Лови меня нежно

Смотрю на потрескавшийся асфальт и думаю – если бы не эта чёртова остановка в медпункте, мы были уже далеко отсюда.

Ты гребанный идиот, Портер. Нет, хуже – ты тупой дегенерат, решивший сэкономить пару лишних часов.

Считал себя самым умным? Да ты сраный гений, возомнивший себя долбанным актером! Ведь спектакль на ресепшене был так необходим! Ты так хотел быть чёртовым профи, что вжился в роль с такой самоотдачей, что твоё собственное тело поверило в эту ложь.

Рука всё ещё помнит прикосновение к её талии, а тело свою собственную реакцию на неё. Помнит внезапный выброс адреналина и электрический разряд, без спроса прокатившийся по мышцам. Оно решило всё за меня.

Чёрт возьми…

Это было не желание, а инстинктивный, лишённый смысла отклик, вызванный близостью чужого теплого тела с чересчур манящими изгибами, которые хотелось ласкать.

Вот за это и хотелось врезать самому себе.

Потому что профессионалы так не делают.

Ладонь вновь обжигает воспоминанием о том, как её пальцы сжали мои, когда я держал её, пока врач делал свою работу. Как я мог позволить себе забыться и жалеть её?

Жалость – отвратительное чувство. Она не помогает решению задачи и не делает тебя лучше. Она только еще больше всё усложняет. Я не должен был её чувствовать. Не должен был прикасаться. Я должен был пригласить шерифа и оформить всё как положено, а вместо этого повёл себя как дурак.

Я стискиваю руль. «Шевроле» ровно катится по улице мимо закусочной, обещающей домашний пирог,и магазина, торгующего всем и ничем одновременно.

Бэмби сидит рядом, глядя в окно. Молчит. Но это молчание как воздух перед грозой. Наручники на её запястьях поблёскивают в закатном свете как напоминание о том, кто она и какие границы я перешёл. На фоне тихо работает моя любимая радиостанция с историческими подкастами, которые обычно помогают мне держать голову холодной. Но сейчас я совсем не слышу, о чем говорят ведущие. Я слишком занят тем, что мысленно возвращаюсь к одному и тому же вопросу.

Зачем?

Чтобы сэкономить время? Ложь.

Чтобы облегчить ей участь? Какая чушь.

Значит, причина была во мне. В моём внезапном, идиотском, непрофессиональном желании… не видеть её униженной на людях. Подарить ей хотя бы иллюзию достоинства в тех стенах. Сыграть в спасителя.

Именно этого она и ждёт – чтобы я дал слабину.

А я сижу и думаю, как чертовски приятно было чувствовать её пальцы в своих.

Бэмби что–то бормочет себе под нос, не отрывая взгляда от окна. Слов я не расслышал – уловил только резкую волну раздражения, от которой в салоне внезапно становится теснее. Вдаваться в подробности я не стал: в её состоянии злиться нормально. Боль, швы, наручники – мало кто после такого сохраняет доброжелательность.

Через пару секунд она коротко фыркает с тем самым сарказмом, который означает желание сказать вслух гораздо больше, чем можешь. Я и на это молчу. Реакции только подкармливают подобные вещи.

Радио продолжает бубнить.

– …в викторианской Англии правила этикета помогали поддерживать порядок и социальную иерархию…

Фраза глухо звучит где–то на краю сознания и тут же тонет в шуме дороги. Обычная историческая справка, но Бэмби раздражённо прыснула, вызвав во мне легкий укол недоумения. Что именно её так задело? Безобидный скучный подкаст?

– …особенно это касалось женщин, от которых ожидались сдержанность, скромность и полное доверие к мужчинам…

– Как мило, – сюсюкает Бэмби.

Игнорирую, но негодование внутри сгущается. Она будто нарочно пытается выбить меня из равновесия. Злится не на радио, я это чувствую, но понять, на что именно, не могу. Если она и дальше продолжит в том же духе, эти десять дней дороги до Нью–Йорка вполне могут превратиться в мой персональный ад.

– …женщина не имела права спорить с мужчиной и должна была принимать его решения…

– Переключи эту ерунду, – говорит она.

– Нет.

Идти у нее на поводу? Ну, нет, Бэмби. Ты и так на пассажирском, а не заднем сидении за решеткой. Моя уступчивость превзошла все мыслимые границы.

Она демонстративно закатывает глаза и цокает языком. Я сцепляю зубы. Радио издевательски продолжает:

– …женщина должна была вести себя скромно, избегать резких высказываний и помнить о своём месте…

– Ты, наверное, согласен, – бросает Бэиби, не глядя на меня.

