Паломничество обречённых

Пляжа как такового здесь не было, но рядом с берегом поднимались над водой несколько песчаных островков, на один из которых мы и перебрались по тёплому мелководью. За внешней стороной острова угадывалась изрядная глубина.

На другом островке в метрах ста от нас плескалась в воде ещё одна парочка. И, судя по женским взвизгам, температура воды несколько отличалась от парного молока.

Аликс сбросила с себя одежду и смело направилась в озеро. Я обречённо подумал, что увильнуть от холодной ванны не получится. И даже обмануть её глоточком коньяка. Но за такой женщиной!.. Она попробовала воду ногой и, обернувшись, с материнской заботой предупредила:

– Не увлекайся, тут прохладно.

– Я догадываюсь.

Но не успел я подойти к кромке воды, как королева уже красивым кролем разрезала озерную гладь. Мне оставалось только храбро войти по колено и почувствовать, что тут степенно по-кошачьи не получится, правильным будет последовать её примеру, нырнув очертя голову. Мгновенный ожог, конечно, быстро прошёл, и я постарался догнать свою храбрую русалку. Слава богу, она решила рекордов не ставить и подождала меня метрах в сорока от берега. Мы встретились и обменялись впечатлениями.

– Здорово! Правда?

– Ты именно этого и хотела? – спросил я, поймав радующуюся голышку в объятия.

– Давай нырнём вместе, посмотрим, что там? – предложила она.

– Вода там, – ответил я. Но она уже тащила меня под воду.

Вода была кристально прозрачной, до дна, казалось, было метров десять. Мы увидели, как там степенно прогуливались две большие рыбины, а вверху сияло солнце. Рыбы удрали, признав в нас более крупных хищников. Мы покружились, держась за руки и разглядывая друг друга. Это было красиво. Она уж точно. Подводное царство ей шло. Аликс дунула в меня струйкой пузырей и потащила наверх. Тут мы убедились, что обниматься и целоваться в воде очень здорово. И особенно голышом, когда возникает завораживающая смесь ощущений полного слияния с природой и скользящей нежной близости тел.

– Не пора ли рыбкам погреться на солнышке? – спросила Аликс, и мы быстро повернули к берегу.

Я приплыл чуть раньше и успел полюбоваться красивой женской фигурой, неспешно выходящей из «вод морских». «Это стройное обнажённое – в капельках воды, искрящихся на солнце, – тело и есть её лучшая одежда», – подумал я. Сравнение не оригинальное, но очень точно подходило. Я оставил это своей тайной. А фигурка у Аликс была почти безукоризненная. Невысокая, где-то чуть больше 160, но очень гармоничная. Немножко большеватые плечи, как у тренированных гимнасток, в сочетании с достаточно развитыми бёдрами и довольно узкой талией, безукоризненно стройные ноги, красивая изящная шея. Когда она двигалась, то мышцы заметно проступали под матово-бронзовой кожей, но ничего похожего на гипертрофированную мускулатуру культуристок. Мышцы плоского живота красиво придавали ему заметный рельеф, стоило им чуть напрячься. Но не выходя из пределов изящества стройных женщин. Природная амазонка. Только с двумя грудями, красиво посаженными, не большими и не маленькими. В этом теле жила уверенная сила, с которой я уже на практике познакомился. Сила и энергия. Чувствовалось, что трогать его можно только с ведома хозяйки. Ладненькая девочка. В сверкающих капельках воды. Я было даже к фотоаппарату потянулся, но потом передумал: зрелище было для глаз, а не для открытки.

Мы растёрли друг друга полотенцем и растянулись на пледе.

– Всё хочу спросить тебя: откуда такая фигура? Гимнастика? – запоздало поинтересовался я.

– От мамы. Но, конечно, и гимнастика. В школе. А потом два года карате.

– Ух ты. И какой же у тебя пояс?

– Красный, – с достоинством ответили мне.

– Да с тобой лучше не ссориться, выходит?

– А хочется?

– Уже нет, я пожить хочу. Красный – это цвет крови врага…

– Или своей собственной, – улыбнулась Аликс. – Красный – это такая середина. Ты уже боец, но на этом можешь остановиться. Дальше начинается путь к другому уровню мастерства, а это всё совсем другое. Ты сам должен стать другим. Мне это, как я поняла, недоступно. Наверное, женщинам это в принципе не очень подходит. Мы думаем иначе.

– Продолжаешь тренироваться?

– Время от времени. Чтобы не забыть и быть в форме.

