Лови меня нежно

– Эй, – говорю я, не отрывая взгляда от дороги. – Когда приедем… постарайся не усложнять.

Она фыркает.

– Если заявимся в травмпункт как есть, зависнем там до вечера, а мы и так уже пропустили обед.

Она продолжает смотреть в окно.

– Есть вариант получше, – продолжаю я. – Соврать. Тогда тебя быстро зашьют, и мы сразу уедем.

И снова в ответ молчание.

– Между прочим, это выгодно не только мне. Если всё пройдёт спокойно, никто не узнает о твоих... небольших проблемах с законом.

Вот теперь она наконец поворачивает голову и смотрит с недоверием. Я лишь пожимаю плечами.

– Всё довольно просто, Бэмби, – говорю я. – На полчаса нам придётся сыграть счастливую парочку.

Бэмби едва заметно сжимает челюсть. Ещё секунда, и она наверняка пошлёт меня куда подальше, но пока всего лишь сверлит обалдевшим взглядом.

Конечно, она мне не верит.

После того представления в кафе было бы странно ждать чего-то другого.

Это была моя слабость. Признаю. Но, чёрт возьми, меня тоже обманули! Вместо опасной добычи, о которой рассказывал Ламберт, мне подсунули какую-то глупую красотку. Заслужил же я хотя бы немного удовольствия от этой работы. Если уж охота оказалась такой разочаровывающей, пусть хотя бы финал будет интересным.

Мне нравилось смотреть на Бэмби, пока она ничего не подозревала. Ловить её взгляд и перебрасываться ничего не значащими фразами. Видеть, как с каждым словом она расслабляется всё сильнее, а потом...

Одним движением выбить почву у неё из-под ног.

Это короткое мгновение растерянности, когда человек ещё не успел осознать, что произошло, когда в глазах вспыхивают недоверие, страх и паника одновременно… Ради таких секунд некоторые и становятся охотниками.

Конечно, можно было сделать всё проще – подойти сзади и надеть наручники сразу. Это быстро, чисто и профессионально, но до невозможности скучно.

Она не глупая, совсем нет. Дважды на один и тот же крючок такие не попадаются, но сейчас она слишком загнана в угол, чтобы позволить себе выбирать. Когда вариантов не остаётся, гордость и недоверие становятся непозволительной роскошью. Я почти уверен, что она уже всё решила, просто пока не готова произнести это вслух.

– И ещё, – добавляю я, когда молчание начинает затягиваться. – Никакой полиции.

– Надо же. С чего вдруг такая забота?

– Забота здесь вообще ни при чём, Бэмби.

Срабатывает мгновенно. Её челюсти резко напрягаются. Похоже, именно сейчас она мысленно придумывает самый болезненный способ моей смерти.

– Только не начинай.

Она поворачивается ко мне всем корпусом. В глазах вспыхивает такое возмущение, что я едва сдерживаю улыбку.

Чёрт возьми, да! Мне это нравится. Нравится, как она бесится из-за ерунды.

– Ну? – спокойно спрашиваю я. – Что решила?

– Я ни за что не буду твоей девушкой!

– Отлично, – я равнодушно пожимаю плечами. – Тогда вызываем шерифа. Он оформит задержание, медики зашьют руку, а заодно вся больница узнает, что в их приёмном покое сегодня побывала особо опасная преступница.

– Я не опасная преступница!

– Да-да, – тяну я. – Невинный ангел, против которого ополчился весь мир.

– Но меня действительно подставили!

Я лишь качаю головой, не отрывая взгляда от дороги.

– Ох, Бэмби…

– Я серьёзно!

– Верю, что ты сама в это веришь.

– Потому что это правда!

– Может быть, – я пожимаю плечами. – Только знаешь, сколько раз я это слышал? «Мне подбросили наркотики». «Я защищался». «Это ошибка». «Меня подставили». Люди почему-то очень редко признаются, что сами всё испортили.

Она открывает рот, собираясь возразить, но я перебиваю:

– Это не моя работа, Бэмби. Я не выясняю, кто врёт, а кто нет. Кого сказали найти, того я и нахожу, а всё остальное уже чужая головная боль.

В машине снова повисает тишина, и я вздыхаю.

– У тебя два варианта: либо ты на полчаса притворишься моей девушкой, либо будешь сидеть у доктора в наручниках. Выбор за тобой.

Молча, Бэмби долго смотрит на меня. В её глазах смешались страх, злость, недоверие и такая уязвимость, что мне самому вдруг становится не по себе. Наконец она медленно отворачивается к окну.

