Месть - цена справедливости

Замираю. И хоть я где-то подспудно верил, что такое может случиться, я всё равно, как любой нормальный человек надеялся, что она не допустит этого.

В его разум не верил. А вот что она не совсем глупа — надеялся.

— Настя, мы же говорили тебе про это,— сам не понимаю, зачем теперь этот упрёк. — Это… Это рано.

— Ну восемнадцать — подходящий возраст для любви. Первой особенно,— говорит, улыбается и плачет одновременно.

— Беременность не только про любовь. Это про ответственность. — Изо всех сил стараюсь держать себя в спокойном состоянии. — И как отец малыша? Доволен?

— А слился он, братик, — равнодушно пожимает Настя плечами, продолжая смотреть в потолок.

Догадываюсь: смотреть мне в глаза не решается.

Настя утыкается в подушку и рыдает в голос. От этой картины теряюсь, не знаю, как вести себя.

У сестры слёзы в три ручья. Так она не рыдала ещё никогда.

— Настя, прекрати.

— Он… он бросил меня, — хлюпает носом. — Бросил!

— Иногда люди теряются от новостей, которых не ждут. Иногда впадают в шоковое состояние. И мужчины тоже! Они тоже люди! Это нормально! Но, потом мозги встают на своё место и налаживается то, что казалось не наладится, — сажусь с ней рядом и притягиваю к себе.

Мне нужно как-то её поддержать, и поэтому я говорю то, что она, вероятнее всего, хочет слышать.

Однако даже в этом разговоре в голове стучит набатом один и тот же вопрос: «что делать? Что делать? Что делать!».

— Ты так говоришь, словно хочешь, чтобы он вернулся, — она шокирована моим словам. — Вы же с самого начала не принимали его. Зачем теперь мне говоришь, что всё будет хорошо? Знаешь же, что не будет. Ты мне с самого начала говорил, что мы не пара, но я тебя не слушала. Что вдруг изменилось, Максим? Ты просто утешить меня хочешь, неужели ты думаешь, что я этого не понимаю? Всё понимаю! — Настя тараторит без умолку.

— Я просто надеюсь, что ошибся в нём.

— Нет, не ошибся.

От накатившего чувства безысходности, унижения и какого-то дикого, почти животного неверия в происходящее меня начинает трясти.

Я не могу стоять на месте. Воздуха будто не хватает, стены давят, комната становится тесной, чужой, невыносимой.

Я мечусь из угла в угол, как зверь, загнанный в клетку, не находя выхода ни в дверях, ни в окнах, ни в собственных мыслях.

Внутри всё кипит. Злость поднимается волной — горячей, слепой, неконтролируемой.

Она не даёт думать, не даёт говорить, не даёт дышать ровно.

В какой-то момент я уже не понимаю, что делаю. Просто резко разворачиваюсь и со всей силы бью кулаком в стену.

Глухой удар разносится по комнате. Потом ещё один.

Кожу с костяшек срывает почти сразу. Она лопается, но боли я не чувствую.

Совсем. Будто тело отключилось, будто оно больше не моё.

Вся боль собралась глубже — там, куда не дотянуться руками, где невозможно приложить лёд, забинтовать, залить перекисью. Душе больнее, чем телу. Несравнимо больнее.

— Максим, прекрати, прекрати, прекрати, — слышу я за спиной голос Насти.

Она подбегает ко мне и обхватывает меня руками со спины.

Прижимается щекой к моей спине, цепляется за меня так крепко, словно боится, что я сейчас окончательно сорвусь, разнесу комнату, себя, весь этот проклятый вечер.

— Не надо, слышишь? Не надо так… — шепчет она, и в её голосе дрожит страх.

Вспомнив о сестре, замираю.

Настя всё ещё держит меня. Её руки дрожат у меня на груди, пальцы судорожно сжимают ткань моей футболки. Она молчит, но я чувствую её страх каждой клеткой.

И от этого становится ещё хуже. Потому что я никогда так не вёл себя. Я никогда не был таким агрессивным.

— Прости… Ты пробовала с ним поговорить? — я же отчётливо понимаю ситуацию, но всё равно устраиваю ей дополнительный допрос. Словно даю себе надежду, что не владею полной информацией.

— Да. Но зачем ты снова об этом?

— Настя, я хочу знать всё. Но ты слишком малословна. Информацию даёшь дозированно, по крупицам. Мне нужно знать больше, чтобы понимать, как действовать дальше. Я не хочу наломать дров. Говори яснее, какие мысли у него в голове? Что ты собираешься делать? Что он собирается делать?