– А покажи, что умеешь.

Аликс без уговоров перешла в стойку на лопатках и сделала шпагат в воздухе. Потом в кувырке назад уже села на шпагат, потом перешла в стойку на руках, плавно опустилась на одну ногу, оставив вторую уже в шпагате стоя, лишь придерживая её за щиколотку, повернулась на носке ко мне лицом и закончила показательное выступление книксеном.

– Одно слово: здорово! – искренне восхитился я.

– Карате я пока тебе демонстрировать не буду, ладно? – довольно рассмеялась она.

– Пока я, надеюсь, этого не заработал?

– Пока нет.

Она мирно вытянулась возле меня.

– Скажи-ка, а что это у тебя на ноге? В воде особенно заметно.

Чуть сзади почти под ягодицей у Аликс был довольно заметный шрамик. Словно пуля или нож – по касательной прошло. Ну или что-то там ещё. При дневном свете он был мало заметен: небольшой белый рубчик, а в холодной воде кожа как-то его втянула вглубь…

– Это? Да так, был случай… Потом как-нибудь.

– Можно и потом. Я удивился, что только в воде его заметил.

– На след любовной страсти не похоже, надеюсь? – усмехнулась она. – Обними меня лучше. У тебя это здорово получается. – Она прильнула ко мне. – Мне нравится тебя так близко чувствовать. Действительно, самое подходящее слово: «тянет». Это что, Андрюш, когда так притягивает, что просто удержаться невозможно?

– Меня тоже к тебя ужасно тянет. А что? Ну, может быть, самое большое из наших совпадений… самое заметное.

– Самое сладкое и удивительное, – уточнила она.

Не разнимая рук, она перекатилась со мной вместе на спину и по-змеиному потёрлась об меня.

– Ох, как хорошо!

– Ты хочешь чего-то большего?

Она на мгновение задумалась:

– И да, и нет. Если ты хочешь, я – не против… Я тоже, к твоему сведению, понимаю разницу между сексом и эросом… Удивлён?

– Уже нет.

– Мне и так вот очень нравится быть с тобой. Очень странное ощущение, что мы и без того одно тело – стоит дотронуться…

– Конечно. Оргазм – это вкусно. Но это вспышка, и…

– …И спать хочется, – засмеялась Аликс.

– Да, у мужчин в основном так. А мне хочется тобой любоваться, ласкать тебя, разговаривать с твоим телом. Ты так красива, что удовольствие разглядывать тебя и прикасаться к этой красоте – наслаждение куда более долгое и, я бы сказал, изысканное.

– Тогда ты не говори, а делай это…

– Я и делаю.

Я обвел пальцем её груди.

– У тебя очень красивая грудь.

– А не маловата?

Это было, конечно, кокетство. Грудь у мадемуазель соответствовала не двадцати девяти, а годам девятнадцати. Это были два аккуратных крепких полушария, лишённые способности вальяжно подпрыгивать при ходьбе, как бы отделяясь от тела, в чём, может, и есть какой-то свой шарм, но возрастной: они сохраняли девичью невинность и жили в полной гармонии со спортивной фигурой, потому совершенно не нуждались в лифчике. Хотя в итоге выглядели чуть меньше реальной величины. «Всем бы женщинам твои сомнения, – подумал я. – Тебе давно не рассказывали про твои прелести?..»

– На мой вкус, идеальна.

Мой палец как по горному серпантину поднялся по каждой груди до розовых вершинок.

– Вот будь я совсем-совсем малюсеньким, как муравей, – я бы целыми днями ползал по этим волшебным горам.

– Устал бы целыми днями-то, – засмеялась королева.

– А устав, забирался бы спать в тень вот этой вкусной вершины, – поцеловал я кончик её груди. – Видишь, какая она большая и тенистая…

Аликс было весело. Она довольно посмеивалась и, казалось, готова была замурлыкать. Меня это приводило в восторг.

– Поэт! Что ж с тебя взять?..

– Тебе доказать, что не только поэт? – шутливо зарычал я и поймал зубами её сосок. Она ойкнула.

– Больно?

– Нет. Я вспомнила прошлую ночь. Ты не только поэт.

– То-то же. Но если не нравится, могу не продолжать.

– Да господи, как это может не нравиться? Я просто балдею (и это слово она знала) и говорю что попало.

Я пообщался с её животиком. Он тоже довольно мне жмурился.

– Андрюш, а то, что… ниже, тебе нравится?..

– Совсем ниже? – Я скользнул рукой вниз живота и немножко сжал ладонью то, что там было.

