Полная версия
Паломничество обречённых
Валерий Сафранский
Паломничество обречённых
© Сафранский В., текст, иллюстрации, 2026
© Оформление. Издательство «У Никитских ворот», 2026
* * *Посвящаю эту книгу памяти близкого друга и коллеги поэтессы Светланы Шалимовой с благодарностью за поддержку и творческую помощь в создании этого романа, без которых его бы не было
К читателю
Время действия этого романа – наши дни. Поэтому, естественно, реальные события в той или иной степени нашли в нём своё отражение. Однако это не документальное произведение. И по законам беллетристики здесь есть место только одной правде – правде художественной. И судья единственный – читатель.
Часть 1. Прости, белый карлик!
Не ускоряйте смерти заблуждениями вашей жизни и не привлекайте к себе погибели делами рук ваших.
Премудрости СоломонаЕсли я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я – медь звенящая или кимвал звучащий.
Апостол Павел. «Гимн любви»[1]«То, что с солнцем происходит что-то нехорошее и, может быть, опасное, было заметно, конечно, задолго до катастрофы. Порой оно было по-прежнему тёплым, ласковым и спокойным. Будто говорило: „Ничего, ничего, это я немножко прихворнуло, и нужно просто потерпеть“. Потом внезапно разражалось жёсткими ядовитыми для жизни бурями или тускнело, гневно краснело, обдавая ледяным холодом или, наоборот, ударом жёсткой злой радиации…
На этот тревожный процесс было три точки зрения.
Научная: дело идёт к концу, но мы о белых карликах доподлинно ничего так и не знаем, потому с окончательными выводами лучше не спешить. Словом, наука – как наука.
Религиозная: всё в руках Создателя, Ему и следует молиться и надеяться на Его милость. Или же получить давно обещанный апокалипсис и Суд.
Эмоциональная, человеческая: это же оно, животворящее, дававшее так долго энергию, вдохновение и освещавшее путь жизни. Как же его предать?!
Эти три главенствующие, привычные цивилизованному сознанию, подхода спорили друг с другом, прячась порой друг за дружку. Ожидание Чего-То длилось… Сверхразумная, опирающаяся на естественный инстинкт самосохранения, интуиция вовсю мигала тревожными огнями: спасаться нужно, прятаться или бежать – заглушалась первыми тремя ведущими идеями.
В итоге, когда катастрофа разразилась, можно было напоследок утешиться остатками своей веры. А интуиции оставалось лишь вспомнить Кафку: „Только наше понятие о времени заставляет нас называть Страшный суд именно так, по сути, это военно-полевой суд“».
А. Южин. Из эссе «Чёрный человек и белый карлик»Пальма, сентябрь 2010
Пальма провожала меня охотно и без слёз сожаления. Других проводов я и не заслужил, потому что в этот раз на Майорку я ничтожно сбежал. Беспомощно прикрыв постыдную слабость «творческой поездкой». Иногда бывает возможным сбежать от проблемы, но стыд – не проблема, а болезнь. Тем более если сбегаешь от одной болячки, а получаешь ещё и эту… Получилось у меня лекарство с побочными осложнениями. Ну ладно, Пальма, ты права, спасибо за искренность. ¡Muchas gracias![2]
Вовремя сдав ключи от уютно приютившего меня на две недели скромненького апартамента на тихой улочке и оставив свой небольшой багаж у портье, я отправился на завершающую paseo[3] по достопримечательностям центра города. Так и было задумано. Мне, как ни странно, охотно работалось. Потому из своего временного владения я выбирался только на купание, пополнить запасы еды да на вечерний визит в ближайший кафе-бар, где неотвратимо вкусный испанский кофе с «Аль Капоне» вприкуску (вприкурку точнее) гармонично завершал день: там я что-то дневное додумывал и дописывал… Всего-то нужно было забыть о существовании Аликс[4], что я сделал в первый же вечер, сказав себе о ней всё что нужно и сильно надравшись. Помогло… Утром следующего дня, совершив ещё пару необходимых ритуальных процедур, спокойно уселся с «айпэдом» в мягкое кресло. Мне нужно было закончить эссе об одной примечательной книжке советских времён. Книга эта о любви. Но никаких ассоциаций с нашей историей это никоим образом не вызывало. Пожалуй, всё было наоборот. Собственно, не о любви была книжка, а о её бессилии скорее и о предательстве. А ещё больше – о человеческой немощи, несостоятельности. Пока ещё не про нас. Но я украдкой показал кое-кому кукиш в кармане: исчезла – так исчезла. Утром коротко купался, после завтрака писал. Обед у меня органично перетекал в давно возлюбленную мной сиесту. Вечерами, сидя на маленькой террасе своего обиталища, созерцал под бокал tinto[5] фантазии закатного неба, когда таковые случались.