Я молчу, чтобы не сказать лишнего.

– Конечно, согласен, – продолжает она. – Это же так удобно. Всегда можно рассказать женщине, что ей положено, а что нет. Экономит время и нервы.

Моё раздражение растёт. Я не разделяю этот викторианский бред. Никогда не разделял, но сейчас мне было бы куда проще, если бы она просто заткнулась. Желательно сама, но и кляп подошёл бы идеально.

– Должно быть, тебе нравится, – не унимается она. – Законно проявлять власть. Всё по правилам. Значок, бумажки, наручники… и никаких сомнений, никаких угрызений совести. Так надо! – косится на меня. – И ты, конечно, веришь в это.

Злость нарастает, начиная медленно клокотать.

– А что дальше? Просто сдашь меня и даже не задумаешься? Эй! А может она невиновна? А? Может её подставили, потому что она увидела то, чего видеть не должна была?

– Замолчи.

Но вместо нее продолжает радио:

– …мужчина обязан был нести ответственность за женщину, находящуюся под его опекой…

Сабрина резко и сухо смеётся.

– Ну да, – говорит она. – Ты же несёшь за меня ответственность.

Кивает на свои запястья.

– Наручники, конечно, исключительно ради моей безопасности.

Я стискиваю челюсти так, что начинает ныть в висках, но молчу. Она поднимает руки и машет наручниками у меня перед глазами, звякая.

– Вряд ли это входило в этикет викторианской эпохи, – добавляет она. – Это ты уже сам выдумал. Творческий подход.

– Наручники – правило, – говорю я жёстко. – Ты преступница, Бэмби.

– Правила? – усмехается она. – Узколобый солдафон. Всё по уставу, да?

– …физический контакт на публике допускался лишь в строго определённых формах… – добавляет масла в огонь радио.

– Кстати о контакте, – говорит она. – Там, на ресепшене всё точно соответствовало викторианским нормам?

Я бросаю на неё короткий взгляд и натыкаюсь на острую, вызывающую ухмылку. Становится противно. В первую очередь – от самого себя. Я хочу стереть тот момент из памяти. Вычеркнуть. Сделать вид, что его не было. И не только потому, что он неправильный. А потому, что где–то глубже, в той части меня, которая никогда не участвовала в принятии разумных решений, возникает другое желание – повторить.

Её злость, блеск в глазах, манящий рот, который не затыкается ни на секунду – всё это снова бьёт по нервам, вызывая вспышку чистого, инстинктивного импульса – заставить замолчать самым примитивным способом.

Поцелуем.

Мысль вспыхивает и тут же вызывает отвращение, потому что она означает только одно – потерю контроля. Я отворачиваюсь к дороге, сцепляю зубы сильнее и стараюсь держать себя в руках.

Бэмби молча ждёт, и когда ответа не следует, издаёт едкий, протяжный вздох, полный театрального разочарования.

– Жаль, – тянет она. – Ты, конечно, не всем нормам викторианского этикета следуешь. Хотя, судя по всему, тема контроля и подчинения тебе очень близка.

– …при этом искренность считалась высшей формой вежливости и уважения к собеседнику… – подхватывает радио, и его невозмутимый голос звучит теперь как прямая насмешка.

Бэмби нарочито громко хохочет, резко хлопая в ладоши.

– О, ну надо же! – восклицает она с фальшивым восторгом. – Вот оно где, твоё оправдание! Это была вежливость! Держать меня за руку, успокаивать… Боже, да ты просто джентльмен! Настоящий образец чёртовой вежливости! А я–то думала, ты просто ищейка. Оказывается, ты добряк.

Что–то внутри меня срывается с предохранителя, заставляя руку потянуться к панели и вдавить кнопку, переключающую радиостанции. Статичное шипение заполняет салон.

– Эй! – её протест вспыхивает мгновенно. – Мне вдруг стало интересно!

Её быстрые, цепкие пальцы возвращают подкаст. Я слежу за дорогой, не глядя на Бэмби, и тянусь к радио, но она отталкивает мою руку. Подавив раздраженное дыхание, я возвращаюсь к кнопке, хлопая её по пальцам, когда она снова пытается помешать. Бэмби ворчит что–то неразборчивое, морщась – я вижу это краем глаза. Бьёт меня по тыльной стороне ладони, снова переключаясь на викторианский этикет. Мой гнев всё же прорывается сдавленным горловым хрипом.