Наступает молчание.

Сестра садится на пол, обнимает себя за ноги и утыкается лицом в коленки.

На мои вопросы не отвечает.

Я тоже молчу. Мне тоже нужно время, чтобы прийти в себя.

Злюсь на себя. Это ведь я, по сути, виноват. Всё-таки недоглядел за ней.

Пытаюсь в душе оправдать себя, что Настя выросла и уже перестала быть под моей ответственностью, но всё равно ничего не получается.

Я же пытался говорить с ней на тему предохранения. Настя кивала тогда и со всем соглашалась, говорила, что всё знает.

Но почему тогда она не предохранялась!

А он? Он что, совсем идиот? Она же ему не нужна! Этого только слепой бы не заметил.

А я? Что мне сейчас делать? Вроде взрослый дядька, она маленькая, но я тоже не знаю, как себя вести.

Ей поддержка сейчас нужна, но я туплю, находясь в прострации, словно меня только что нокаутировали.

Словно не её, а меня обманули и бросили.

Глава 5

— Родители знают про беременность? — присаживаюсь рядом, обнимая за плечи и прижимая покрепче к себе. Пусть хоть в моём лице мелкая почувствует поддержку и пору.

— Нет. Я не могу им признаться, боюсь.

— Когда ты узнала про беременность? — Зачем я задаю эти вопросы? Что они дадут мне? Какой прок мне от этой информации?

— Неделю назад, но срок уже приличный. Кажется, я упустила время.

— Когда сказала ему, что он ответил?

Настя опять начинает плакать и вертеть головой в разные стороны, словно стряхивая мысли из своей головы, пытаясь выкинуть из памяти тот разговор со своим Сашенькой.

Слёзы катятся по её щекам почти беззвучно, но всё лицо искажается от боли, которую она больше не в силах удерживать внутри.

Она мотает головой из стороны в сторону — резко, беспомощно, будто пытается вытряхнуть из себя эти мысли, сбросить их, как что-то чужое и грязное.

Догадываюсь: она хочет силой вырвать из памяти тот разговор с этим ублюдком.

Стереть каждое его слово, которое застряло в неё душе занозой.

— Он сначала улыбался. Ехидно. Потом спросил точно ли ребёнок его. Мол, может, ты к кому-то ещё прыгала в кровать, а на меня повесить хочешь? — Настя словно пытается передразнить их разговор. — Максим, у меня кроме него не было никого. Я клянусь, — шепчет и дёргает меня за ворот футболки, словно от этого я буду лучше её слышать.

Ей не надо было клясться, я и так это понимаю. Девчонка ведь совсем.

Да и какое мне дело до этого? Это её жизнь и отношения, как я мог осуждать или не осуждать?

С одной стороны, кажется, что этот ублюдок, должен нести ответственность за этого ребёнка.

А с другой… Как? Жениться на ней?! Вот ещё счастье привалит в нашу семью!

Вот и получается: не знаешь, что и лучше.

— Максим, врач сказал, что срок уже почти три месяца и вариантов кроме как рожать — нет.

— Мы сходим к другим врачам. Ох, Настя, — я растираю сбитыми руками лицо и кровь размазывается по скулам.

— Прости меня. Я не знаю, как так вышло. Я перестала следить за своим циклом, не придавала значения этим вещам. У меня были раньше часто сбои, я не считала ничего. А он… Он говорил, что всё нормально будет…— она пытается снова объясниться, но что мне толку от её откровений сейчас?

Мне, наоборот, очень хочется, чтобы она замолчала! Слушать всё это тяжело.

На следующий день сажусь в машину и еду на консультацию к врачу. Я всё ещё хочу надеяться, что он сможет предложить мне варианты решения этой проблемы.

Сумбурно объясняю, что знаю сам и жду его вердикта.

Он несколько секунд хмурится, но затем, когда начинает говорить:

— Ситуация сложная… — а дальше он лишает меня всякой возможности верить в лучшее.

— Мам, — сажусь в машину и набираю родителям.

Настя, как всегда, как только возникает сложная ситуация — прячется за мою спину. И эта история не исключение.

Приезжаю к родным, рассказываю всё как есть и вижу, что они уже догадывались о происходящем.

Кажется, это не вызывает у них откровенный шок. Ну, либо они понимают, что это ничего не изменит.

Несколько дней подряд я езжу к родителям и пытаюсь убедить их, что я поддержу сестру. Но теперь мне кажется, что в доме что-то совершенно точно изменилось.