По-испански я немного объясняюсь: иногда выезжая на солнечный осенний «пленэр», довёл, из благодарности за вдохновение, язык до уровня обмена необходимыми бытовыми фразами и разными дежурными вежливостями. Потому быстро отучил словоохотливого Лопе от длинных диалогов.
– Русский писатель? О, интересно! Но вы очень похожи на испанца. (Это он, очевидно, про загар да чёрную бородку а-ля Че Гевара.) И что вы тут у меня пишете?..
Мне меньше всего хотелось делиться творческими планами с этим молодым смуглым красавцем с тщательно подстриженными щегольскими усами. Тем более что его красивость была какая-то агрессивно картинная. Тут из него и точно проступало что-то хищное, волчье[6]. Было заметно, что он себя таковым и считает. Просто герой-любовник из мексиканского сериала. У девушек такой тип может вызвать замирание сердца, у мужчин может вызывать раздражение. Но мне без труда удалось дать ему понять, что я предпочитаю покой и уединение. На работе он включал свою мужскую самоуверенность только с клиентами женского пола, потому легко согласился проявить тактичность, которая мне обходилась всего в ежедневный дополнительный евро чаевых. Он сообщил, что ему очень приятно, что писатель из далёкой России ищет вдохновения в его кафе, и в дальнейшем только приветливо улыбался, пулей летал, вычищая мою пепельницу едва ли не от каждого окурка. Единственное, в чём он слюбопытничал, это как я отношусь к России, узнав, что вообще-то живу в Европе. Когда я ему сказал, что очень хорошо, он отразил всем смуглым лицом радость: «Сеньор, это очень правильно! Лучше родины стран не бывает».
Я конечно же сказал, что сразу после Москвы я в сердце держу Испанию. Это почти правда. Потому, что было ещё одно местечко, даже целое герцогство.
Мы к этому ещё парой фраз согласно обменялись, и больше от Лопе я никаких вторжений в своё отрешённое от мира уединение на оплетённой приторно розово-фиолетовой бугенвиллеей террасе не испытывал. Я даже набросал там маленький цикл верлибров о средиземноморской однообразно покойной благодати.
Мой рейс был в семь вечера, а до аэропорта Пальмы – рукой подать. Оставалось часа четыре. Если немного повидал Испанию, то столица Майорки уже не столь поражает: основные интересности и приятности для глаз располагаются в примыкающих к морю кварталах старого города, с остатками крепости, парой-тройкой красивых соборов. Есть ещё замечательное место в сторонке – «Испанская деревня», но оно погрузило бы меня в тревожное ностальгическое настроение, чего я в этот приезд старательно избегал. Да и времени уже не было. Я вышел к площади Испании, где выпил кофе на террасе какого-то ресторанчика, и от неё, выбирая интуитивно повороты, стал петлять по улочкам, выбирая самые узкие с местной особенностью: ярко-зелёные ставни-жалюзи на окошках и балконах французского типа. Будь выступы хоть на пятьдесят сантиметров больше, испанцы торжественно зовут это террасами. Но эта деталь экстерьера очень украшает старый город. Так, не спеша, я спустился к Parc de la Mar, Приморскому парку, и решил убить там пару часов на прощальную медитацию, которая включала в себя беглое созерцание архитектурных деталей под негромкий шелест моря, ощупывание свободно текущих мыслей про то да про сё. Освобождённое от трудовой дисциплины сознание – то ещё развлечение!.. Оно рождает не только сюжеты. Оно, скорее, даёт тебе понять, что все твои сюжеты и планы – полная фигня. Потому, что есть ещё вот это, тревожит – вот это, а давно следовало бы заняться вот этим, а к тому же пора навестить пару докторов…
Беспокойно, дискомфортно, иногда разрушительно – расслабляться до состояния простого обывателя. Но куда ж деваться, нужно дать и своему смертному «я» погулять. Хорошо, когда это можно делать в красивых местах: не так больно, если больно, и не так беспокойно, если беспокойно.