Надо просто заткнуть это чёртово радио.

Короткий удар по панели с кнопками, и ведущие наконец прекращают свой зудящий треп, погружая салон в тишину, в котором слышится только рокот мотора. Проклятый светофор загорается красным, вынуждая ударить по тормозам. Бэмби, взвизгнув, дернулась вперёд, едва не впечатываясь головой в приборную панель. Выпрямившись, пронзает меня взглядом, наполненным такой лютой ненавистью, что – я уверен – могла бы, убила. Я отвечаю тем же – очень уж она действует на нервы.

Её пухлые, подсохшие губы дрогнули. Она щурится и резко подаётся вперёд, нажимая на какую–то кнопку на приборной панели. Разблокировала дверь, чёрт её дери! Дергает за ручку, на долю секунды распахивая дверь и впуская в салон поток вечернего воздуха. Инстинктивно хватаю её за локоть и усаживаю обратно, с силой захлопывая дверь. Отстегнувшись, нависаю над ней, пригвождая взглядом к спинке сиденья и замирая. Она тоже не двигается. Только несколько раз испуганно моргает. Расстояния между нами почти не остаётся В салоне воцаряется оглушительная тишина, в которой слышно её сбившееся дыхание. Я чувствую его у себя на щеке. Оно тёплое, непозволительно притягательное. На мгновение теряю голову, глядя в тёмно–карие глаза, ставшие почти чёрными.

Я хочу её. Острое желание зарождается в паху и пронзает каждую клетку, но я не тороплюсь отстраняться. Даю нам обоим прочувствовать эту близость. Это неправильно, непрофессионально, но сейчас мне плевать. Медленно изучаю её лицо – бледная кожа кажется мягкой наощупь, ноздри нервно дрожат, втягивая воздух, тёмные, расширенные зрачки поглотили радужку, но в их глубине всё ещё тлеет тот самый вызов, теперь смешанный с животной осторожностью и отражением моего собственного желания.

Она выглядит не просто испуганной или злой. Она выглядит опасной, запретной и безумно соблазнительной. Именно такой, какой сейчас быть не должна. И мы оба это знаем.

– Слушай сюда, – я не повышаю голоса. – Следующие десять дней ты молчишь. Это первое.

Она собирается что–то сказать – я чувствую это ещё до того, как она открывает рот.

– Не перебивай. Это не обсуждается. Второе. Ты ничего не трогаешь. Музыку, подкасты или даже тишину выбираю я. Мне глубоко до лампочки, интересно тебе или нет.

Бэмби щурится, с отвращением кривя губы.

– Третье – никаких попыток бежать. Иначе – поверь мне – последствия тебе не понравятся.

От ее ядовитой усмешки сводит скулы, но я не отвожу взгляд и ни на миллиметр не отстраняюсь. Тянусь к её скованным наручниками запястьям.

– Это, – подхватываю пальцем цепь, – не из–за моей любви к контролю, а потому что ты преступница. Ты нарушила закон.

Я достаю ключ из кармана. Щёлк. Одно запястье свободно. Прежде чем она успевает понять, я перехватываю её руку и пристёгиваю браслет к ручке двери. Бэмби медленно переводит взгляд вниз, на свою руку и дёргает ею.

– Сукин сын… – сквозь зубы выдыхает, глядя на меня, но вызывает только снисходительную усмешку.

– И последнее – больше никаких провокаций. Делаешь то, что скажу. Говорю есть – ты ешь. Говорю спать – ты спишь. Открываешь рот, когда я тебе скажу.

– А в туалет мне тоже по твоему приказу ходить?

– Никакого сарказма. Всё понятно?

Она упрямо вздернула подбородок.

– Всё понятно?

Медленно, будто это причиняет физическую боль, она кивает.

– Умница, – говорю я, и мой взгляд сам собой падает на её губы. Мне вдруг дико, до боли хочется узнать, каковы они на вкус. – Нарушишь правила – и я перестану быть вежливым.

Желание сжать пальцы на её подбородке, стереть эту дерзость с губ поцелуем, коснуться её острого языка своим и показать, кто здесь главный, накатывает волной, раскаляя лёгкие. Я резко отстраняюсь, возвращаясь на своё место. Кладу руки на руль и вдавливаю педаль газа, трогаясь с места.

Контроль? Если я сделаю то, чего мне хочется, контроль пойдет к чёрту вместе с самообладанием.