– Ты омерзителен, – произносит она почти шёпотом.

Я лишь криво усмехаюсь.

Не спорю.

Вряд ли кто-нибудь назвал бы меня иначе.

Глава 6. Бойфренд

Глава 6

Бойфренд

Сабрина Ричардс

От больницы веет тем же унынием, что и от выжженной солнцем калифорнийской пустоши. Будто земля вокруг давно смирилась с собственной гибелью, а это здание осталось её последним упрямым вдохом. Низкая облупившаяся коробка с выцветшей вывеской и широкой трещиной, расползающейся от крыльца куда–то под фундамент.

Я возненавидела это место ещё на входе.

В нос тут же ударяет густой запах хлорки, настолько едкий, что на мгновение становится трудно дышать. После раскалённой улицы здешняя прохлада пробирает до мурашек. Белый свет флуоресцентных ламп безжалостно бьёт по глазам, заставляя щуриться.

Ненавижу эту вонь.

Ненавижу этот мертвенно–белый свет.

Ненавижу жару снаружи.

Но больше всего сейчас я ненавижу человека, который идёт рядом и так по–хозяйски придерживает меня за локоть – Джека.

Плечо окончательно перестало притворяться, что с ним всё в порядке. Боль пульсирует где–то глубоко под кожей, жжёт и тянет так, будто в рану медленно вкручивают раскалённый металлический крюк. Каждый шаг отзывается новой вспышкой, и делать вид, что это всего лишь царапина, больше не получается.

Моё собственное тело объявило мне бойкот.

Вместе с болью усиливается навязчивый страх. Он упорно нашёптывает, что я распорола плечо обо что–то ржавое, грязное и кишащее всякой заразой. Не в стерильной операционной, а в богом забытом закоулке вонючего мотеля, где бактерии чувствуют себя как дома.

Инфекция, столбняк, стафилококк – все эти слова всплывают в голове одно за другим. И чем сильнее пульсирует плечо, тем убедительнее становятся эти мысли.

Отлично, Сабрина. Просто блестяще. Сначала ты влезла туда, куда не стоило. Потом почему–то решила, что сумеешь бежать. Потом позволила себе расслабиться рядом с мужчиной, который буквально зарабатывает на жизнь тем, что находит таких, как ты. А теперь стоишь в захолустном травмпункте с дырой в плече и понятия не имеешь, что делать дальше.

Браво.

И вишенка на великолепном торте – гениальная затея Джека притворяться парой.

Сама мысль об этом заставляет внутри всё закипеть. Злость смешивается с болью, страхом и усталостью, превращаясь в ядовитый коктейль, который невозможно проглотить.

Притвориться парой.

С ним.

С человеком, который несколько часов назад флиртовал, а потом совершенно спокойно арестовал.

С человеком, который везёт меня навстречу суду, и, кажется, его это совсем не мучает.

До сих пор помню его взгляд без единой эмоции в тот момент, когда я поняла, что попалась. Противный – вот какое слово подходит ему лучше всего. Аж зубы сводит. Хочется развернуться и бежать, даже если плечо отвалится где–нибудь по дороге. Я крепко стискиваю зубы – лучше молчать, ведь стоит мне открыть рот, я точно наговорю такого, о чём потом пожалею.

Краем глаза цепляюсь за своё отражение в стеклянной двери и замираю. На меня смотрит какой–то призрак. Лицо стало бледным. Веки опухли, словно я неделю не спала и столько же ревела. Губы пересохли и потрескались. Просто мисс Вселенная!

Рядом стоит Джек. Я чувствую его присутствие раздражающе остро. Особенно ещё и потому, что он–то выглядит красавчиком на миллион долларов. И он спокоен в своей отвратительной уверенности, что всё идет по плану. По его чёртову плану.

Втягивая воздух в лёгкие, стараюсь унять дрожь в руках.

Хотя кого я пытаюсь обмануть?

Я в бешенстве, и он это чувствует.

Когда мы подходим к стойке регистрации, Джек вдруг кладёт ладонь мне на талию. Так по–хозяйски, будто это совершенно естественно. Я резко поворачиваюсь к нему, уже готовая высказать всё, что думаю об этой идиотской затее, но не успеваю. Одним движением притягивает меня ближе, почти вплотную, и смотрит прямо в глаза.

«Не вздумай, Бэмби», – говорит его взгляд с чуть приподнятой бровью.