Потому я в очередной раз поразглядывал башенки и арки Кафедрального собора, громоздящегося над морским затоном, образующим нечто вроде каналов между набережной и прогулочными пальмовыми аллеями. Звучание готики устремлённого к небу всеми своими остриями собора Пальмы было негромко – слишком уж приземляет его яркая синева испанского неба. Оттого часть этой музыки плавно стекала вниз и отражалась в листве высоких пальм и густых зарослях тёмно-зелёных кустарников. Она звучала внятно, но не довлела, как голоса мрачноватых собратьев по стилю и времени в германских зимних городах. Наигрывало ненавязчиво какие-то изящные прелюдии… Слушая, я осознал, что мне совсем не хочется возвращаться сейчас в Германию, которая неизбежно остынет к весьма гнусноватой сырой зиме. Но это было неизбежным, и я согласился с тем, что прогулка мне для того и понадобилась, чтобы захватить с собой немножко яркой и романтичной грусти. Чтобы работалось зимой.
Но тут, конечно, явилась Аликс-Аля-Сашенька. Ведь именно она притащила меня впервые на Майорку. Я, помнится, упирался, видя в этом популярном у многих европейцев среднего класса скучное, банальное место для тупого убийства времени. Я полюбил другую Испанию… Но для Аликс это был курорт её детства и юности, она его любила, как москвич свой дачный посёлок. «Ты же писатель. Должен познакомиться с нашими буржуазными игрушками», – это убедило. И Саша смогла показать мне этот затоптанный поколениями немцев и прочих среднеевропейцев остров не с худшей стороны. Не зря тут и многие зарубежные звёзды обосновались. И, хотя жили мы в Кальвии и по другим местам поездили, настояла, чтобы мы пару деньков посвятили именно Пальме, доказав мне, что в этом городе есть своя красота и «аура», как Саша выразилась. Действительно, если как следует осмотреться, Майорка очень разнообразна и хороша. Тем более когда авто в твоём распоряжении. Как и Пальма. Вопрос в моих отношениях с жизнью. Кстати, это отчасти благодаря Саше я ринулся в полиглоты. Если твоя женщина свободно владеет пятью языками, это некоторый вызов. И, презрев «старческую» тупость, я все эти месяцы усердно зубрил французский с испанским.
…Тут и сиживали мы тогда между синющим морем и строгой линией живописной архитектуры старого города. Попивали из фляжки полюбившийся мне недорогой, но приятно мягкий бренди «Бако», целовались вместо закуски и болтали о смешном и серьёзном. С этой темпераментной и – хорошее сочетание – весьма уравновешенной, ироничной девчонкой разговаривать можно было бесконечно обо всём. А редкая для женщин способность к самоиронии превращала любой разговор в отдельное блюдо с пряностью взаимных пикировок без малейшего риска обид.
Вот и сейчас сидел я с фляжкой «Бако», скользил взглядом по острым, как пики средневековых воинов, шпилям собора и думал, что очень ловко я сумел прожить эти дни, условно забыв Сашку (как на русский манер я давно переименовал Аликс).
Она исчезла почти месяц тому назад. Внезапно. Сообщив об «очень» срочных делах, какой-то семинар… Совсем невнятно. И посоветовала мне от неё отдохнуть. Что меня вовсе возмутило. Правда, звонила она, похоже, из Парижа. И можно было предположить, что говорить свободно не могла. Но от чего, собственно, отдыхать при жанре нашего романа, я совершенно не понял, приняв это за неудачную попытку шутить. Но пришлось принять всерьёз. Её дела – это уж совсем святое. Таков договор. Просто раньше её дела не сопровождались тотальным молчанием: телефоны, наш включая, постоянно «вне зоны». И чем должен заниматься в этом раскладе я?.. Дважды она мне нехорошо снилась. Один раз просто вроде звала на помощь. Не словами: жест такой был. Почему-то шептала в ухо: «Андрюша, я здесь одна. Ты только найди меня!» Но потом, в следующем «кадре» почему-то оказывалась уже далеко, повернувшись спиной, и, оглянувшись, демонстрировала исподлобья одну из своих самых лукавых гримасок. Эта обозначала: «Не идёшь со мной – сам виноват». А я почему-то не мог сдвинуться с места и с болью бессилия смотрел ей вслед.