– М-м-м… Да, это.

– А как это называется по-французски?

– Chatte.

– Шат? А в переводе?

– Кошечка, киска. Она и просто кошка, но и английская pussy. Но есть ещё le minou[40] и прочие. Вопрос многозначный… – хихикнула она. – Но это самый ласковый вариант.

– Англосаксы этой «киской» весь мир заразили…

– Я знаю и как это по-русски… – засмеялась опять Аликс.

– Не нужно по-русски. Это грубо и неправильно. Хотя и у нас теперь киска в ходу.

– А что же это, по-твоему?

У меня перед глазами были две пухленькие аккуратные складочки. Такие нежные и беззащитные, что их хотелось укрыть от всех. Как у маленькой девочки. Хотя тёмная ворсистая стрелочка над ними, словно указывающая направление пути, всерьёз сообщала, что никакая я тебе не девочка. Я поцеловал эти замечательные губки взрослой королевы. Аликс уже громче мурлыкнула в ответ. Но я совсем не хотел менять жанр общения.

– Милая, мне это ужасно нравится. Само совершенство! И зовут это знаешь как?

– Как?

– Это вход в храм.

– Храм?!

– Конечно. Ведь это вход туда, где ты способна сотворить чудо. Богоравное! Создать человека. Что же это ещё?..

– Знаешь, мне одновременно стыдно и приятно: просто продолжение ночи, себя не понимаю.

– А я себя очень даже понимаю. И тебя тоже…

– И что же это?

– В продолжение ночи хочу признаться, что ты и то, что было ночью, и вот это твоё «бесстыдство» – это тоже что-то новое в моей жизни. И признаюсь, что я до безобразия капризен в отношении к женскому телу.

– Мы опять капризничаем? – улыбнулась она.

– Нет. Я ночью восторгался нашей удивительно естественной близостью. Наши тела так совпали в своих желаниях, чего я очень хотел, но сам не сразу поверил. А сейчас ты мне даришь себя в свете солнца и в этой прозрачной воде. И ты так мне нравишься, что это особенное чудо и наслаждение.

– А в чём каприз?

– В прошлом. Для меня любая деталька тела женщины может оказаться препятствием. Что-то не так, и я теряю главное: восторг. А просто совокупиться – это так пресно. На фоне этих маленьких деталей. Поэтому твоё «бесстыдство» – это такой подарок, что я и удивлён, и восхищён. Мне так в тебе всё нравится, что и слов не хватает.

– Милый, со словами у тебя всё в порядке. Они меня тоже и восхищают, и возбуждают, что будто продолжают ночь. Почти лечу.

– И я почти лечу, разглядывая тебя. У тебя просто безукоризненная грудь. И вовсе не потому, что её можно потрогать, пощупать. Просто смотрю на эти два полушария, на эти удивительно манящие розовые отзывчивые соски – и получаю удовольствие никак не меньше оргазма.

– Говори тогда ещё. Я придумала эту игру, совсем не ожидая, что это меня так возбудит, и тоже на грани оргазма.

– А вот то, что внизу. Что ужасно стыдное для большинства людей, просто волшебство. Я назвал это храмом потому, что других слов не нашёл. Это всё же вход в твое тело. И он такой манящий, что туда хочется войти и там раствориться.

– Но этот вход есть у любой женщины.

– Ага. И его называют известным грубым словом или непонятным термином «гениталии». Иногда эти слова соответствуют тому, как выглядит: неряшливый пучок волос и неряшливое отверстие для удовлетворения естественной нужды. А я вижу просто чудо. Будто Творец именно над тобой усердствовал. Кстати, твоя причёска внизу живота очень удачно это совершенство подчёркивает. Сама придумала?

– Нет. Сейчас это вошло в моду, я только выбрала этот вариант.

– Мужчин соблазнять?

– Нет, для удобства. Ну и мне так нравится. Если к мужчинам я долго была равнодушна, то тело ведь моё.

– А вот эти губки идеальной формы – какой же это стыд?! Их хочется целовать, как те, что украшают лицо.

Аликс продолжала улыбаться, поглаживала меня и даже вздрагивала от удовольствия.

– Но я ведь не одна такая.

– И не забудь про детали. У тебя это всё вместе.

– Тогда поцелуй их ещё.

Я поцеловал. Уже более убедительно. Не удержался от соблазна и немножко раздвинул эти губки. Вчера в полумраке не было возможности рассмотреть этот подарок судьбы, но сейчас меня об этом попросили…

– У тебя тут всё так надёжно спрятано.