– Тише, милая, – шепчет Джек настолько приторно, что, кажется, стены вот–вот начнут источать патоку. – Я со всем разберусь.

И стоит ему улыбнуться той самой игривой, раздражающе дразнящей улыбкой, которую я видела утром в кафе...

Моё собственное тело снова меня предаёт. Сердце сбивается с ритма. Щёки предательски теплеют.

Да что со мной вообще не так?!

Низ живота обволакивает странной, тягучей волной предвкушения. И это… чертовски нелепо. Мы знаем друг друга пару часов. Он – мой тюремщик. А моё тело ведёт себя так, будто это долгожданная встреча после разлуки. Дыхание сбивается. Его ладонь обжигает кожу сквозь футболку, и я внезапно слишком отчётливо ощущаю каждую точку, где он касается меня. Расстояние между нами исчезает, но появляется дрожь в коленях.

Это ведь неправильно! Это же Джек–как–его–там! Тот самый Джек, которого интересует только награда за мою голову! Я должна хотеть оттолкнуть его, а вместо этого… моему телу приятно! Оно выбирает самый позорный вариант из всех возможных.

У стойки регистрации нас встречает девушка лет двадцати пяти. Светлые волосы собраны в небрежный хвост, на лице усталая, но всё ещё доброжелательная улыбка. Она переводит взгляд с Джека на меня.

– Я...

– Добрый день, – мягко перебивает меня Джек.

Конечно, кто бы сомневался.

– Моя девушка поранилась, – в его голосе звучит та самая правильная доля тревоги, которая моментально вызывает сочувствие, и он улыбается медсестре.

Судя по тому, как у неё теплеет взгляд, попадает точно в цель.

Господи, как же мне хочется чем–нибудь огреть его по голове.

Его ладонь сильнее сжимает мою талию, напоминая: не вздумай всё испортить.

– Мы были за городом, – продолжает он. – У моей бабушки остался старый дом. Лили не заметила гвоздь, торчащий из доски.

Ох, ну спасибо, что не гадкая Бэмби.

– Я же говорил, что сначала нужно вытащить его, – добавляет он, уже глядя на меня с укоризненной заботой.

Лжёт без запинки.

– Я не думала, что всё кончится так, – вставляю я, стараясь, чтобы голос звучал не слишком ядовито. – Я же не думала, что…

Джек наклоняет голову ко мне.

– Потому что ты упрямая, – говорит он ласково. – И никогда меня не слушаешь.

Девушка за стойкой понимающе кивает. Похоже, спектакль проходит на ура.

– Плечо? – уточняет она, глядя на пропитавшийся кровью бинт.

– Да, – отвечает Джек. – Кровь мы остановили, но рана глубокая. И Лили очень плохо переносит вид крови.

Вообще–то я плохо переношу тебя.

Эта мысль звучит в голове так громко, что заглушает все остальные.

– Я просто... не люблю больницы, – выдавливаю я, натягивая улыбку.

– Не любит – это мягко сказано, – невозмутимо продолжает Джек. – Она готова упасть в обморок от одного запаха антисептика. Так что, если вдруг ей станет плохо, я бы хотел быть рядом.

– Конечно, – девушка сочувственно улыбается и начинает что–то печатать. – У вас есть страховка?

– Разумеется.

Джек достаёт бумажник.

– Лили Картер, но оформите всё на меня. Джек Портер.

Джек. Чёртов. Портер.

– Подождите минутку, – добавляет она. – Сейчас вызову медсестру.

Она уходит, и я наконец поворачиваю голову к Джеку Портеру.

– Ты слишком стараешься, – шиплю я.

Он склоняется ко мне чуть ближе, не убирая руку.

– А ты слишком напряжена, – шепчет он. – Расслабься, Лили. Мы почти справились.

Мы. Как будто это наша общая идея.

Я отвожу взгляд и сжимаю губы, стараясь не думать о том, что его большой палец медленно рисует круги на моем боку.

Какого черта?

– Тебе не обязательно лапать меня.

– Вообще–то обязательно, – так же тихо отвечает он. – Люди в отношениях обнимаются.

– Люди в нормальныхотношениях, – уточняю я. – А не в дешёвом спектакле для замшелого травмпункта.

Но Джек и не думает убирать руку. Напротив – чуть сильнее прижимает меня к себе.

– Ты нервничаешь, – констатирует он. – Это бросается в глаза. Приходится спасать ситуацию.