Я обругал себя за эгоистичность творческой «расслабухи». Ведь я уже знал, что с ней может случиться всё что угодно. И самое плохое. Но был уверен, что это я бы почувствовал. Оставалось только ждать. Про себя я, конечно, ждал её звонка каждый день. Но по формуле «Куда она денется? Рано или поздно…». А я тем временем занимаюсь своими делами. Естественное поведение нормального мужчины. Адекватное. Но дни бежали, а она не объявлялась. И вот я, всё вроде бы правильно сделав, сижу в последний отведённый на ожидание день, любуясь бесконечностью Средиземного неба под еле слышный шорох пальмовых листьев, а её всё нет.
Понятно совершенно, что больше отодвигать её на потом я уже не мог. Тут на Майорке мы с ней радовались нашей общей жизни. Ничего на этой набережной не изменилось ни на одну деталь. И лететь мне нужно было в Дюссельдорф, в тот самый аэропорт, где мы дней за десять до её исчезновения чуть не распрощались, хотя это казалось почти самоубийством. Мы тогда возвращались после проведённой недели на El Mago[7]. В дороге между нами повисло что-то непонятное. Накануне, в прощальный с Испанией вечер, под бутылку отменной риохи на террасе виллы Marte у нас состоялся серьёзный разговор. Нет, мы не ссорились, только обсудили положение дел и свою ситуацию. Она была нам обоим известна и понятна. Решение было, казалось, под рукой. Но это должно было быть её решением. И не тот случай, когда можно надавить. Мы согласились, что вопрос назрел, и Саша обещала так же всерьёз додумать как. Мы провели нежную ночь, утром дружно собрались и вызвали такси в аэропорт Сан-Хуан (или Сан-Жоан на местном).
В свою непонятную медитацию мадемуазель перетекла как-то плавно, как она, впрочем, умеет. Но некстати, как мне виделось. В Дюссельдорфе мы должны были разъехаться по домам. Её авто дожидалось в паркинге аэропорта. Я спросил, не хочет ли она заехать на пару деньков в Дортмунд, но она так же рассеянно ответила, что не получится. «Долг зовёт?» – спросил я. «Да». Она всё так же рассеянно коротко погладила меня по руке и опять нырнула в себя. Молчать мы умели, но сейчас я чувствовал, что за её уходом в себя есть что-то особенное, непривычное. Принимает решение?.. Меня это угнетало, и я всю дорогу посасывал бренди из фляжки. Пытался отключиться от этого дискомфорта. У нас с ней практически отсутствовал опыт ссор. Может, потому так и случилось. Когда мы вышли на нижнем уровне аэровокзала, чтобы перейти через дорогу к зданию автопаркинга, я нарочито небрежно, как бы тоже рассеянно, спросил её, не наступила ли пора нам расстаться и разъехаться не просто по домам, а по жизням? В своём воображении я уже представил, как она вскинет голову, посмотрит серьёзно, отстранённо и спокойно ответит из своего далека: «Ты, как всегда, тонко уловил проблему. Наверное, так будет лучше для нас обоих». Ну и ещё что-то сопутствующее, из которого самым добрым выглядело: «Ты был хорошим другом». А я уже знал, что отвечу: «Ты была замечательной Сашенькой». И всё. И конец всему. Ей – её жизнь со всеми достижениями и долгом. Мне – всё то же: руины. Жаль, мой фордик остался дома, дорожная случайность могла бы всё закончить: вот вам и конец истории… Это было слишком болезненно: два с половиной часа ощущать себя отделённым. Давно знакомо…
Я её тогда напугал. Она же смогла сделать то, что далеко не всякая женщина себе позволит. Из бездонных глаз на меня выплеснулись неожиданные страх и боль. Я вспомнил, это уже было. В февральском Амстердаме. И понял, как далеко я сам от неё отодвинулся.
– Non! – она почти крикнула, протестуя. Проходящие даже оглянулись. – Я не хочу без тебя!
Меня это тогда ошарашило. Я был немного пьян и, наверное, грубоват, и если заслужил, то уж не любовное признание. Она среагировала нескрываемо наивно. Что было, наверное, её душевной женской мудростью. И с любовью – нас ведь всегда было трое… И меня они обе заставили долго потом угрызаться.
