Полная версия
Паломничество обречённых
– И я им, – усмехнулся я.
– Вот об этом я и подумала. Для тебя различие это стёрлось: ты очеловечил кошек и всех существ.
– Тонкое наблюдение. Тем более что кошки как раз не скрывали благодарности.
– Да, дорогой. Ты согласился сам на роль одного из них. Тебе что в магазин за едой для кошки, что отвезти свою партнёршу туда, куда она хочет, было поступками одного порядка.
– Хорошая мысль. Я правда жил тогда на автопилоте: сделай что возможно, раз всё остальное утратило смысл.
– Только она не постеснялась себя назвать существом, а ты всё же не мог. Вот и стал кошачьим богом.
– Нянем. Немного понятнее, но от этого не легче.
– Забудь. Это прошлое. Я в тебе как раз человека вижу. И достойного. Который даже уличного кота предать не мог. Ты не из тех, кто за медали что-то делает.
– Нет, дайте медаль! За кошек! – рассмеялся я.
– Я тебя лучше поцелую. И за кошек – тоже, – улыбнулась Саша.
Этот разговор у нас состоялся позже, когда мы уже увидели друг друга в новых ролях, а она прочитала уже всю историю Макса. А я увидел, что за чудесную женщину мне судьба послала.
Дортмунд, сентябрь, 2009
Маленькая ссора с Аликс меня всё же тревожила. Я склонился к тому, что это из сферы переживаемого, но чувствовал себя некомфортно. Ссориться, едва успев познакомиться, – это удручает.
Вечером я открыл бутылку «Кьянти» и набрал номер Симонса. Он отозвался с таким энтузиазмом, будто мы не расстались всего несколько дней тому назад.
– Андре, рад, что ты ещё жив.
– Пока жив, дальше – неизвестно.
– Хочешь сказать, что у вас тут не просто знакомство получилось, а сейчас на тебя все твои любимые комплексы наехали?..
– Примерно так.
– Плюнь на них!
– Непросто. Плюю – шипит.
– Для таких, как ты, думаю, да. Я давно отношусь к этому просто – до цинизма, ты знаешь. Но сам посуди, это же ты ещё веришь в любовь. Тебе, выходит, и страдать, – гнусненько хохотнул Симонс.
– Это я всё сам себе могу сказать. У тебя там вина под рукой нет? Одному пить грустно.
– Как раз есть, поддержу.
Он налил себе тоже и продолжил:
– Да я тебя понимаю, не сердись. Кому же тогда любовь, если не таким повёрнутым, как ты? Ведь по вере даётся… – он продолжал ёрничать. – …Аликс – это нечто нестандартное. Она, возможно, такая же сумасшедшая, как и ты. Я бы не спешил с плохими мыслями.
– Да это понятно. Понимаешь, мне кажется, что эта женщина может меня спасти, а я не знаю, хочу ли я быть спасённым. Да и чего захочет она – вопрос.
– На мой взгляд, помирать тебе вроде рано. Хочешь до конца дней таскать с собой ту болячку?
– Нет, Карл, не хочу. Но я ещё болен. Мне кажется, что я не вполне готов к новой любви. Я могу всё испортить.
– Андре, а когда ты с Аликс, ты всё равно о той другой думаешь?
– Нет. Совсем не думаю. Когда Аликс со мной.
– Ну так будь с ней – постепенно всё старое и отлипнет…
– У меня другое.
Я рассказал ему про свои «дежавю»…
– Понятно, боишься нового обмана, новых разочарований, полон подозрений… Всё знакомо. Говорили… Меня это сделало циником. Потому трахаю я их регулярно, но что-то серьёзное – упаси бог.
– У меня так с ней не получилось.
– Влюбился?
– Да вроде того.
– А она?
– Кажется, тоже.
– Дружище, тогда у вас нет выбора. Понимаешь, если влюбилась Аликс, то это круто! Даже представить себе этого не могу.
– Я думал, что ты как раз в теме.
– Старина, намекаешь на наши с ней случайные отношения?..
– Случайные?