– Ты её только ухудшаешь, – цежу я сквозь зубы. – И вообще... руки убери.

Он наклоняется ближе, так, что его голос слышу только я.

– Забавно слышать это от человека, который сам согласился участвовать в этом спектакле. Или ты никогда не встречалась с парнями и не знаешь, как обычно ведут себя влюблённые?

Я резко вскидываю голову.

– А ты, значит, эксперт?

Он невозмутимо пожимает плечами.

– Не смеши. Ты совсем не похож на человека, который способен построить нормальные отношения.

Он вопросительно приподнимает бровь.

– Правда?

– Правда. Ты скорее запрёшь девушку дома и будешь выводить её на прогулку по расписанию.

Уголок его губ дёргается.

– Ого, – тихо усмехается он. – Такой тонкий психологический анализ за две минуты знакомства. Впечатляет.

– Элементарная внимательность, – парирую я. – И, если тебе вдруг интересно, отношения у меня были. Настоящие.

– Скучно, – хмыкает он. – А сейчас будь умницей, Бэмби.

– А если я не хочу?

– Для всех вокруг ты моя девушка.

Он слегка сжимает ладонь у меня на талии и кивает в сторону регистратора.

– Так что постарайся хотя бы пять минут смотреть на меня так, будто хочешь поцеловать, а не придушить.

– Это слишком сложная актёрская задача.

– Ничего. Я в тебя верю.

Хочется выцарапать ему глаза, стереть его нахальную усмешку, послать к черту. Никогда раньше никто другой не бесил так, как это делает он. Мерзкий, отвратительный… болван!Ругательства застревают комом в горле, а где–то на периферии маячат девушка с ресепшена и медсестра. Приходится набрать воздуха в лёгкие и задержать дыхание, но ощущение такое, что у меня из ушей вот–вот повалит пар.

Улыбка Джека, словно по щелчку тумблера, из язвительной становится медовой, от чего ещё больше хочется треснуть по его наглой физиономии. Мне тоже приходится улыбнуться, но получается криво, озлоблено и больше напоминает оскал. Я чувствую это, но ничего не могу с собой поделать. Внутри всё кипит.

Джек это замечает.

И, конечно, делает ровно то, что меня ещё больше бесит. Его ладонь невесомо ложится мне на голову. Большим пальцем гладит по щеке, делая вид, что пытается успокоить. А потом он наклоняется и коротко целует меня в висок.

Он издевается! Этот жалкий сукин сын издевается надо мной!

– Всё будет в порядке, милая, – говорит он. – Я не оставлю тебя надолго. Только оформлю документы.

Он осторожно обнимает меня и касается губами макушки. Лбом утыкаюсь в его твёрдую грудь. Аромат корицы приятно щекочет ноздри.

– Боится, – говорит медикам, которые в ответ улыбаются, умиляясь.

– Мисс? – мягко зовёт медсестра, и я вздрагиваю, когда её пальцы легко касаются моего плеча.

Рука Джека исчезает с моей талии, давая возможность хоть ненадолго почувствовать себя свободной.

– Пройдёмте со мной, мисс, – мягко, как с ребенком, говорит медсестра. – Всё будет хорошо.

Конечно, будет. Если мужчина, которому в буквальном смысле заплатили за меня, отправится в ад.

– Нам нужно закончить с формальностями, – доносится голос администратора от стойки.

– Конечно, – спокойно отвечает Джек. – Вам нужно её удостоверение?

Я ощущаю его взгляд у себя на затылке и, оборачиваясь, встречаюсь с ним. Всего на секунду с него слетает маска заботливого, любящего мужчины, обнажая его истинную сущность – хищник, холодный и безжалостный. Ему не нужны слова. Я все понимаю и так – без глупостей.

Конечно. Ведь именно это я и собиралась сделать – бежать в гребанную пустыню без денег и машины, с кровоточащей дырой в руке. И умереть через пять миль от жажды или сепсиса.Я еле сдерживаюсь, чтобы не фыркнуть себе под нос, но он это замечает.

– Я скоро, милая, – говорит он вслух, словно это должно меня утешить, но я–то знаю – это предупреждение.

Медсестра берёт меня за плечи, увлекая за собой. Я не сопротивляюсь – мне физически необходимо хоть немного побыть подальше от Джека гребенного Портера.