– Нет, Саш, так нет, – затравленно отступил я. – Уйти можно только тебе. Но пора завершать этот сюжет.
– Я не уйду, – её будто оскорбило это предположение, – но ещё немного потерпи… Я ведь обещала. Это процесс такой…
– Bon sang! Encore une fois je n’ai pas le choix[8].
– Хороший французский! Ты растёшь на глазах, – уводя нас в сторону от опасности, засмеялась она.
– Или, наоборот, опять уменьшаюсь… – пробормотал себе я. Но взял её за руку и повёл искать место для очередного прощания.
По правде, нас было всё ещё не трое с нашей любовью, а четверо. Мадемуазель Форе так и жила ещё в двух своих ролях: сильной, решительной, опасной даже в каких-то ситуациях Аликс и нежной, озорной – потому доверчивой и уязвимой Сашей. Которую вроде как я и открыл и сам дал другое имя. Эта раздвоенность была долго и проблемой, и интригой. А мне долго нельзя было эти две личности соединить. То есть я в своём сознании это сделал, но в ней что-то ещё вызревало. И уж это могла сделать только она сама. К тому же я не только любил улыбчивую Сашеньку, но не мог не уважать Аликс. Такая вот хреновина, по-русски сказать…
Я выбрался из тумана своей установки «забыть и отключиться», подумав, что прошедший год был самым ярким, счастливым, опасным и полноценным в моей жизни. Всего в избытке: и адреналина, и впечатлений, и любви. И всё это было настоящим. Жизнь на всю катушку. Один такой год, и кажется, что уже жил не зря. Но мы мечтали, что на войне – как на войне, но хочется пожить ещё и в мире. В котором могло бы ещё кое-что сбыться из надежд и планов. Это было почти рядом…
Только несостоявшееся прощание в Дюссельдорфе и стало нашей последней встречей. Мы ежедневно созванивались. И дела общие были, и желание сопереживать, и необходимость слышать голос. Как всегда. Я, конечно, старался замазать свой срыв, и, казалось, мне его простили. Саша уверяла, что всё понимает, пыталась шутить и развлекать меня нескромными фантазиями. Но чаще всего я слышал ту же тревожную рассеянность. Что-то должно было случиться. Но что? Последний её звонок, как мне послышалось, был из какого-то общественного пространства – по звуковому фону. И она явно спешила. Мы успели под конец обменяться «люблю», и – всё. Дней десять я спокойно занимался разными делами. Общими в том числе. Но она не объявлялась и не отзывалась. Она исчезла, будто её и не было никогда. Аргумент «её не было большую часть твоей жизни» не работал. Я пометался по квартире, по Дортмунду. Кое-как подчистил хвосты и рванул вот на Майорку… Ужас безвозвратной потери навалился на меня, перебив философическую мелодию готического органа шпилей Кафедрального собора, и не оставлял уже меня всю дорогу.
Перед отъездом я зашёл попрощаться в свой вечерний бар, заказав туда же такси в аэропорт. Лопе обрадованно заулыбался и спросил то, о чём, похоже, думал всё это время:
– Сеньор, вы сказали, что вам нравится Испания. А чем?
– Испанцы, дружище. Вы одновременно и темпераментны, и деликатны – очень редкое и хорошее сочетание. А ещё ваша сиеста.
Бармен рассмеялся.
– Да, ловко мы придумали: из одного дня делаем два.
– Причём второй из них вы радостно отдыхаете. Мне нравится. Я уверен, будь Россия более тёплой страной, мы вашу выдумку охотно бы поддержали.
Он ещё больше развеселился.
– Кроме таких, как я. Мне-то вечером самая работа. Но мне моё дело нравится, потому я не грущу.
– Вот за это и спасибо! Мне очень понравилось проводить у вас вечера. Удачно поработал.
– Прекрасно, я рад! – Он задумчиво пошевелил усами, явно собираясь ещё что-то сказать. – …А вот ещё хочу вас спросить: русские, они какие? Здесь я их иногда вижу, но там, дома?
– Если одним словом, Лопе, то русские – безразмерные.
– В части выпивки я заметил! – рассмеялся он.
– Во всём, пожалуй. В любви – тоже, – шуткой парировал я.
Ему моё определение понравилось. Мне показалось, теперь эту мысль он будет обдумывать.
