи, впалые щёки и огромные глаза, в которых нет ни радости, ни облегчения.

— Привет, — говорю я, подходя ближе.

Она поднимает на меня глаза и едва заметно кивает. Ни улыбки, ни попытки обнять меня. Только усталый взгляд, который тут же скользит в сторону.

Я хочу спросить, что произошло. Хочу потребовать объяснений, узнать, где отец ребёнка и почему она выглядит так, будто не спала несколько месяцев. Но вижу малыша у неё на руках и понимаю, что сейчас не время устраивать допрос.

— Если хочешь, я могу его подержать.

Настя молча передаёт ребёнка мне. Я беру его осторожно, почти не дыша. Он кажется совсем крошечным, лёгким и беззащитным.

Малыш шевелится под пледом, морщит нос и снова затихает. Я смотрю на его лицо и чувствую, как внутри всё болезненно сжимается.

Обратно едем молча. Сестра сидит, отвернувшись к окну.

Я несколько раз открываю рот, чтобы заговорить, но не нахожу подходящих слов.

В салоне повисает тяжёлая тишина. Только двигатель гудит, да малыш время от времени тихо сопит в детском кресле.

— Как зовут моего племенника? — начинаю непринуждённый разговор.

— Никак, — безразлично отвечает сестра, даже не поворачивая головы в нашу сторону.

— Не понял... Ты ещё не выбрала имя? Сомневаешься в выборе? Сейчас в основном Даниилы, Иваны. А ещё модно всякие интересные имена из прошлого давать, например, Яромир, Ярополк, Добрыня.

Я пытаюсь говорить легко, почти шутливо, но сестра остаётся неподвижной. Её отражение в зеркале кажется совершенно чужим.

— Нет, не выбираю имя, Максим. Думала, его отец выберет имя.

— Почему не выбрал? — я уже не скрываю свои раздражения. Но как-то надо держаться.

— А нет у него отца. Он окончательно от него отказался.

Дежавю! Я уже это слышал.

— Максим, я вижу, как тебе хочется задать мне вопросы. Но ты не спрашивай меня ничего, хорошо?

Я снова иду у неё на поводу. Но теперь уже не из-за неё, а из-за ребёнка.

Он, я уверен, будет чувствовать наш напряжённый разговор, и это будет нервировать его.

Привожу её домой к удивлённым родителям, она отдаёт своего сына маме в руки и уходит в комнату.

— Что случилось? — поворачивается ко мне мама.

— Я ничего не знаю.

И всё-таки никак не получается быть равнодушным. Я уверен, что нужно поговорить.

Может быть, ей нужна какая-то помощь, может поддержка. Я должен знать.

Иду за сестрой.

— Настя, давай поговорим. Объясни, что случилось? Вы опять поссорились?

— Макс, мы не просто поссорились. Это конец. Но я снова прощу тебя — дай мне немного времени прийти в себя.

Всё, теперь окончательно ясно: спрашивать её больше бесполезно. Ответы я буду искать у него.

Вытащу из него правду любым способом. Добьюсь, заставлю признаться, расскажет всё — что произошло, почему так вышло и до какой черты они дошли.

Во мне всё кипит. Ненависть, злость, презрение жгут изнутри, разрывают на части. А поверх этого тяжёлым слоем ложатся усталость, тревога за будущее и ноющая боль за сестру.

Главное — найти его. Я не знаю, чем закончится наша встреча и что именно она мне даст, но одно знаю точно: я его найду.

Спустя неделю мама снова звонит. Голос у неё потухший, измученный. Она почти умоляет меня приехать и поговорить с сестрой.

— Что случилось? — захожу в родительский дом и практически на физическом уровне чувствую, как здесь тяжело находиться.

Аура этого дома изменилась. И к сожалению, не в лучшую сторону.

— Я не знаю, что с ней делать. Она замкнулась окончательно. Настя отказывается кормить ребёнка грудью, не носит его на руках. Перестала вставать к нему по ночам. Представляешь, когда он плачет, Настя предпочитает не вставать к нему, а просто отворачивается на другой бок и продолжает лежать, словно не слышит его. Как будто и нет его в комнате.

— Вот ведь выдержка!

— Не то слово! Мы с отцом так не можем. Говорю ей: он младенец, он маленький, беспомощный, разве можно оставаться равнодушной!

— А она что?