Кабинет оказывается меньше, чем я ожидала. Узкий, маленький и слишком белый. кафельные стены давят на нервы, отчего боль в плече становится сильнее. Из большого окна льётся дневной свет, но толстые железные прутья превращают его в насмешку. На секунду мне кажется, что я уже не в больнице, а в камере. За спиной тихо щёлкает дверь, но в моём перепуганном воображении этот звук подобен лязгу тюремного засова.

– Присаживайтесь, – говорит медсестра, указывая на кушетку.

Осторожно сажусь, стараясь лишний раз не тревожить рану, но боль всё равно адская. Кажется, что кто–то режет мышцу изнутри огненными ножницами. Под пропитавшейся кровью повязкой настоящий пожар. К горлу подкатывает страх, прогоняя который жмурюсь.

Вдруг я начинаю гнить заживо? У меня инфекция. Ещё немного и к ней подключится некроз, а там уже и до гангрены не далеко. От одной мысли бросает в ледяной пот.

– Сейчас подойдёт доктор.

Я молча киваю и замечаю, настолько бледными и холодными стали кисти рук. Пальцы нервно подрагивают, и, чтобы успокоить, прячу их между коленями.

Джека нет.

Лучшего шанса для побега и представить сложно – никто не держит за локоть и не наблюдает за каждым движением. Если сказать, что мне нужно в уборную…

Но нещадно ноющая рука ставит крест на плане в самом зародыше. Нет, пусть сначала меня осмотрит врач и скажет, что мне не грозит ампутация.

Дверь открывается без стука. В кабинет уверенной походкой входит мужчина лет пятидесяти с усталым лицом и внимательным взглядом. Белый халат сидит на нём идеально, хотя ткань уже успела потерять новизну, как и всё в этой больнице.

– Добрый день, – приветствует он. – Доктор Хейл.

Я коротко киваю.

– Здравствуйте... Я Лили, – к собственному удивлению, голос звучит ровно.

Доктор подходит ближе. Его взгляд сразу падает на пропитавшийся кровью бинт.

– Посмотрим, что у нас здесь.

Медсестра становится рядом и осторожно берётся за край повязки.

– Будет неприятно, – предупреждает она.

Я снова молча киваю. Похоже, сегодня это мой главный способ общения.

Бинт начинают медленно разматывать. Он отлипает с трудом, намертво присохнув к ране. Вместе с каждым сантиметром ткани плечо будто разрывают заново. Боль тянет глубоко под кожей, заставляя всё тело напрячься. Я крепко стискиваю зубы и закрываю глаза.

Доктор наклоняется ближе.

Я чувствую на плече его сосредоточенный взгляд.

– Рана глубокая, – говорит он после короткой паузы.

Края неприятно стягивает, обжигая резкой болью. Снова проступает кровь, вызывая новый приступ дурноты. Приходится дышать глубже и смотреть в противоположную сторону.

– Больно? – спрашивает доктор, не отрываясь от осмотра.

– Терпимо, – отвечаю я.

– Когда это произошло?

– Сегодня. Несколько часов назад.

– Чем поранились?

– Гвоздь, – выдыхаю.

– Где именно? – уточняет он.

– За городом.

Выпрямляясь, хмыкает и наконец смотрит мне в лицо.

– Прививку от столбняка помните, когда делали в последний раз?

– Не уверена.

Доктор кивает.

– Понятно, – говорит он. – Сколько времени прошло с момента травмы?

– Около четырёх часов.

– Кровотечение? – продолжает он.

– Сначала, – говорю я. – Потом остановили.

– Рану обрабатывали?

– Да, антисептиком.

– Озноб? Головокружение?

– Нет.

– Хорошо.

Доктор отворачивается к столику, и в кабинете становится тихо. Медсестра сбоку позвякивает чем–то стеклянным. Никто на меня не смотрит. Я медленно возвращаюсь взглядом к окну с толстыми, вросшими в рамы решётками, задерживаясь на них.

Тюрьма.

Не киношная, а самая настоящая – с каменными стенами, запахом чужих тел и правилами, которые не пишут на бумаге. В воображении сами собой рисуются грязные коридоры, в сравнении с которыми мой сегодняшний ночлег покажется райским. Соседками по камере будут реальные преступницы, совершившие реальные преступления.

От этой мысли прошибает озноб, хотя в кабинете тепло.

Там помощи ждать будет неоткуда в случае, если меня решат устранить окончательно.

Горло сжимается.

В этом страхе есть что–то животное. Я вдруг со всей ясностью осознаю, что, если не сделаю ничего сейчас, другого шанса может и не представиться. Я без наручников впервые за несколько часов.