Глава 8. Ночь №1

Глава 8

Ночь №1

Сабрина Ричардс

В мотель на границе Калифорнии и Невады мы прибыли глубоко за полночь, когда дорога стала окончательно растворяться в темноте, а редкие фары проезжающих мимо машин напоминали одиноких призраков. Дневная жара спала, оставив после себя легкий сухой аромат выжженной пустыни.

Я валюсь с ног от усталости, а затекшие мышцы изнывают от бесконечного сидения в тесном пространстве, поэтому с облегчением выдыхаю, стоит Портеру припарковаться. Это значит, мне не придется спать, скрючившись на пассажирском сидении. Хоть какая–то передышка. Хотя бы на пару часов.

Глухой стук захлопнувшейся двери номера за моей спиной звучит оповещением – бежать некуда. Но я так вымотана, что просто хочу вытянуться на кровати, ощутив под собой мягкий матрас.

Замерев у самого порога, оглядываюсь без особого энтузиазма. Номер оказывается неожиданно приличным. Не вау, конечно. Ему далеко даже до трех звезд, но и не тот клоповник, в котором я ночевала вчера. Здесь хотя бы чисто.

Две кровати стоят параллельно, аккуратно заправленные одинаковыми покрывалами бежевого цвета. Между ними узкая тумбочка с лампой, пережившей как минимум одну нервную поломку выключателя, судя по оплавленному проводу. У стены напротив простой деревянный стол, с придвинутым стулом. На привинченной к стене полке разместился пузатый телевизор, какой я видела только у своей бабули в далеком детстве.

Тяжело вздыхаю,и дёргающая боль отдает в плечо со свежими швами.

– Ого, – усмехаюсь я. – Без тараканов. Решил шикануть, Портер?

Но он, разумеется, молчит. Даже не смотрит в мою сторону, проходя вглубь номера. Оглядывается по сторонам, напряженно хмуря густые темные брови, будто ожидает, что из–под кровати сейчас выскочит вооруженный до зубов псих. Беглым взглядом обшаривает помещение, останавливаясь на окне со старой деревянной рамой. Подойдя ближе, проверяет затворный механизм. Судя по короткому кивку, тот Портера устраивает. Осмотрел углы. Искал, должно быть, потайные ходы или люк в Нарнию.

Делаю ещё пару шагов внутрь, чувствуя, как ноет рука под повязкой, и криво улыбаюсь.

– Две кровати, – замечаю я. – Как мило. Значит, викторианская мораль всё–таки победила.

Он бросает на меня короткий предупреждающий взгляд. Все–таки он слышит меня, и я его раздражаю. Почему–то это радует, и я отвечаю самой вежливой улыбкой из возможных. В рамках текущих обстоятельств, конечно.

В том, как он хмыкает, слышится такое высокомерное превосходство, что у меня внутри всё сжимается в один тугой узел. Его оценивающий взгляд скользит с меня на одну из кроватей – ту, что ближе к стене. На мою, как он уже без слов постановил.

– Серьёзно? – вырвалось у меня, стоило заметить, как придирчиво он изучает безобидный предмет интерьера. – Что, ты думаешь, я с ней сделаю? Разберу на части и сделаю из неё оружие?

Не произнеся ни слова, Портер шагнул ко мне, и прежде, чем я успела отреагировать, его твердые, неумолимые пальцы обхватили мой локоть. Не больно, но и не оставляя выбора. Одним плавным, непререкаемым движением потянул за собой и усадил на край кровати. Жест был настолько быстрым и уверенным, что я села на матрас больше от неожиданности. К горлу подступила бессильная ярость.

Его внимание привлекло железное изголовье. Он ухватился за него и рванул на себя изо всей силы. Я не смогла не заметить, как при этом тонкая ткань футболки обрисовала рельеф его спины, как напряглись мышцы у него на плечах, и как вздулись вены на предплечьях.

Я отворачиваюсь – нельзя, Сабрина, нельзя смотреть на него. Он не просто мужчина. Он тот, кто погубит тебя. Он здесь для этого.

Портер снова дёргает спинку кровати, потом ещё и ещё раз, пока болты не начинают жалобно скрипеть. Его действия выглядят настолько абсурдными, что я не выдерживаю и закатываю глаза.

– Очаровательно, – бормочу я. – Просто образец заботы о постояльцах.

Злость медленно разливается под кожей. Я молча смотрю, как Портер достаёт наручники и пристёгивает один браслет к моему запястью, а другой – к хромированной перекладине. Делает он это с показной аккуратностью, которая в тысячу раз унизительнее грубости.

