Лови меня нежно

– Это... – сглатываю, пытаясь заставить язык работать. – Это какая–то шутка?

Даже договорив, понимаю, насколько жалко это звучит. Какая ещё шутка? Кто выходит на парковку с наручниками ради розыгрыша?

– Давай без сцен, Сабрина.

Сабрина. Не Лили.

Мне не показалось. Последняя надежда, что это какой–то дурацкий прикол, рушится в один миг. Вместе с ней приходит ледяное осознание – я попалась. Мне конец. Я смотрю на его спокойное лицо, на холодные глаза, и понимаю: он не шутит. Он знает, кто я, и пришёл за мной.

Я делаю шаг назад, спотыкаясь о собственные ноги, и хватаюсь рукой за крышу «Хонды». Металл обжигает ладонь, но чувствую я только страх, который разливается по венам, парализуя всё тело.

Кто ты такой, Джек? Полицейский?

Нет...

Не похож.

Тогда кто?

Он не носит форму, не представляется. Тогда кто? Частный детектив? Охотник за головами? Я смотрю на его лицо и не нахожу ответа. Он просто стоит и ждёт, пока я осознаю неизбежное.

– Вы... – начинаю я, но слова застревают в горле.

В голове проносится вихрь мыслей.

Ну что, Сабрина? Замечательно! Поздравляю! Ты снова в ловушке, в которую угодила по своей собственной тупости! Сначала влезла туда, куда не стоило. Думала, правда кому–то нужна. Теперь стоишь здесь, на пыльной парковке с человеком, которого прислали за тобой. Позволила себе расслабиться. Смеялась с ним. Пила кофе. Флиртовала! Он с самого начала знал, кто ты. Он выложил перед тобой все карты, а ты даже не заметила.

Если он схватит меня, это конец. Условным сроком не отделаюсь. Никто не станет разбираться, виновна ли я. Я просто исчезну.

Сбежать от него?

Быстро оцениваю Джека. Он выше меня почти на голову, намного сильнее и, судя по тому, как спокойно стоит, совершенно уверен, что догонит. Шансы паршивые. Но между «паршивые» и «никаких» лежит целая пропасть, а я никогда не умела сдаваться просто потому, что математика складывалась не в мою пользу.

Делаю шаг назад. И ещё один. Джек слегка хмурится. Его тело напрягается, готовясь к движению.

Не думая, срываюсь с места в случайном направлении. Кроссовки скользят по мягкому асфальту. Сердце молотит по вискам. Лёгкие наполняются жаром через несколько метров.

Не оборачиваться.

Только не оборачиваться.

Посмотрю назад, потеряю скорость.

Потеряю скорость, проиграю.

Позади что–то кричит Джек, но его слова тонут в грохоте пульса у меня в ушах.

Асфальт внезапно заканчивается. Под ногами хрустит сухая земля, в воздух взлетает пыль. Резко сворачиваю за угол старого мотеля, цепляясь взглядом за любую возможность исчезнуть и спотыкаюсь о камень. Нога подворачивается, и только чудом удаётся удержать равновесие.

Позади слышу его ровные шаги. У него даже дыхание не сбивается. Он бежит так легко, будто вышел на обычную прогулку.

Конечно, он ведь знает, что бежать мне некуда – вокруг, куда не глянь, чёртова пустыня. Ему нужно всего лишь подождать, когда мои силы иссякнут, и взять тёпленькой.

Резко ныряю между двумя ржавыми мусорными баками, надеясь выиграть хотя бы пару секунд. Сладковато–кислый запах тухлятины ударяет в нос, едва не сшибая с ног. Даже думать не хочется, что гниёт в этой куче отходов.

Плечо вдруг обжигает. Кожу вспарывает ржавый край бака, и я чуть не задыхаюсь от боли. Понимаю, деваться некуда, но бегу из чистого упрямства, а в воображении тысячи микробов превращаются в миллиарды и пожирают мою раненую руку.