– Это плохо?

– Это тоже очень красиво. Хотя в этом есть и кокетливое коварство: возникает неудержимое любопытство: что же там внутри?

– Ты ведь там сегодня ночью был.

– По ощущениям, сказочно. Но глазки у меня вверху, а не внизу.

Аликс явно нравился этот разговор: её это и веселило, и возбуждало, но закончила она его строго:

– Не всё сразу, милый. Оставим что-нибудь на будущее.

Я согласился. Тем более что никаких эпитетов в голову больше не пришло. У этой девочки самое «стыдное» местечко вызывало именно такое желание.

– Ты знаешь, у меня подобного желания не возникало никогда. Хватало курса анатомии. А в тебе интересно всё-всё. Ты простишь уже моё бесстыдство?

– Договорились. Мне всё это нравится слышать.

Она сжала мою голову бёдрами.

– Мой бог! Андрей, ты меня опять сводишь с ума!

Ноги её задрожали, и у неё вырвался стон. Взлетела всё же.

Я успокаивающее погладил её ножки, и она меня отпустила.

– Я и не скрывал, что я извращенец, – рассмеялся я. – Не люблю быстро.

– Мы два извращенца – вот здорово! – засмеялась Аликс. – Но ты своей молитвой так впечатлил храм, что он теперь ждёт прихожанина.

– Слушай, а они теперь не закрываются. Мы ничего не сломали?

Она посмотрела вниз, тоже рассмеялась и прикрыла волшебное зрелище рукой.

– А ты что думал? Они живые! И к тебе очень расположены. Ты меня всю оживил.

– И ты меня. Но если не всё сразу, может, основную «службу» оставим на вечер? А сейчас пойдем ещё разок нырнём. Вдруг это последний летний день… Или?..

– Да, хочу в озеро. Ты – прелесть. Только теперь я тебя поцелую.

– В озере!

Мне самому нужно было остыть.

Я направился к берегу, держа её за руку. И мы нырнули, поплавали немножко, долго целовались, но сентябрьская водичка нас быстро остудила, и выбрались мы обратно уже просто в весёлом настроении. И вспомнили все наши планы.

Бутерброды, тоник пришлись кстати.

Дожевав последний бутерброд, Аликс вдруг показала ямочки и засмеялась.

– Бутерброд оказался смешной? – спросил я.

– Нет, весёлые бутерброды я не научилась ещё делать. Я про твоё «стыдливое» признание вспомнила.

– Что у меня возник интерес к женским половым органам?

– Нет, – продолжила посмеиваться она. – Капризное отношение к деталям женского тела. У меня вот родинка на пояснице есть. Это терпимо?

– А ты заметила, что у меня такая же? Именно на пояснице.

Я повернулся к ней спиной.

– Действительно, такая же. Мне это нравится.

– Вот и мне твоя нравится. Я даже ещё одну заметил. И тоже симпатичная, даже пикантная. Я не про все детали. А про некоторые интимные детали. Вовсе не все женщины, с которыми имел близкие отношения, были в этом отношении идеальными. Я просто не обращал на это внимания. Но это работало. Если я с такой подружкой расставался, то никакой эротической ностальгии по ней не испытывал. А вот увидев тебя… И даже разглядев под солнечным светом, понял, в чём тут дело.

– Встретил идеал, – продолжала ухмыляться всё ещё голая девица.

– Эй, тебя не туда заносит. Разве не ты предложила тебя рассмотреть и оценить? Зачем? Чего ты хотела?

Наступил очередь мне подсмеиваться, а Аликс смущённо посерьёзнела.

– Я ведь сказала: мне просто захотелось продолжить так впечатлившую меня игру в эротику. И это что-то новое в моём опыте общения с мужчинами: и смущает немного, и нравится.

– Солнышко, так ведь и у меня то же самое. Когда я вчера к тебе пришёл, меня ведь не детали твоего тела влекли – я их ещё не знал. Разве не так?

– Извини, всё так. Наверное, твоё признание вызвало вопрос: отношение мужчины к женщине.

Наступил момент мне откровенно рассмеяться.

– Мы ведь ещё вчера договорились, что мы сами по себе: такая вот женщина, и такой вот мужчина. У нас всё, как у нас. И, по-моему, всё неплохо. Наши секреты и наши «капризы». Или нет?

Аликс подвинулась ближе и обняла меня.

– Конечно, так. Просто всё это очень непривычно.