— Максим, они, видимо, помирились, — звонит мне мама сегодня утром и тихо говорит в трубку.

— С чего ты так решила? — замираю в удивлении.

— Настя, кажется, передумала страдать. Она неожиданно стала улыбаться, наглаживать живот, и… и зачем-то снимает себя на видео. Телефон не выпускает у неё из рук, словно он к ней прирос.

Этим же вечером приезжаю в родительский дом и снова пытаюсь понять, что происходит.

— Вы помирились? — Она не отвечает, но по опущенным в пол глазам понимаю, что да. — Настя! Что ты опять скрываешь?

— Максим, я не хотела говорить, но дело в том, что Саша, он… мы… снова вместе. Ты был прав! Он ошибся тогда!

Теперь мне становится понятно изменение в её поведении. И я, признаться откровенно, не знаю радоваться или грустить.

С одной стороны, конечно, я рад за сестру. Но с другой — эти странные качели в их отношениях мне не совсем понятны.

Если он относится к ней серьёзно, вряд ли он желает расстраивать её. А если несерьёзно, зачем тогда даёт пустые надежды.

— Он придёт поговорить с родителями? Или со мной?

— Зачем? О чём?

— Об этом, — киваю на её пока ещё плоский живот. — Ты для него живот на видео снимаешь?

— Он отец. Хочу, чтобы мы запомнили моменты, как растёт наш сын.

Настя словно снова ожила.

Ещё недавно в ней было столько боли, растерянности и надлома, что мне казалось — она уже никогда не станет прежней. Но постепенно всё начало меняться.

Сначала едва заметно: она чаще улыбалась, дольше задерживалась у зеркала, снова стала напевать что-то себе под нос, перебирая детские вещи.

Потом будто совсем расправила крылья.

Она опять порхала по квартире, лёгкая, сияющая, почти невесомая, как бабочка.

Она вдохновенно готовилась к родам: выбирала пелёнки, раскладывала крошечные распашонки, спорила сама с собой, какие ползунки удобнее, читала статьи, составляла списки, пересматривала сумку в роддом по несколько раз.

Я смотрел на неё и пытался убедить себя, что я должен радоваться за сестру.

Но как бы я ни уговаривал себя, что так должно быть, я всё равно его ненавидел.

Тихо, глубоко, по-мужски зло.

Конечно, я стиснул зубы и засунул свою ненависть куда подальше, но давалось мне это очень тяжело.

Пару месяцев мы прожили спокойно. Я даже начал привыкать к этому спокойствию.

Осторожно, недоверчиво, но начал.

Даже позволил себе думать, что, может быть, худшее осталось позади.

Но эта жизнь продлилась недолго, и всё снова сорвалось.

Не просто пошатнулось, не дало трещину — а полетело вниз, в ту самую бездну, откуда мы только начали выбираться.

Будто кто-то одним движением выбил опору из-под ног. Вчера ещё были разговоры о коляске, роддоме и имени ребёнка, а сегодня снова слёзы, страх, сдавленный голос Насти и это мерзкое ощущение, что круг замкнулся.

Только на этот раз падение было ещё страшнее.

— Максим, — вижу, что сестра чем-то обеспокоена.

— Говори, — чувствую, ничего хорошего не ждёт меня в этом разговоре.

— У Саши проблемы.

— И что? Тебе выпала честь их решать? — язвлю сам, не зная, зачем.

— Ему деньги нужны. Максим, у него какие-то большие неприятности. Он задолжал каким-то бандитам.

— И что? — дальше задаю тот же глупый вопрос.

— Максим, я всё понимаю, ты его ненавидишь, но… Ему надо помочь. Я просто боюсь, что с ним что-нибудь случится. Как Саша объяснил, там… там страшные люди. Они его убьют! А я не хочу его потерять! Хочу быть с ним, хочу, чтобы ребёнок носил его фамилию, он же отец. Макс, ну у тебя же много денег. Дай мне! Я потом когда-нибудь с тобой рассчитаюсь. Мы вместе с ним рассчитаемся! — Настя начинает плакать, и, кажется, всё в моей голове складывается в нужную логическую цепочку.

— А если не будет денег, то что? Он откажется от тебя и от ребёнка? — не сдерживаюсь в своём вопросе, на который, как мне кажется, знаю ответ.

— Хочется верить, что нет, — шепчет, сама не желая верить в это.

— Давай его номер телефона.

— Зачем? — пугается.