– Сабрина!

От голоса Джека передёргивает. Лёгкие полыхают так, что, кажется, со следующим выдохом выплюну их. Ноги наливаются свинцом.

Впереди показывается низкий покосившийся забор. За ним тянется пустырь, выжженный солнцем, с редкими колючими кустами и жёлтой травой. Оптимистка во мне слабо верит – всё получится. Мне удастся перемахнуть через него и скрыться, но в следующую секунду сильные пальцы обвивают моё запястье стальной хваткой. Одним рывком Джек разворачивает меня. Земля уходит из–под ног. Я едва не лечу носом в пыль, но он резко тянет обратно, и моя спина с силой врезается ему в грудь. Воздух выбивает через рот. Твёрдая, как трос, рука мгновенно обхватывает меня поперёк талии. Ровное дыхание касается макушки. Дёргаюсь, пытаюсь вырваться, но его хватка только усиливается.

Я извиваюсь, брыкаюсь. Нащупываю ногами забор и с силой отталкиваюсь от него, но руки Джека становятся стальными обручами. Они сжимаются так сильно, что я чувствую, как воздух выходит из лёгких. Мир перед глазами начинает плыть, и я слышу собственный голос, срывающийся на хрип:

– Сукин сын...

Хватка становится жёстче. Совсем немного, но достаточно, чтобы я поняла: до сих пор он меня жалел. Пока что.

Я резко подаюсь назад, вкладывая всю злость, весь страх, всё отчаяние в один удар затылком. Моя голова взрывается ослепительной болью, а он шумно втягивает воздух у меня над ухом. Но он не отпускает. Наоборот, прижимает ещё сильнее. Моя спина вдавливается в его грудь, и я понимаю, что пространства для манёвра больше нет.

– Тише, тише, Бэмби, – шепчет он, наклоняясь так близко, что я чувствую его дыхание на своей щеке. – Бежать некуда.

Это «Бэмби» звучит издевательски ласково. Так отвратительно мягко, будто он нажимает на спусковой крючок. Ярость взрывается во мне, заливая всё вокруг красной пеленой. Я перестаю соображать.

– Ищейка... – шиплю я, дёргаясь, пытаясь вывернуться из его хватки. – Мерзкая, грязная, вонючая шавка!

В ответ получаю только его неподвижные руки и это проклятое спокойствие, от которого хочется кричать ещё громче, биться ещё сильнее. Он даже не злится.

– О–о–о... – дыхание срывается. – Я ни в чём не виновата! Я знаю, как это звучит. Но это правда! Я просто студентка! Я не имею никакого отношения к наркотикам! Я... я...

Он молчит. Всё, что я говорю, для него просто шум. Я не человек. Всего лишь имя в ориентировке. Очередная галочка, которую нужно поставить в отчёте.

– Я просто делала проект для диплома... – бессильно шепчу. – Но тебе ведь всё равно, да? Что у тебя там? Квартальная премия? Ради неё готов отправить за решётку невиновную?

Я чувствую, как внутри закипает злость – холодная, злая, отрезвляющая.

– Браво, Джек–как–там–тебя, – цежу сквозь зубы. – Просто блестяще. Ты, наверное, гордишься собой.

Я замолкаю и жду хотя бы какой–то реакции, но уже догадываюсь, что он ничего не ответит.

Силы кончаются внезапно, будто кто–то щёлкнул выключателем. Колени подгибаются, тело становится ватным, и я повисаю в его руках, тяжело дыша.

Ненавижу это чувство. Ненавижу себя за то, что я позволила ему заговорить с собой, заглянуть в глаза, услышать мой смех. Ненавижу его за то, что он оказался проклятым копом.

Он держит меня, как держат пойманное животное, которое перестало сопротивляться. Я закрываю глаза.

Дура.

Сначала полезла туда, куда не надо.

Потом позволила себе повестись на красивое лицо.