Портер ещё раз обходит комнату, повторно осматривая все замки. Затем берет наши дорожные сумки и перекидывает через плечо, направляясь к чуть приоткрытой двери ванной. На мгновение задерживается, тяжело смотрит в мою сторону.

– Не делай глупостей, Бэмби, – предупреждает он со стальными нотками в голосе, а потом разворачивается и скрывается в ванной, аккуратно прикрывая за собой дверь.

Комната внезапно пустеет, будто я на всём свете вдруг осталась одна в полной давящей тишине. Сидя прикованной к кровати, я без надежды смотрю на входную дверь. Она так близко и одновременно так далеко, что хочется кричать от досады.

Из ванной доносится приглушенное шуршание и тихий стук ботинок, сброшенных на пол. Молния на сумке расстегивается. Босые ноги шлепают по голому кафелю. Воображение рисует Джека Портера, медленно стягивающего футболку и лениво отбрасывающего её в сторону, его дерзкую улыбку из кафе и мягкое прикосновение руки к моей.

Я зажмуриваюсь так, что сводит веки.

Что ты делаешь, Сабрина Ричардс?

Нелепое, постыдное, неловкое и безрассудное желание горячей, щекочущей волной растекается внутри, перехватывая дыхание. Как там, в машине, когда я чуть не сбежала. Уму непостижимо! Я его пленница, прикованная к кровати, сижу здесь и жадно ловлю каждое движение, пока он раздевается. Унизительно до дрожи. Но лицо горит. Сердце в груди сладко ноет.

Успокойся, Ричадрс, у тебя слишком давно не было мужчины. Дело в этом.

Звук повернувшегося вентиля и шум воды из душа, подстегнул разыгравшуюся фантазию. Вода тонкими струйками стекает по обнажённой груди грёбанного Джека Портера у меня в голове, ползёт вниз по рельефному торсу, и мне приходится закусить губу, чтобы ощущение боли заглушило этот предательский, сладкий жар внизу живота.

Я ненавижу себя в эту секунду. Ненавижу его. Ненавижу свою слабость больше, чем наручники.

Великолепно, Сабрина. Для полного счастья тебе не хватает только стокгольмского синдрома. Дура!

Тяну руку. Цепь издевательски звякает. Дышу нарочито медленно и глубоко, с каждым выдохом пытаясь вытолкнуть из головы навязчивые образы и вернуть контроль хотя бы над собственными мыслями.

Чёрта с два.

Шум воды за стеной превращается в назойливый фон. Он ползёт в уши, заполняет пространство, вытесняя пустоту. Каждый всплеск кажется чересчур интимным. Я будто подглядываю в замочную скважину.

Сжимаю кулаки так, что браслет наручников впивается в кость. Отчетливая, тупая боль возвращает в реальность, напоминая, где я, кто я – прикованный зверёк. И кто он – тот, кто держит поводок.

Проходит минута. Может, две. Может, десять – время в этом номере ведёт себя странно. Я моргаю и понимаю, что замерла, вцепившись в край матраса, и замерла–то не от страха, а… от ожидания. Я жду, когда он выйдет. Жду продолжения этого нелепого, унизительного спектакля.

И когда вода внезапно умолкает, в животе проваливается горячая лава. Комната вновь погружается в тишину, струной натянутую перед тем, как лопнуть. Поднимаю голову и вижу, как дверь ванной плавно распахнулась, впуская в комнату аромат мужского геля для душа. Портер вышел в одном полотенце, небрежно обмотанном вокруг узких бёдер. Капли воды поблескивают на смуглой коже в тусклом теплом свете. Он оказался таким, каким я его и представляла – сухим и подтянутым, с узловатым мышцами и кубиками пресса. Волосы, тёмные и мокрые, беспорядочно спадают на лоб и виски. Эта небрежность делает его ещё притягательнее.

Сосредоточенный взгляд каре–зелёных глаз нашёл меня в полумраке комнаты. На секунду всё останавливается. Воздух в номере сгущается. Я сама не замечаю, как сглатываю, борясь с желанием скользнуть взглядом вниз по мокрой коже до линии полотенца. Стыд в висках отбивает неистовую дробь.

Я не выдерживаю первой и отворачиваюсь, делая вид, что Портер не произвел на меня впечатления, но выдаёт прилившая к щекам кровь. Он цедит ругательства сквозь зубы и захлопывает дверь, оставляя меня сидеть, уставившись на свои пальцы. Только потом вдруг до меня доходит, что всё это время я и не дышала нормально.