– В общем, да. Нам было тогда одиноко и скучно, вот и разделили тот серый момент. Мы не друг для друга созданы. Аликс во многом замечательная девочка, но нам не по пути. Пустоту заполнили – вся история. Мне с ней нравится просто дружить. Могу только тебе сказать, что если она всерьёз в тебя влюбилась, то для неё это нечто экстраординарное. Ты должен это понимать.
– Вот я и сижу между двумя проблемами. Одна – мои дежавю, вторая – боязнь обидеть её.
– Ты усложняешь, главное, ты сам влюблён, – засмеялся Карл.
– Можно просто вовремя прекратить.
– Слушай, ты просто боишься. Но если она в тебя на самом деле втюхалась, то для неё это будет очень болезненно. У неё что всерьёз, то всерьёз. Тебя потом совесть загрызёт.
– Если так, то ты прав. Так мне с ней поступить не хотелось бы.
– Тогда сосредоточься и будь мужчиной, – опять засмеялся он.
– Хорошо, я тебя понял. Наверное, это самое правильное. Потяну ли?..
– Андре, спасай себя, люби её. Больше мне ничего в голову не приходит. Насколько я тебя знаю, ты не такой уж слабак… Больше придуриваешься.
– Надо, чтобы я о себе это знал…
– Узнаешь по ходу дела. Отбрось всё лишнее… Вот опять лезть под каблук я тебе ни за что не посоветую. Но быть…
– …джентльменом?
– Именно. Как минимум. Ты понимаешь, Аликс – девочка умная и очень практичная: вон как бизнесом ворочает! Ты, видимо, уже знаешь… Но в чём-то очень наивная. Невинная, я бы сказал… Максималистка, как и ты.
– Спасибо за доверие, – хмыкнул я. – А вот ответь мне на один вопрос: откуда у неё появилась идея со мной знакомиться?
– А-а, знакомство… Да просто. Был один разговор… Она в мае мне позвонила… Она ведь тогда в Амстердаме жила… Я её затащил на джем[62]. Пили пиво, болтали о том о сём… О русских. Я спросил, почему она с русскими не общается, если так её к корням тянет? А она ответила, что старые эмигранты – уже французы, а от новых, что сейчас едут, её тошнит. Ну я ей и сказал, что знаю одного – не очень тошнотворного.
– Ты меня по максимуму отрекомендовал, – хмыкнул я.
– Нормально я тебя рекомендовал, – засмеялся Карл. – Потом она сказала, что перебирается в этот сраный Люксембург. Вот я и напомнил… Собственно, всё. Остальное ты сам знаешь. Странно, что у неё вообще эта проблема есть. Может быть потому, что она orthodoxe…[63]
– Скорее потому, что в семье это сохранилось…
– Возможно. Я уже заметил, что русские от своей русскости могут балдеть.
– Это ты в мой адрес…
– В первую очередь. Мне, ты знаешь, глубоко безразлична моя национальность.
– Имперская психология у нас… мы больше не интернационалисты.
– Я уже понял. Ну вот тебе и пара. Скажи дяде Карлу спасибо!
– Перетерпишь, «дядя». Я ещё не понял, во что я влип.
– Андре, у вас уже есть проблемы?.. Мне показалось, что вы вполне друг другом довольны. У вас такие физиономии были, когда мы встречались, что я завидовать стал… Извини за вопрос. Скажи, как ты умеешь, одним словом: как это было?
– Волшебно. Карл, это было неожиданно волшебно.
– Даже так? Чёртов сын! А ноешь, как раздавленный. Андрис, если честно, я бы много отдал, чтобы хоть на денёк в такое чудо окунуться. Старик Карл ещё помнит, что это бывает. Только давно уже всё это было. Думаю, ты всё-таки мне «спасибо» уже должен…
– Правда, не ожидал подобного. Наверное, из-за неожиданности и такой высокий стиль. Но, знаешь, сейчас мы разъехались, и что будет дальше – я уже совсем не представляю.
– Как любит говорить Аликс, есть только один способ это проверить – сам знаешь какой. А вдруг!..
– Да-да, вдруг…
– Знаешь, что я тебе ещё скажу?.. Аликс, она на вашу матрёшку похожа. Ты сам сразу заметил, что она предъявляет себя так, что и не сообразишь, с кем имеешь дело. Так оно и есть.
– И сколько же матрёшек она тебе показала? – не без ревности спросил я.