Я медленно выдыхаю и собираю остатки себя. Он может думать, что всё кончено, я сдалась. Пусть. Но я сбегу при первой же возможности.

Исчезну.

Глава 4. Бэмби

Глава 4

Бэмби

Джек Портер

Она спотыкается на каждом шагу, так и норовя протаранить лицом асфальт. Не сопротивляется – по крайней мере, внешне, – хоть и не смирилась с поражением окончательно. Я это чувствую сразу, вижу в усталом взгляде исподлобья, в напряжённо сомкнутых губах. Девчонка решила сменить тактику и выждать.

Мышка решила поиграть с котом. Миленько.

– Идём, – говорю я, придерживая её за предплечье без лишней нежности, но и без желания причинить боль.

Хватит с неё собственной глупости. Чем она думала? Намеревалась скрыться в пустыне?

Инстинктивно бросаю взгляд на её свободную руку и сдерживаюсь, чтобы не чертыхнуться вслух. Рана, которую я принял за царапину, оказалась куда серьезней. Пропитав рукав белой футболки, кровь стекает тонкой струей и капает на асфальт.

Она этого не замечает. Конечно, не замечает. Слишком занята тем, что мысленно проклинает меня. Взгляд ее недавно теплых карих глаз стал стеклянным, дыхание неровными толчками рвется наружу, тело все еще на адреналине. Боль придёт потом, стоит только немного прийти в себя.

Рана серьёзная. Никакая это не царапина. Судя по краю – напоролась на острый гвоздь или кусок железа. Швы, минимум. И чем быстрее, тем лучше.

Я сжимаю челюсти.

Как не вовремя, Бэмби.

И что еще хуже – это лишняя ответственность. Ненавижу лишнюю ответственность.

– Ты ранена.

Она не отвечает. Кажется, даже не сразу понимает, что я сказал.

Я снова тяну её за собой к машине осторожно, но настойчиво. Нет, мне её не жаль. Мне на неё плевать. Я не «добрый», не «заботливый» и не все вот это дерьмо. Но мёртвые или истекающие кровью беглянки – это бумажная волокита, которую я тоже терпеть не могу.

Дотаскиваю её до машины, придерживая под локоть. Открываю заднюю дверь «Шевроле» и без лишних церемоний усаживаю на заднее сиденье. Аккуратно ровно настолько, чтобы потом никто не сказал, что я был груб. Она не сопротивляется. Даже не смотрит на меня – уставилась в одну точку, делая вид, что меня здесь нет. У неё дрожат губы.

Опускаюсь на колени рядом с ней, чтобы осмотреть рану, когда из кафе выплывает официантка.

– Эй! – окликает она нас. – У вас там какие–то проблемы?

Краем глаза замечаю, как Сабрина – Лили, Бэмби, чёрт бы её побрал – шевелится. В глазах загораются искорки надежды.

Серьезно, Бэмби? Надумала просить о помощи?

Я чуть не рассмеялся в голос.

– Всё в порядке, – выглядывая из–за двери, говорю я с улыбкой. – Небольшое недоразумение.

Официантка смотрит на нас секунду–другую. Окровавленное плечо от неё скрыто дверью автомобиля, но даже если бы она увидела его, вряд ли стала бы вмешиваться – ей плевать.

– Ну… ладно, – тянет она. – Смотрите там, если нужна помощь…

И, не договорив, скрывается в своей дешевой забегаловке.

Бэмби смотрит на меня сверху вниз с застывшей смесью злости и отчаяния. И на секунду – всего на чёртову секунду! – я вижу перед собой другую Сабрину Ричардс. Ту, из кафе, которая смеялась, думая, что я пошутил, назвавшись охотником за головами. Ту, что брезгливо протирала стол влажной салфеткой и чуть ли не купалась в антисептике.

Опасно очаровательна.

Плохая мысль, Портер.

Очень плохая.