– Угу. Когда сейчас твои груди прижимаются к моему телу, для меня тоже весь мой предыдущий опыт растворяется в прошлом. Непривычно. Но это наш с тобой мир, и он мне нравится. Мы продолжаем раздеваться друг перед другом.

– Как и хотелось, – улыбнулась она уже посветлевшей улыбкой и предложила свои губы.

Поцелуй получился и чувственным, и нежным. Мы опять вернулись в радость нашего знакомства. А потом мы вспомнили про время, которое нам подарено, и продолжили его осваивать.

Когда мы поехали назад, Аликс неожиданно спросила:

– Андрей, а ты на военной службе был?

– Конечно.

– Ну, я слышала, что в России просто эпидемия уклонения от армии, дезертирство…

– Это было в конце века. Выправляется постепенно. А в связи с этой грузинской историей даже всплеск патриотизма наметился… К тому же, я ведь совсем другого поколения. И тогда считалось, что отслужить в армии – это для мужчины очень правильно.

– А кем ты служил?

– 306-й ракетный полк 49-й гвардейской ракетной дивизии стратегического назначения. Старший механик двигательной установки.

– Это те самые…

– …Которые полмира в страхе держат? В них самых.

– И ваши ракеты были нацелены на нас?

– Увы, дорогая. И на вас.

– А что вы об этом думали тогда?

– Мы думали о том, когда же два года закончатся, – усмехнулся я.

– Я не об этом.

– Миленькая, о чём мы могли думать? Нас для того призвали, чтобы мы не думали, а приказы выполняли. Как и в армии любой страны, разве нет?

– Я понимаю. Но всё же, думали о том, что может быть, если вдруг?..

– Мы не очень в это верили. Мальчишки. Которым внушали, что партия и правительство спасут нас от всего – войну включая.

– Но ведь вас учили эти самые ракеты запускать…

– Знаешь, мне довелось даже это как следует прочувствовать.

– Расскажешь? Мне очень интересно.

Я рассказал Аликс «занятный» эпизодик, когда мы трое суток думали, что война всё же началась.

Собственно, не будь этого эпизода, вся служба осталась бы в памяти как двухлетнее пребывание в пионерском лагере строгого режима в невысоком белорусском сосновом лесу – с мягкими мхами, рыжиками, маслятами и лосями. Тренировались мы на учебных ракетах, об этих тревогах-занятиях мы знали обычно за пару дней. Довольно рутинные игры. Но однажды ранней весной всё как-то пошло не по правилам. Ночью нас два раза поднимали по тревоге, строили, пересчитывали и укладывали спать. А на третий всё пошло всерьёз. Автоматы с полным боекомплектом, противогазы на голову, и – бегом в боевую зону, где-то в километре от жилой. Когда мы оказались на стартовой площадке, был ожидаемый приказ выкатывать ракеты из хранилища. Неожиданным было то, что приказали выкатить не учебные, а боевые ракеты.

Аликс внимательно слушала, но я решил опустить мелкие подробности.

– И вот катим мы её, ледок весенний под ногами хрустит. Ничего особенного не думаем. Сказали так – значит так. И работает пока только смена, находящаяся на боевом дежурстве. А большинство офицеров живут, как нормальные люди, в ближайшем городке. Приехали они только тогда, когда ракеты были у стартовых столов, ожидая машин-установщиков и боеголовок. Никто ничего не знал. Мы у них спрашиваем, что случилось, а они у нас.

– То есть всё всерьёз и впервые?..

– Да. И за много лет. Самое интересное началось, когда ко мне подошёл начальник нашего отделения капитан Чернов. (У нас с ним сложились дружелюбные отношения.) Лежащую пока ракету приехали обслуживать «головастики», как мы их звали. Это отдельная воинская часть, которая работает с боеголовками. И вот спрашивает меня капитан Миша, которого только что из семьи вырвали и на базу привезли: «Ты боеголовку видел?» – «А что, я её никогда не видел?» – «Ну пойди поинтересуйся на всякий случай», – несколько напряжённым голосом советует капитан. Я пошёл. Вижу, «головастики» противогазы поснимали и как хрустальную вазу подводят конус боевой части к ракете. А маркировка на ней весьма отчётливая, которая обозначает «термоядерный заряд». Тут уже и до меня что-то доходить стало.

– И что могла такая ракета сделать? – поинтересовалась Аликс.