Я уже простил ему самодовольную киношность, и мы дружески распрощались. Бармен налил мне прощальный «комплимент» от заведения: рюмку какого-то приятного травянисто-пряного ликёра. А я пообещал непременно при случае навестить его и порекомендовать его заведение своим знакомым.
Я внезапно ощутил, что мне жаль прощаться с этим красавчиком-барменом. Он как бы воплощал в себе размеренность, покой и самодостаточность этого мира, вскормленного солнцем и укрытого синевой. «Почему я не родился в Испании?» – вырвалось из меня какое-то наивное сожаление. «Откуда у хлопца испанская грусть?..»
Шурша по брусчатке, подкатил белый Seat с каплевидным носом и слегка косящими глазами фар.
– Aeropuerto por favor[9], – велел я водителю и отправился в свою беспокойную неизвестность. Мне, возможно, надо было вежливо сказать на каталонском: «Aeroport, si us plau». Только несколько просевшее настроение посоветовало не расшаркиваться – поймёт и так. Больно много языков в этой стране!.. Как имён у Аликс.
Люксембург, 30 августа 2009
За Аликс мне пришлось ехать в Люксембург, который поначалу мне не нравился самодостаточным буржуазным пафосом и дороговизной, позже лишь узнал, что это не совсем так. И пафос в реальности вовсе не зашкаливает: здесь демонстрация личного достатка считается дурным тоном. Люксембург и понты – противоположности. И вопрос цен отпадает, когда узнаёшь, что зарплата, например, начинающего школьного учителя – порядка четырёх тысяч в месяц. Мне же как гостю единственным утешением в этом государстве казались только дешёвые кофе и табак, на которых я «экономил» до тахикардии и опухшей головы. В тот раз туда заманил меня старый знакомый, художник из Амстердама, философ, революционер и, как положено голландцу, большой любитель пива. Революционер потомственный: его родители были марксистами. Идейными до того, что назвали сына в честь Карла Маркса, чем тот позже стал невероятно гордиться. «Давно не болтали, старина. Буду неделю в этом ужасном городке. Жить будешь у меня. Тебе же тут недалеко…» Этот пассаж я не совсем понял, поскольку мне по километрам одинаково что Люксембург, что Амстердам. И столица европейской вольницы мне нравилась куда больше. Но Карл заинтриговал меня намёком на некий сюрприз: «Я тебя там с хорошим человеком хочу познакомить». – «Какой же хороший человек может жить в этом сраном месте?» Карл иначе Люксембург не называл. Впрочем, для наследника идей европейских шестидесятников почти вся современная Европа была «сраной». В том же духе мне и ответили: «Ты вот живёшь в своей сраной Германии, но человек вроде ничего». Мы посмеялись, и я согласился. Как потом оказалось, этим сюрпризом и была Аликс.
Карл Симонс мне нравится. Ему, как и мне, слегка за сорок. Он хорошего голландского роста, крепко сложен. Когда-то его фигура была совсем спортивной: он долго играл в футбол. Но годы «творческого» образа жизни и любовь к пиву дополнили его природные данные явно возвысившимся пивным животиком и вальяжно ленивой манерой движений любого рода. Длинные, до плеч, волнистые рыжеватые локоны, короткая светлая бородка с ранней проседью, ясные, живые, когда не под хмельком, голубые глаза – весьма подходящая внешность для художника и ловеласа. Кем он поочерёдно и был. Симонс любит вкусный дорогой алкоголь, но, будучи экономным представителем своей страны, не пренебрегает и недорогими напитками, оставляя вкусненькое на праздничное настроение.
Ещё он любит петь песни битлов. Голоса у него, считай, нет, но он, видимо, это понимает и поёт тихо. Но часто. Хотя бы потому, что знает их наизусть очень много и выбирает под разные состояния души. Я ему иногда подпеваю в отдельных фрагментах, что его очень радует. А самое для меня примечательное, что у нас оказалось совместимым чувство юмора, ему понравились даже русские анекдоты с долей абсурдинки. Когда я научился переводить их на немецкий, наша дружба заметно окрепла: разве рассоришься с тем, с кем вместе весело смеёшься?
Последний день лета в Люксембурге мы провели за просмотром новых работ Карла. Он «пейзажист-абстракционист». То есть аккуратно ездит на живописные пленэры, но все впечатления воплощает в манере абстракционизма.