Очарование тоже может быть смертельным оружием. Я слишком давно в этом бизнесе, чтобы забывать такие простые истины. Отогнав непрошенные мысли, возвращаюсь к её руке и только теперь вижу масштаб бедствия целиком. Потемневшая ткань футболки облепила кровоточащий порез.

– Ты ранена.

Я пытаюсь осмотреть её, но Бэмби тут же отталкивает меня.

– Не трогай, – цедит сквозь зубы.

– У тебя течёт кровь.

– Я сказала – не трогай!

Молча смотрю на неё, давая шанс одуматься, но она им не пользуется. Только сильнее хмурится, упрямо отползая назад вглубь машины.

– Не глупи, Бэмби, – говорю я холоднее. – Ты разодрала плечо у мусорных баков вшивого мотеля. Тебе повезёт, если столбняк не подхватила.

Она замирает, сглатывая. На миг в глазах, затуманенных гневом, мелькает искорка настоящей паники. Она вскидывает подбородок, с вызовом глядя на меня, и трясется едва ли не всем телом.

Упрямства в ней больше, чем брезгливости.

– Не твоё дело, – бросает она, прижимая руку к себе.

Ладно. По–хорошему не получилось.

Я перехватываю её за запястье и тяну на себя. От моего прикосновения её передергивает.

– Убери свои грязные лапы!

Я не собираюсь спорить. Хочет она или нет, но ей придется довериться моим «грязным лапам». Она сопротивляется, бьёт меня по щеке, пытается пнуть, но мне достаточно одного резкого движения, чтобы зафиксировать руку так, что она не может вырваться. У меня нет времени на её несчастную, глупую гордость. Крепко прижав её к сиденью, дергаю вверх рукав её футболки. Бэмби вздрагивает, всхлипывая.

Твою мать…

Рана оказалась хуже, чем я предполагал. Её рваные края уже начали припухать, воспаляясь, хотя прошло совсем немного времени. Она медленно сочится, поэтому сложно судить о глубине. Точно придётся накладывать швы.

Я поднимаю взгляд на побледневшее от страха лицо с плотно сжатыми губами и по лихорадочному блеску в глазах понимаю – до неё начинает доходить.

– Не смотри так, – бурчит она. – Я же не умираю?

– Пока нет, – сухо отвечаю я. – Но ты очень стараешься.

Я чуть сильнее подворачиваю ткань, чтобы она не касалась раны. Бэмби шипит сквозь зубы, сжимая в кулак пальцы на здоровой руки – боль, наконец, начинает догонять.

– Нужно зашивать, – говорю я без сарказма. – И промывать. Немедленно.

– Я не поеду с тобой в больницу.

Ну разумеется.

– А кто сказал про больницу?

Она резко выдыхает, будто я только что ударил её под дых.

– В каком смысле?

Я киваю в сторону безлюдной дороги, выжженной солнцем пустыни вокруг и мотеля, в который по доброй воле не заселяются.

– В прямом. Мы в такой глуши, что пока ты дождёшься скорую, успеешь истечь кровью и отправиться на встречу к предкам.

Я, конечно, слегка сгущаю краски, но с такой упрямицей иначе никак – будет терпеть боль, но не даст прикоснуться к себе. Она смотрит на меня широко раскрытыми глазами, дыша так глубоко и часто, что я мгновенно понимаю – ещё немного, и она просто отключится.

– Эй, эй… – я слегка встряхиваю за здоровое плечо. – Только попробуй вырубиться.

Она не сразу, но поднимает взгляд, полный страха, злости и отчаянного нежелания верить мне на слово.

– Слушай внимательно, Бэмби, – продолжаю я, понижая голос. – У тебя есть выбор. Не самый богатый, но всё же.

Я делаю паузу, чтобы дошло.

– Первый вариант: ты продолжаешь упрямиться, хватаешь какую–нибудь дрянь с этого забора, получаешь воспаление, столбняк и умираешь очень принципиальной.

Она сглатывает.

– Второй вариант: ты позволяешь мне заштопать тебя. И тогда ты остаёшься живой.