— Отвечает: поорёт и перестанет. Только это и повторяет постоянно. Максим, несколько раз к нам приходили соседи. Они спрашивали, почему такой неспокойный ребёнок. Сынок, — начинает рыдать мама, — помоги!

Помочь? Чем?

Я молодой мужик без опыта в общении с детьми могу им помочь?

Первое желание — объяснить ей, что от меня мало помощи. Но глядя на её уставший и растерянный вид, я не могу отказать маме в его просьбе.

— Хорошо. Я перееду к вам на несколько недель. Я помогу с Матвеем и постараюсь поддержать Настю. Мы распределим обязанности по уходу за ребёнком. По очереди будем вставать к нему по ночам.

— Спасибо, — утыкается мне в грудь мама и продолжает плакать.

Я осторожно обнимаю её, глажу по спине и чувствую, как под ладонью вздрагивают её плечи.

Мне тяжело видеть её такой — растерянной, измученной, почти сломленной.

Ещё совсем недавно она старалась держаться, делала вид, что всё под контролем, а теперь плачет у меня на груди, будто больше не может скрывать, насколько ей страшно.

Я хочу сказать, что всё наладится. Хочу пообещать, что мы обязательно найдём ответы, что Настя придёт в себя, а этот человек понесёт ответственность за то, что сделал. Но не произношу ни слова. Потому что сам не знаю, чем всё закончится.

Я не могу вернуть сестре прежнюю жизнь. Не могу заставить её говорить, не могу стереть из её памяти всё, что причинило ей боль. Не могу даже понять, что именно произошло. И от этого бессилия внутри становится ещё тяжелее.

— Мам, чаю нальёшь? — чтобы сделать пару важных звонков, отвлекаю её на другую работу.

— Конечно, сынок.

Мама медленно отстраняется, вытирает лицо ладонью и уходит на кухню.

Я жду, пока за ней закроется дверь, а затем захожу в гостиную и прикрываю её.

Мне нужно сделать несколько звонков, но я не хочу, чтобы мама слышала наш разговор. Она и так слишком много переживает.

Достаю телефон, нахожу нужный номер и нажимаю на вызов.

Друг отвечает не сразу. Пока идут гудки, я смотрю на закрытую дверь и сжимаю телефон в руке.

— Ты нашёл его? — начинаю наше общение с главного.

— Нет. Пока нет. Он как в воду канул. Нашли только квартиру, которую он снимал с какой-то девицей.

— Девицей? — переспрашиваю, понимая, что речь идёт о Насте.

— Да. Какая-то Анастасия.

— Это моя сестра… — Друг замирает. — Ищи дальше.

В следующие несколько недель мы живём почти как чужие люди. Настя находится в доме, но словно отсутствует.

Она просыпается, кормит Матвея, переодевает его, а затем снова уходит в себя. Все заботы о ребёнке она выполняет машинально, без единой эмоции.

Делает всё необходимое, но не смотрит на него с нежностью, не улыбается, не разговаривает с ним.

Иногда мне кажется, что она вообще не воспринимает Матвея как своего сына.

Будто он напоминает ей о человеке, который бросил её, и поэтому каждый его плач причиняет ей боль.

Я разрываюсь между работой и родительским домом и как можно чаще стараюсь не оставлять сестру одну.

Беру Матвея на руки, укачиваю, гуляю с ним, меняю подгузники и встаю ночью, когда он начинает плакать.

Мама тоже помогает, но я вижу, как быстро она устаёт. Ей приходится заботиться сразу о двух детях: о младенце и о собственной дочери, которая будто сама превратилась в беспомощного ребёнка.

А Настя всё больше закрывается. На вопросы отвечает односложно, почти не смотрит мне в глаза.

Если я спрашиваю, поела ли она, она пожимает плечами.

Если интересуюсь, спала ли ночью, просто отворачивается. Иногда она часами сидит у окна, глядя во двор, и не реагирует даже на плач Матвея.

Для меня эти недели превращаются в настоящий ад.

Я не выдерживаю её равнодушия по отношению к Матвею и предпринимаю очередную попытку поговорить с ней.

— Настя, не тебе одной тяжело. Я хочу тебе помочь. Прекрати закрываться от меня. Расскажешь, что случилось?

Сестра отрицательно крутит головой.

— Но так долго продолжаться не может! У тебя ребёнок, это не изменится, это надо принять и жить дальше. Если даже и не сложилось у вас с этим уродом, неужели тебе настолько наплевать на собственное дитё? А как же материнские чувства, Настя?