– Один залп нашей дивизии, и от таких милых стран, как твоя Франция или там Англия, останется пустыня. А офицер – не мы, мальчишки. У него семья. Его это сильнее впечатлило. …На рассвете над нашей позицией пролетают в сторону границы стратегические бомбардировщики и дозаправляются в воздухе.

– Представляю немного. Ну, раз ничего в итоге не произошло, то это были всё же учения…

– Да. Но поняли мы это только на третьи сутки…

– Словом, ты видел, как это может быть.

– Да уж.

– И не было бы никакой Аликс…

– И не было бы никакого Андрея, моя милая.

– А что солдаты?

– Ну что, посматривали на дозиметры: рентгены считали. Самая расхожая шутка была: вот запустим сейчас эту хреновину и – в лес партизанами. Мы второго пуска сделать не успевали, нас накрыли бы ответным ударом.

– Андрей, вы нас ненавидели? Враги.

– Глупенькая, как мы могли ненавидеть страну Дюма, Сент-Экзюпери, Эдит Пиаф и Марселя Марсо? Их ведь каждый мальчишка у нас знал.

– Безумный мир!

– Да, невесёлая картина. Сейчас это, конечно, слегка забавным вспоминается, но тогда выглядело серьёзно.

– Но, знаешь, я тобой немножко горжусь. Хоть ты готов был мою страну с лица земли стереть, – улыбнулась Аликс. – Я вообще уважаю тех мужчин, кто на военной службе был. И не на альтернативной – где-нибудь в доме престарелых…

– Спасибо, дорогая. Удовлетворил я твой интерес?

– И кто же ты по званию, солдатик?

– Закончил службу старшим сержантом, после окончания университета и переподготовки – младший лейтенант запаса.

Аликс подняла ладонь к своей камуфляжной бейсболке:

– Господин офицер!..

– Да никто давно. Эмигрант я для них. Хотя, может, в каких-то списках и числюсь – не ведаю.

– Офицер – это на всю жизнь, – торжественно произнесла королева. – Тем более гвардейский офицер.

– Да-да: «Гвардия не сдаётся!» Мне нравится, что ты так думаешь, – улыбнулся я в ответ.

Аликс помолчала, а потом спросила:

– Андрей, а у тебя кто-то есть?

– Я ведь тебе уже сказал.

– Нет, я о другом: родители, родственники… Близкие люди, словом.

– Папа и мама уже ушли из этой жизни. Немногочисленные родственники после моего отъезда постепенно дистанцировались.

– Почему?

– Они там все уверены, что любой, уехавший за границу, вытянул счастливый билетик и катается тут как сыр в масле – слышала такое выражение?

– То есть что, зависть?

– Как это ни смешно. При этом реально многие там сейчас живут лучше, чем мы. Но не объяснишь. Это что-то вроде религиозного чувства. Не только мой случай, почти все мы с этим сталкиваемся. Если ты им можешь чем-то помогать, то ещё терпят…

– А братья, сестры?

– Нет. Была сестра. Замечательная сестра. Погибла несколько лет тому назад.

– Друзья, близкие?

– Ты же знаешь сама. Думаю, что близких друзей много не бывает. Но все они там, в России. Видимся иногда при случае. Конечно. Но дружить на расстоянии трудно так же, как и любить…

– Выходит, ты здесь совсем один?

– Выходит, так. Помнишь, Хемингуэй писал, что писатель – он как цыган?.. Такая судьба, – улыбнулся я ей насколько мог широко.

– А тут?..

– Наша волна эмиграции – это не прошлый век. Каждый приехал за своим кусочком пирожка, объединяющего ничего нет. Тем, кто приезжает большими семьями, кланами, – им проще. Живут своими семейными заботами… Да и публика весьма разношёрстная. Ты же понимаешь, ментально, к примеру, москвич настолько отличается от жителя Харькова, что, кроме языка, ничего общего может не обнаружиться.

– Да, конечно… Я уже сама в этом убедилась.

Тем временем мы подъехали к намеченному магазину, где надеялись разжиться мясом для стейков. Это был Auchan, знакомый по Москве «Ашан», и это развенчало мои представления о том, что Люксембург тотально дорог. Дорог в центре, для туристов, а гипермаркет, понятно, демократичнее. А потом обнаружил даже Aldi[41]. Аликс решила, что тратить время на готовку жаль, и мои кулинарные таланты мы можем проверить в другой раз. Потому мы нашли неплохие (судя по цене) уже замаринованные стейки аргентинского происхождения, закупили хлеба, минералки, джина и ещё несколько мелочей и поехали на улицу Капуцинов.