Я наклоняюсь чуть ближе, чтобы она поняла – я не блефую.

– Выбирай. Время сейчас работает не на тебя.

Смотрю на неё, не торопя и не подталкивая. Решение должно быть за ней. Иначе, если она вдруг начнёт дёргаться, я могу ещё больше навредить. Она раздумывает недолго. Инстинкт самосохранения всё же берёт верх над упрямством. Нервно выдыхая, почти незаметно кивает, будто боится, что, если сделает это слишком явно, то признает поражение.

– Умница.

Проверив, что рукав футболки надёжно закреплён, иду к багажнику за аптечкой со всем необходимым и канистрой чистой воды – стандартный набор на случай, если жизнь в лице очередного негодяя решит проверить меня прочность. Пока копаюсь, в голове мелькает дурацкая мысль: а если рванёт? Если решит, что это её последний шанс?

Бросаю взгляд через заднее стекло. Бэмби сидит с закрытыми глазами. Понурив хрупкие плечи, уткнулась лбом в решетку, отделяющую передние сидения от заднего. Не опасная преступница, а раненый зверёк, который наконец понял, что силы кончились. Дышит медленно, но неровно. На секунду меня накрывает странное, совершенно неуместное чувство – жалость. Грёбанное сочувствие, от которого обычно одни проблемы.

Чёрт бы её побрал. Почему она так отличается от обычной преступницы?

Я захлопываю багажник резче, чем нужно, словно пытаясь выбить из головы лишние мысли, и возвращаюсь к задней двери. Помогаю Бэмби выбраться из машины, придерживая под здоровый локоть. Двигается она вяло, неуклюже.

– Осторожно, – бурчу я, хотя она и так осторожнее некуда.

Лицо её приобрело зеленоватый оттенок, губы стали бледнее. Я хмурюсь, усаживая её на сидение так, чтобы можно было промыть рану, не испачкав салон. Она не спорит, и это даже настораживает.

– Сейчас будет неприятно, – предупреждаю скорее по инерции, чем из вежливости, открывая бутылку с водой.

Она кивает и тут же отворачивается, утыкаясь взглядом куда–то в асфальт, словно там внезапно началось цирковое шоу с акробатами. Но стоит упасть нескольким каплям крови, крепко зажмуривается. Пальцы сжимают край сиденья так, будто она собирается его проткнуть насквозь.

Я лью воду на плечо медленно, не причиняя больше боли без необходимости. Кровь сразу становится полупрозрачной, течёт вниз, пачкая парковку рядом с машиной. Бэмби резко втягивает воздух и замирает, стискивая челюсти.

– Не дёргайся, – говорю спокойно. – И лучше не смотри.

Она и не смотрит. Даже не пытается. Наоборот – отворачивается ещё сильнее. До меня не сразу, но доходит: ей плохо не от боли, а от вида крови – старый, примитивный триггер.

Я продолжаю промывать рану. Вода постепенно приобретает розоватый оттенок, пока не становится совсем прозрачной. Тогда виднеется неровный разрыв кожи.

– Дыши, – говорю мягче. – Медленно. Это просто красная жидкость. Ничего страшного. Сконцентрируйся на дыхании.Вдох. Выдох. Вдох и выдох.

Она кивает, не открывая глаз, и делает несколько ровных глубоких вдоха. Так. Уже лучше. Значит, в обморок пока не собирается.

– Сядь ровно, – говорю я, зажимая рану марлевым тампоном.

Помогаю ей выпрямиться, усаживаю нормально на сиденье, а сам устраиваюсь рядом. Она напрягается, но не отстраняется, когда я начинаю обрабатывать рану антисептиком. Только вздрагивает, губы сжимаются в тонкую линию.

– Потерпи, – говорю коротко. – Будет больно.