— Я хочу сам с ним поговорить. Сколько денег ему надо и обсудить кое-какие другие вопросы.

— Но я и так знаю, сколько ему нужно. Он мне сказал. Ему нужно два миллиона.

— Сколько?! — окончательно взрываюсь. — Настя, ты с ума сошла? Почему я должен давать ему такие деньги?

— Значит, не дашь?

— Нет! — обрубаю.

Она больше ничего не говорит. Просто разворачивается и уходит.

И, что странно, даже без привычной вспышки, без крика, истерики, которую я уже почти ожидал.

Именно это спокойствие пугает сильнее всего. В нём нет облегчения, нет принятия — только какая-то усталая пустота.

Я остаюсь один и ещё долго стою на месте, не зная, куда себя деть. В голове крутится один и тот же вопрос: что мне делать и как поступить правильно?

Помочь ему? Вмешаться? Отойти в сторону? Сделать вид, что это не моё дело?

Но как не моё, если речь о Насте и её счастье?

Я ведь всё понимаю. Не просто догадываюсь — чувствую кожей: она ему не нужна по-настоящему.

Не так, как должна быть нужна женщина, которая ждёт от него ребёнка. Не так, как нужна любимая.

Он смотрит на неё не как на человека, а как на возможность. Как на удобный проход к деньгам, к выгоде, к каким-то своим расчётам.

Теперь в моей голове всё встаёт на свои места: он ведь вернулся не потому, что осознал. Не потому, что любит. Не потому, что понял, какую боль причинил.

Он вернулся, потому что понял: через её любовь можно получить хорошие барыши.

И самое мерзкое в этом то, что я оказываюсь связан по рукам.

Если я откажу, если не дам ему того, на что он рассчитывает, он бросит её.

Просто уйдёт. Снова сольётся, исчезнет, снова оставит одну.

И она опять будет страдать. Опять будет плакать ночами, смотреть в одну точку, винить себя, искать в себе причину его подлости.

А если соглашусь — получится, что сам оплачиваю его мерзость. Сам кормлю его расчёт. Сам становлюсь частью этой грязной игры.

Кажется, этот урод снова загнал нас в тупик…

Глава 6

Зайдя в кафе, останавливаюсь у стойки бара, пытаясь отыскать среди людей этого урода.

Ублюдок. Урод. Скот. Недочеловек. Я называю его теперь его только такими словами.

Не при Насте, конечно, но в мыслях только так. Иного обозначения в голове к этому человеку больше не признаю.

Место для встречи выбрал он. Под стать себе, полагаю.

Здесь шумно, воняет сигаретами и алкоголем.

Мне всегда казалось, что в подобных заведениях люди прячут от самих себя всё самое жалкое. Слабость. Одиночество. Непринятые решения. Глупые ошибки.

Чужие тела, чужие запахи, липкие столы, пьяные взгляды — всё это вызывает во мне отвращение.

Я не переношу такие заведения, но соглашаюсь на эту встречу. Мне уже всё равно где с ним встретиться, лишь бы решить вопрос его отношения к Насте раз и навсегда.

Правда, пока не знаю, какие вопросы я хочу ему задать, чтобы понять это. Но мне всё равно нужен этот разговор.

Мне хочется понять, почему он не включил мозги и не предохранялся. Ладно, она дурочка безмозглая, но он же старше!

Почему не предпринял никаких попыток не допустить этой ситуации?

В углу возле окна замечаю этого человека. Вальяжно раскинувшись на стуле, он сидит и смотрит в окно.

Замечая меня, с ухмылкой улыбается и кивает.

Он спокоен. Нет, не так. Он демонстративно спокоен. Будто всё происходящее — игра, в которой он заранее назначил себя победителем.

— Привет, — смотрит также нагло, как тогда, у родителей.

Меня трясёт, но стараюсь держать себя в руках. Однако чувствую, что долго не выдержу.

— Привет. Поговорим? — нам не нужны церемонии. Мы друг друга не переносим, и это чувствуется за версту.

— Поговорим, чего же не поговорить-то? — разваливается на стуле, будто ощущает себя хозяином положения.

Пусть потешится. В этом положении долго я ему находиться не позволю.

Я медленно сажусь напротив. Не потому, что принимаю его приглашение, а потому что разговор действительно нужен.

Мне нужно услышать всё своими ушами.

Мне нужно понять, с кем именно Настя связала свою жизнь.

С мужчиной, который хотя бы способен осознать последствия и взять на себя ответственность, или с самовлюблённой мразью, которой на всё наплевать.