— Мне нечего тебе рассказать, Максим. Я знаю только одно: моя жизнь кончена, — вытирает слёзы.

— Прекрати! Она только начинается! Мало ли девушек в такой же ситуации было и будет. Ты не первая и не последняя.

— Мне так одиноко… — вытирает слёзы с глаз, а у меня сердце на разрыв.

— Ты не одна, у тебя есть мы.

Она кивает, делает вид, что соглашается, но я виду, что мои доводы остаются неуслышанными.

Глава 9

МЕСЯЦ СПУСТЯ

Настя стучится в мою комнату в тот момент, когда я, склонившись над ноутбуком, в третий раз перечитываю одно и то же письмо.

Смысл написанного ускользает. Цифры расплываются перед глазами, а от непрерывного гула мыслей начинает ломить виски. На экране мигает курсор, требуя ответа, которого у меня пока нет.

За то время, что я живу у родителей, выдохлись не только они, но и я сам.

Мне кроме помощи им ещё как-то нужно работать. Ведь на мне ответственность не только за себя самого, но за целую компанию.

Дверь приоткрывается, и в комнату заглядывает Настя. Она медлит, словно ещё не решила, действительно ли хочет начинать этот разговор.

— Максим, поговори со мной, — начинает она несмело.

Сестра садится на кровать и, как всегда, обнимает себя за коленки. Она с детства так делает, когда нервничает. Словно пытается стать меньше и незаметнее.

— О чём? — поднимаю на неё глаза и отвлекаюсь от работы.

— Я всё забывала спросить: ты встречался с… Сашей?

На несколько секунд в комнате становится совсем тихо. Даже шум работающего в коридоре телевизора будто отдаляется.

— Ты знаешь? — удивляюсь её осведомлённости.

— Знаю, братик. Знаю. Только не знаю — зачем?

Я откидываюсь на спинку стула. Подбираю слова, хотя ещё недавно был уверен, что без труда всё ей объясню.

— Всё просто. Мне хотелось понять, он любил тебя или нет и какие у него планы на вашу совместную жизнь.

— Узнал?

— Да. Будешь злиться из-за этого?

— Нет. Я тебя понимаю. Ты просто хотел меня защитить... — произносит Настя вслух, будто разговаривает сама с собой, а не со мной.

Мне не нравится её интонация. В ней нет благодарности и понимания.

Только попытка убедить себя, что моё вмешательство можно оправдать.

— У меня не получилось. Настя, давай обсудим, что произошло. Помоги мне понять тебя и его тоже. Он что-то сделал? Что-то сказал? Почему ты так закрылась? Что-то ведь произошло на выписке, я ведь чувствую. Скажи мне, — пользуясь моментом, что сестра открывается передо мной, быстро закрываю ноутбук и сажусь перед ней на корточки.

Я глажу её острые коленки и стараюсь говорить максимально ласково.

— Расскажи мне всё. Я постараюсь понять тебя.

— Не могу… Боюсь, что ты себя винить будешь…— говорит она шёпотом и смахивает слёзы с глаз.

— О чём ты? Я совершил ошибку? Где? Когда?

— Неважно. Я давно поняла: от меня только одни проблемы. — Она ненадолго замолкает и о чём-то думает. Смотрит в одну точку, практически не моргая. — Ладно… Думаю, так будет лучше для всех.

Чувствую, как она снова замыкается и закрывается от этого мира.

Уходит в ванную комнату и закрывается на замок.

— Насть, завтра я повезу тебя к психологу. Тебе нужна помощь специалиста, — стучусь к ней, но в ответ тишина.

От работы меня отвлекает Матвей. Он начинает плакать, и я, максимально сосредоточившись на нём, окончательно отвлекаюсь от работы.

Ладно, всё равно не получается ясно мыслить. Завтра наверстаю.

Вспоминая, что давно не звонил друзьям, набираю, чтобы задать им один и тот же вопрос:

— Ну что, нашли?

— Нет. Макс. Чуть не поймали его за шкирку, но он успел уйти. Приходил домой, капюшон на голове, очки чёрные, кепка. Оглядывался, торопился. Мне кажется, он понимает, что его пасут. И думаю, что не мы одни.

— Может тогда родственников потрясти. Вы же это умеете.

— Пробовали. Родственники молчат как партизаны. На слова «когда придёт снова» ответ один: «не знаем». Прессовать не хотелось бы. Там уставшая мать, да молодая сестра. Толку от них.