Я работаю быстро и аккуратно, но всё равно чувствую её мелкую дрожь и вдруг осознаю то, что так старательно игнорировал с самого начала – она хрупкая. Она ведь держится на чистом упрямстве! Она устроила целую войну микробам за столиком в кафе. Вид крови должен был напугать до чертиков, не говоря о хирургии в полевых условиях… Себя я штопал десятки раз. В мотелях, в машинах, в местах похуже этого. Без зеркала, без света, иногда без нормальных инструментов. И всегда знал – выдержу.

Но она… Она – нет.

Без анестезии она просто не вынесет. Она всего лишь обычная девчонка, чёрт бы её побрал.

– Плохие новости, Бэмби. Нам все–таки придётся обратиться в травмпункт.

Глава 5. По рукам

Глава 5

По рукам

Джек Портер

От дрянного мотеля, где Бэмби провела прошлую ночь, мы уехали утром. Цифры на приборной панели напоминают, что перевалило за полдень, но в тягостной тишине время совсем перестало ощущаться.

Калифорнийское солнце безжалостно палит через боковое стекло, обжигая левую руку. Я успел забыть, каким здесь бывает пекло. Впереди раскалённый асфальт дрожит, растворяясь в мареве у самого горизонта.

За часы, проведённые в дороге, нам не попалось ни одного городка, только пара заброшенных заправок с провалившимися крышами и дорожный знак, с подозрительным оптимизмом обещающий, что где-то впереди существует Санни-Крик. Вокруг лишь выжженная солнцем земля, редкие высохшие кусты и бесконечная полоса шоссе, уходящая за горизонт – отличное место, чтобы подумать о своих жизненных решениях.

Бэмби сидит рядом, отвернувшись к окну. Её тонкие ухоженные руки, сцепленные наручниками, спокойно лежат на коленях. Задумчивый взгляд скользит по раскалённому пейзажу за стеклом. Притихла. За всю дорогу не произнесла ни слова, не попыталась договориться или хотя бы огрызнуться.

Не пойму, что это – полнейшая апатия или железный самоконтроль, и она вот-вот выкинет что-то эдакое. Ни один из вариантов мне не нравится, сильнее всего раздражает другое – я совершенно не чувствую от неё опасности, а это, как показывает мой опыт, самый верный способ однажды получить нож под рёбра.

Она красивая. Даже слишком. Черты лица настолько правильные и мягкие, что кажутся неправдоподобными. Большие тёмно-карие глаза, длинные ресницы, аккуратный нос, губы – всё настолько гармонично, будто природа однажды решила ни на чём не экономить. Она выглядит не человеком, а дорогой фарфоровой куклой, которую кто-то случайно научил дышать.

Я не привык к таким лицам. Обычно в ориентировках такие не попадаются.

Тёмные волосы собраны наспех. Несколько прядей выбились из хвоста и прилипли к вискам, влажным от жары. Непривычная к палящему солнцу кожа успела слегка обгореть на переносице. Губы, слегка приоткрытые, пересохли, и почему-то взгляд всё время падает на них. Это раздражает. Слишком чувственные губы для человека, которого я везу в наручниках.

Если бы не усталость, залёгшая тенями под глазами, и не это странное выражение опустошённости, я бы, наверное, назвал её идеальной. На таких взгляд сам собой задерживается дольше положенного, а ты потом мысленно материшь себя за это.

Поэтому я отвожу взгляд обратно на дорогу.

Внешность бывает обманчивой. Особенно такая.

Я не знаю, что произошло на самом деле. Не знаю, как она дошла до этого. Но я видел ориентировку и сумму вознаграждения. Этого достаточно. Если отбросить её молчание, усталость и завораживающие глаза, останется только одно – девушка рядом со мной находится в наручниках не случайно. Она преступница.

Я крепче сжимаю руль.

Опыт давно научил меня не судить людей по лицам. Самыми опасными нередко оказываются именно те, кто выглядит беззащитнее всех. Пусть молчит, пусть смотрит в окно, а наручники на её запястьях нужны не только ей. Они нужны мне, чтобы не забывать, зачем я её везу, и чем всё это должно кончиться.