— Скажи мне, только честно, ты знал, сколько ей лет? — спрашиваю я, наклоняясь чуть ближе. — Не ври только.

— Ну, допустим, знал. Восемнадцать уже есть? Есть! Тогда какие вопросы.

— Но ты же старше! Зачем ты сделал ей ребёнка? — спрашиваю я резко.

Он впервые отводит взгляд. Не от стыда. Нет. Скорее от скуки.

Смотрит куда-то в сторону, на проходящую официантку, на бутылки за стойкой, на отражение света в стекле.

Потом снова переводит глаза на меня.

— Случайно вышло, — признаётся, но ни капли сожаления в его голосе я не чувствую. — Не люблю резинки.

— Разговаривай нормально, без одолжения. И прошу без подробностей, — еле держу себя в руках, цедя сквозь зубы.

— А я с тобой и так нормально разговариваю. Не захотел бы, не разговаривал вообще, — рычит в ответ.

Я смотрю на него и понимаю, что он действительно так считает. Что сам факт его присутствия здесь — уже, по его мнению, великое одолжение.

Он пришёл. Сел. Разрешил задавать вопросы. Значит, все должны быть благодарны.

От этой уверенности меня почти выворачивает.

— Ты любишь её?

Он слегка щурится.

— Что? — вроде как даже удивляется.

— Ты слышал мой вопрос. Ты любишь её или ты вернулся только потому, что понимаешь возможность за счёт её любви решить свои денежные вопросы?

— Это похоже на допрос, — хмыкает и кивком подзывает к себе официантку.

Девушка замечает его жест и подходит почти сразу. Молодая, уставшая, с натянутой улыбкой.

Она смотрит то на него, то на меня и, кажется, мгновенно понимает, что столик лучше обслужить быстро и исчезнуть.

— Это попытка понять, что ждёт мою сестру впереди.

— Не твоя забота.

— Моя. Я её старший брат, и буду защищать её. Запомни это раз и навсегда. У тебя же самого сестра есть! А если бы с ней так поступили?

Он ничего не отвечает. Я вижу, что это сравнение не шибко трогает его душу.

Хотя теперь, глядя мне в глаза, я вообще не понимаю — умеет ли он чувствовать, переживать, беспокоиться.

— Не трогай мою сестру, — неожиданно отвечает мне. — Тебя это не касается.

— Тогда расскажи о моей. Какие у тебя планы насчёт ваших отношений?

— Деньги достанет, женюсь, — равнодушно бросает мне в лицо. Поразительно, но он даже этого не стесняется.

Официантка подходит, приносит ему пиво, и этот урод без смущения хлопает ей по заду.

— То есть, если денег не будет, она будет растить ребёнка одна? — я знаю ответ, но хочу услышать и от него. Так надёжнее. Уйдут последние иллюзии.

Но он не отвечает. Молчит и улыбается.

Смотрю на него и пытаюсь понять, что Настя вообще в нём увидела. Во внешности — ничего примечательного. Самое обычное лицо, каких тысячи.

Его одежда самая простая: затёртая футболка, поношенные джинсы, на запястье серебряная цепочка, на коже несколько татуировок.

Да, он высокий. Худощавый, подтянутый, стройный. На такого, может, и можно обернуться. Но влюбиться?

А ум? Воспитание? Принципы? Неужели для Насти всё это оказалось неважным?

Наверное, дело не во внешности. Скорее, в его манере держаться.

Самоуверенный, наглый, привыкший вести себя так, будто ему всё дозволено.

Девчонкам вроде моей сестры такие часто кажутся особенными. Им приятно, что на них смотрят парни старше. Льстит, что их замечают, выделяют, воспринимают не как детей.

Вот и Настя, видимо, попалась на это.

Думаю, сказались её неопытность, желание поскорее повзрослеть, стремление быть рядом с тем, кто старше, сильнее, увереннее.

С тем, кто не родственник, но почему-то кажется опорой.

Именно это и привело нас к тому, что мы имеем сейчас. Другого объяснения её чувствам я не нахожу.

Потому что для меня он всё равно остаётся мерзавцем. Настоящим. Без всяких оправданий.

— Отвечай! Я хочу знать твои намерения! — держусь из последних сил.

— Нет никаких планов. Сказал же, закроем вопрос по деньгам, так и быть, женюсь.

— То есть ты решил, что будешь доить меня как дойную корову, женившись на ней?