Но стоит пошевелиться, и плечо пронзает пульсирующей болью. Перед глазами мелькает ржавый гвоздь, глубоко врезавшийся в кожу. Я физически ощущаю размножающиеся в ране бактерии. Им плевать на суд, на угрозу моей свободе. Инфекция сожрет меня и не подавится.

Заставляю себя сидеть неподвижно, делая вид, что в моей голове только что не мелькали мысли о побеге, что я просто Лили, обычная девушка, которая просто поранила плечо и теперь терпеливо ждёт помощи.

Доктор отворачивается к металлическому столику, протирает перчатки жидкостью, резко пахнущей спиртом.

Я наблюдаю за каждым его движением.

Он продолжает негромко объяснять, что собирается делать дальше, но слова проходят мимо, долетая лишь отдельные фразы.

– …придётся накладывать швы.

Швы. Портер говорил, но я не думала, что всё действительно настолько плохо. Меня передергивает. Перед глазами возникает игла, пронзающая кожу, тонкая нить, медленно проходящая сквозь рану. Желудок неприятно сжимается. Меня снова начинает мутить.

– Сейчас поставим обезболивающее, – предупреждает доктор.

Я автоматически киваю и поспешно отворачиваюсь к стене, цепляясь взглядом за тонкую трещину в белой краске, как за спасительную соломинку.

Ну что я за трусиха?

Игла входит в кожу, и я вздрагиваю, комкая пальцами джинсы. Всем сердцем ненавижу уколы. По плечу начинает медленно расползаться горячая волна. Она вытесняет боль, оставляя вместо неё тяжёлое, непривычное онемение. Боль не исчезает сразу. Она меняет форму, становясь глухой и далёкой.

Дверь бесшумно открывается, и мне ненужно оборачиваться. Я и так знаю – он здесь.

Портер входит тихо. Я чувствую его присутствие так же отчётливо, как раньше чувствовала его руку на талии. Останавливается сбоку, чуть позади. Шепотом спрашивает у медсестры, всё ли в порядке, а та кивает, успокаивая почему–то его. Я встречаюсь с его изучающим взглядом. Он проходится по моему лицу, задерживается на плече.

Доктор тем временем берет дугообразную иголку.

– Сейчас начнём, – говорит он. – Постарайтесь не двигаться.

Я снова отворачиваюсь и плотно сжимаю веки. Где–то в глубине души до сих пор живёт совершенно детская вера: если не смотреть, будет не так больно. Глупость, конечно, но цепляюсь за неё из последних сил. Сердце колотится и, кажется, вот–вот выпрыгнет через горло.

Мне по–настоящему страшно.

В этот момент чья–то ладонь осторожно накрывает мою. Я вздрагиваю, но не пытаюсь отдёрнуть руку.

Портер.

Его ладонь тёплая, большая, уверенная.

– Дыши, – шепчет он и повторяет это слово ещё несколько раз.

Всего одно слово и что–то внутри неожиданно отпускает. Страх никуда не исчезает, но перестаёт душить. Дыхание постепенно выравнивается, а сведённые напряжением пальцы сами начинают расслабляться.

Я ненавижу это чувство.

Ненавижу, что рядом с ним становится спокойнее. Ненавижу, что моё собственное тело снова принимает решение за меня.

Иглу я всё равно чувствую, но уже не хочется грохнуться в обморок. Боль отступает куда–то на задний план, и только спустя несколько секунд я понимаю, что сама крепко сжимаю ладонь Портера.

Глава 7. Правила этикета

Глава 7

Правила этикета

Джек Портер

К тому моменту, как мы въезжаем в следующий городок, злость не проходит – она настоялась и бурлит внутри, отдаваясь тупой пульсацией в висках. Игнорировать её не получается. Не отвлекает даже блеклый пейзаж, медленно проплывающий за окном.

Дорога тянется через одну широкую улицу, по обе стороны которой стоят приземистые здания с плоскими крышами, облупившимися стенами и окнами, зашторенными от посторонних взглядов. Перекошенные пальмы с редкими пучками листвы, изголодавшимися по воде, ростут вдоль дороги вперемешку с кустами, выжженными солнцем до цвета слоновой кости. Впереди мигает вывеска мотеля и выцветший биллборд с надписью «Распродажа» рядом с местным супермаркетом.

Мы едем с максимально допустимой скоростью – двадцать пять миль в час, – но по ощущениям ползём, как грёбаная улитка. Здесь всё медленное, будто время застыло ещё в девяностых.