Краем глаза снова смотрю на неё – всего на секунду – и сразу возвращаюсь к дороге.

– Бэмби, ты как?

– Засунь свою «Бэмби» себе знаешь куда? – цедит сквозь зубы.

– Полегче, Бэмби, – хмыкаю я, не пытаясь скрыть усмешку.

Она резко поворачивается ко мне, и, если бы взглядом можно было пробивать дыры в металле, «Шевроле» уже развалился бы на запчасти.

– Ты издеваешься?

Я пожимаю плечами. Искренне.

– А, по-моему, звучит мило.

Это добивает её окончательно.

– Мило?.. – она злобно усмехается. – Мило! Да ты само очарование. Не смей. Меня. Так. Называть.

– Хорошо, – киваю я. – Тогда, может, Лили?

Её лицо искажается от ярости. В глубине тёмных зрачков вспыхивает пламя.

– Да пошёл ты!

– Уф, – едко вздыхаю я. – Как грубо.

Она отворачивается к окну, сжимая челюсти.

– Ненавижу, – цедит она.

Не могу удержаться от новой усмешки и качаю головой. Всё-таки она забавная. Пока я вызывал эвакуатор для её машины, молчала. Пока защёлкивал на её запястьях наручники, молчала. Даже когда дверь машины закрылась и стало окончательно ясно, что назад дороги нет, не сказала ни слова. Но стоило назвать её Бэмби... наконец прорвало.

Серьёзно? Из всего происходящего её больше всего возмутило дурацкое прозвище? Приоритеты, конечно, впечатляют. Не каждый день встретишь человека, который цепляется за такую мелочь, когда вся его жизнь катится под откос.

Это почему-то заставляет меня улыбнуться шире.

Перевожу взгляд на повязку у неё на плече, и веселье тут же испаряется. Бинт насквозь пропитался кровью.

Угораздило же.

Стоило вспомнить про травмпункт, настроение окончательно летит к чёрту. Для неё это, может, шанс получить помощь. Для меня же очередная порция головной боли и ненужных бюрократических проволочек – местный шериф, звонки, бумажки, без которых никто не позволит просто заштопать человеку руку и разойтись. Несколько часов жизни, которые неизбежно отправятся в мусорное ведро.

Я щурюсь от бьющего в лоб солнца.

Вообще-то всего этого можно избежать. Достаточно немного соврать. Сказать, что она неудачно напоролась на ржавый гвоздь. Или распорола руку о лист железа. Любая скучная бытовая история подойдёт. Такие вещи случаются каждый день, и никому нет до них особого дела. Если не давать людям повода задавать вопросы, большинство с радостью ими не задаётся.

Снова смотрю на неё. Бэмби всё так же сидит, отвернувшись к окну и гипнотизируя дорогу.

И тут меня осеняет. В травмпунктах любят простые объяснения.

Парень.

Девушка.

Муж.

Жена.

Неловкая случайность.

Бытовая травма.

Всё.

Если дать им понятную историю, они сами додумают остальное.

Я быстро прокручиваю в голове возможный разговор.

«Моя девушка порезала руку».

«Ничего серьёзного. Неудачно упала».

«Да, крови боится».

«Нет, офицер не нужен. Мы сами разберёмся».

Чем скучнее звучит ложь, тем охотнее в неё верят. Ни шерифа, ни протоколов, ни потерянных часов. Заштопают руку, и мы сразу поедем дальше.

Иронично, конечно. Изображать заботливого бойфренда после того, как сковал ей руки, но чем дольше думаю, тем больше понимаю, что идея не такая уж плохая. По крайней мере, шансы, что кто-то решит проявить служебное рвения, мизерные, а, значит, и торчать в участке не придётся. Да и внешне мы вполне сойдём за обычных влюблённых.

Бэмби слегка морщит лоб, будто чувствует мой взгляд, но так и не поворачивается.