Портер появляется через несколько минут одетый в свежую футболку и джинсы, но с босыми ногами и с все так же взъерошенной копной волос. Заставляю себя глубоко вдохнуть и выпрямить спину, вскинув подбородок.

Больше никаких фантазий – правило номер один для выживания рядом с Джеком Портером.

– Как рука? – безразлично спрашивает он.

В ответ пожимаю плечами, но сразу жалею об этом.

– Нормально, – вру.

Рана безжалостно пульсирует, но я скорее откушу себе язык, чем снова покажусь ему слабой.

Портер щурится, сканируя взглядом моё лицо.

– Подумай хорошенько.

– Я же сказала – нормально.

– Отлично, – кивает он. – Хотел предложить обезболивающее, но раз всё нормально – окей.

Вот же бессовестный, чёртов…

Собираюсь отпустить ядовитый комментарий в адрес Портера, но вдруг обнаруживаю его рядом и отшатываюсь. Резко проворачивает ключ в наручнике, освобождая моё запястье. Я автоматически растираю кожу, но Портер не даёт мне опомниться – снова хватает под локоть.

– Идём, – тянет меня за собой. – Приведи себя в порядок. И без глупостей.

– Конечно, я ведь специализируюсь на глупостях!

– Не стану спорить.

– Не обязательно меня все время таскать за собой. Я не тряпичная кукла и прекрасно могу ходить сама, – спорю, но иду за ним без сопротивления.

– Правило номер один, Бэмби. Молчание.

– Засунь свои правила себе…

Джек не дает договорить, закрывая дверь перед моим носом. Я остаюсь одна. Слишком тесная ванная не дает спрятаться от собственных мыслей. Теплый воздух пропитан паром и чужим запахом. Его запахом. Чистым, резким, с едва уловимой горько–древесной нотой геля для душа, который он только что использовал.

Меня передёргивает.

Первой вспыхивает острая, спасительная злость. Делаю шаг к раковине, хватаюсь за край и глубоко вдыхаю, с ужасом понимая, что это ошибка – аромат Джека Портера всё ещё тут. Он льнёт к коже, забивается в поры, окутывая голову пьянящей дымкой. То, что я так старательно пыталась побороть пару минут назад, медленно и настойчиво возвращается.

Нет–нет–нет.

Я поднимаю взгляд на зеркало и на секунду не узнаю женщину, которая смотрит на меня в отражении. Эти искорки в глазах не мои. Раскрасневшиеся щёки и неровное дыхание… Это не я! Я никогда не теряла самообладания из–за мужчины, не позволяла инстинктами взять верх. Никогда не думала, что такое вообще возможно!

Что со мной?

Я грубо срываю с себя одежду, бросаю на пол. Нужен холодный… нет, ледяной душ. Срочно остудить разгоряченную кожу, пока не наделала глупостей. Выкручиваю до предела вентиль и чуть не вскрикиваю, когда струи обрушиваются на меня обжигающим холодом. Резко вдыхаю, но навязчивые мысли не дают покоя.

Всего несколько минут назад он стоял здесь. Полностью обнаженный.

Я зажмуриваюсь, но это не помогает. Воображение услужливо дорисовывает детали: пар, вода, стекающая по спине. И от этого становится только хуже. Намного.

Чёрт.

Я стискиваю зубы и делаю то, что обычно для меня немыслимо – тороплюсь. Моюсь быстро, избегая лишних прикосновений к своему собственному телу, позорно капитулировавшему.

К дьяволу чистоплотность! Да здравствует здравый смысл!

Я должна держаться как можно дальше от всего, что связано с Джеком Портером.

Наконец перекрываю воду и хватаю полотенце. Сердце колотится слишком быстро, никак не желая успокаиваться. Медленно выдыхаю, промакивая кожу мягкой махровой тканью, и понимаю, что больше всего сейчас злюсь на себя.

Прекрати думать о нём, Ричардс!

Стоит увидеть, что мне оставил Портер, чтобы переодеться, из груди вырывается полный обречённости стон. Любимая пижамка с милым медвежонком Тедди на груди и шортами в горох. Только есть одна малюсенькая проблемка – она обтягивает как вторая кожа и не оставляет простора для воображения. Он точно надо мной издевается! Если бы у меня был хоть какой–то выбор, я бы без раздумий натянула спортивные штаны и огромную, растянутую футболку, в которой можно спрятаться целиком.