— У тебя денег много. Нет ничего зазорного, чтобы поделиться с родным человеком.

— Ты мне не родня и никогда ею не станешь.

— Плевать на меня. Сестре разве не поможешь? Как там… Семья, сплочённость, взаимопомощь, все дела! — я вижу, что его это всё веселит.

— Денег не будет.

Он, понимая, что ничего не выиграет теперь, перестаёт улыбаться.

— Нет денег, тогда пролёт по женитьбе.

Я и так на взводе, а теперь от его слов и условий, которые он ставит, у меня срывает «стоп-кран» и, не думая о последствиях, накидываюсь на него с кулаками.

Занимаясь спортом, я не был агрессивным. Тренер воспитывал меня в духе: бить только если нападают, а ты защищаешься.

Но сейчас я слетаю с катушек. Агрессия бьёт ключом, и я остервенело начинаю бить по его лицу.

Он падает, и я, воспользовавшись ситуацией, начинаю бить его ногами.

Этот ублюдок верещит как свинья, пытаясь закрывать своё мерзкое ненавистное лицо, но я только распаляюсь от этого ещё больше. Мне нравился этот звук.

Мне нравилось бить его по телу, лицу и причинять ему вред. Я словно мщу ему за сестру через эту боль.

Чувствую, как кто-то хватает за руки и оттаскивает меня от него. Тварь, мало я тебе врезал. Пытаюсь вырваться, но меня держат крепко.

Замечаю, что рожу разбил ему знатно. Хоть так!

Предполагаю, что и рёбра я успел ему переломать, потому что он держится то за один бок, то за другой и сильно стонет.

А я ликую в этот момент и получаю колоссальное удовольствие от своего поступка.

Пожалуй, впервые в жизни я так сильно бил человека.

— Тварь! — выкрикивает он, вперившись в меня злым взглядом. — Урод! Ты за это ещё ответишь! Думаешь, я так всё оставлю? Да ни за что! Ну и семейка у вас: малолетняя дешёвка и братец — ненормальный!

От его слов меня снова захлёстывает ярость. Я рвусь к нему, хочу ещё раз ударить, но меня удерживают слишком крепко. Быстро понимаю: добраться до него снова мне не дадут.

Он пытается изображать смелость, с трудом поднимается на ноги.

Его ведёт в сторону, он качается, пару секунд будто решает, устоит или нет, а потом снова опускается на пол и прожигает меня ненавидящим взглядом.

Проходит несколько минут. Я пытаюсь выровнять дыхание, он — окончательно прийти в себя.

И вдруг этот мерзавец резко поднимается. Быстро, почти рывком. В два шага сокращает расстояние между нами и останавливается вплотную.

Смотрит прямо мне в глаза. Уже без прежней истерики, без страха. Спокойно, почти холодно произносит:

— Обещаю, ты пожалеешь. Ты ещё не раз обо мне вспомнишь. Клянусь, я сделаю так, что ты меня не забудешь.

Глава 7

— Настя, давай поговорим, — я хочу рассказать, что встречался с этим уродом и подготовить её к тому, что он в ближайшее врем расстанется с ней.

— Ну, давай, — расплывается в улыбке.

Я вижу — моя сестра счастлива. И глядя на её цветущий вид, не знаю с чего начать.

— Я встречался с ним. Он… Он не любит тебя. Ты должна понять, что ему нужны только деньги.

— Ты не прав, — крутит отрицательно головой и настаивает на своём. — Он всё осознал!

— Не думаю, сестрёнка, — понимая, что сестра не верит мне, на меня накатывает жуткая апатия. Я словно с ветряными мельницами борюсь.

— Вот увидишь! Даже если я скажу ему, что денег нет, он всё равно будет со мной. Он любит меня и нашего ребёнка.

Когда сестра говорит мне эти слова, я понимаю, что мне ничего не остаётся, как отпустить ситуацию на самотёк.

Какой её аргумент мне ей привести? Как доказать, что этот ублюдок просто использует её?

В конце концов, чтобы он не сказал ей в прошлом, он всё равно для неё самый лучший. А я, наоборот, самый плохой.

Сестра не слышит меня, и мне надоела эта борьба. Приставить свою голову я ей не могу, и значит, Насте самой придётся пройти свой нелёгкий путь.

Проходят месяцы. Мелкая заметно меняется: набирает несколько килограммов, лицо становится мягче, круглее, щёки — чуть пухлее.

Первое время после моего разговора с ним я каждый день жду, что он всё-таки сорвётся и бросит её.