– Я – не любитель загадочных женщин. Мне первой хватило. Как я увидел, что там ещё что-то просвечивает, так и проблемы возникли. Не люблю я этого в бабах. Я тебе это говорю потому, что раз уж оно вас серьёзно увлекло, не делай быстрых выводов.
– Словом, ты ничего разглядел, но уверен, что она замечательная…
– Это не оценочная категория. Она не такая, как все, а хорошо это или плохо… Но мне кажется, что ей можно доверять.
– Да, это много. Но ведь я тебе не столько о ней, сколько о себе сказал.
– Мда, ты сам матрёшка ещё та, – засмеялся Карл.
– Да уж, не то что ваши кломпы[64], – с удовольствием съязвил я, но Симонс только довольно рассмеялся. Похоже, ему образ матрёшки самому понравился.
На том мы, в принципе, и распрощались.
Разговор с Карлом меня несколько угомонил. Я закрыл на время эту тему и следующие два дня прилежно сидел за компьютером. Редактировать фотографии – дело утомительное и вредное для зрения. Но удовольствие получения конечного результата, где всё тебе нравится, того стоит. Нынче многие про это забыли. Или не умеют, или ленятся. Возник миф, что если у тебя крутая камера, то она всё сделает сама. Иллюзия дилетанта. Как бы не был хорош оригинал, всегда есть что поправить. Иногда это легко, иногда нужно повозиться, но колдовать в «Фотошопе» – занятие интересное и благодарное. А компьютер – мой следующий друг после замков. Он и работа, и развлечение, и, главное, он очень надёжный товарищ, не обманет, не будет ныть и не уйдёт к другому.
Ныть начинал я. Когда спина затекала, а в глазах появлялась резь. Тогда я прерывался и начинал «мыть пол». Убираться я люблю, как и мыть посуду. Результат всегда налицо, и моя предписанная гороскопом мания порядка благодарно поглаживала нервы. Успокаивать было что, но я дал себе слово тему Саши, Аликс – тем более – закрыть до времени. В итоге работу я вовремя выслал в Москву, прикинув себе в плюс сотен пять гонорара; квартира становилась всё более благообразной и очищенной от прошлого, а вечерние рефлексии я умиротворял алкоголем и политическими телешоу. В один из вечеров на Дортмунд наехал мокрый противный циклон с мелкой моросью и тоскливым тяжёлым небом. Солнечное приключение в Люксембурге стремительно отдалялось от повседневности. Написав пару коротеньких стишков в память о нём, я осознал, что осень начинается и жить нужно уже в ней.
такие разныестрашно умиратьалеют эти листьялишь послезолотой карнавал неведения остальныхнадо ливечером думать об утреТак в осмысленной – и не очень – занятости прошло дня четыре, а потом я, проснувшись ни свет ни заря, ощутил какое-то смутное беспокойство. Что-то шебуршилось в мозгах и щекотало под ложечкой, что-то было не так…
Чувство было знакомым: будто кто-то ко мне обращался из неизвестного далека. То ли беспокоился, то ли сообщал что-то… Главное – это какой-то поток эмоций, такой сильный, что пробивался в меня необъяснимым волнением. Прошлое? Вряд ли. Саша? Я вспомнил почему-то её фразу про то, что мы живём в мире, полном зла, подлости и одиночества… «Сашка, это ты? Тебе скверно? Ты соскучилась, наконец?.. Почему тогда не объявляешься, если я тебе нужен?..»
Я встал и попытался стандартными утренними процедурами избавиться от этого беспокойства. Потом я решил сварить себе щи. Сколько можно сидеть на баночной еде? Всё приятность какая-то… Порылся в интернете по теме послевоенных последствий: Южная Осетия, Саркози, внезапно впрыгнувший в ситуацию, и пр. На удивление, меня это никак не возбудило. Странно. Ещё дней десять тому назад я этой войной просто жил. Нет. Уж лучше щи. Словом, хозяйничал, слонялся, подремать попытался. Идея позвонить мадемуазель Форе мне не понравилась. Может, она тут и ни при чём. И звонить следовало ей… Успокоился я только к вечеру, когда, наверное, просто устал. Или где-то «там» всё само рассосалось. Я свалил это нервное настроение на погоду и остатки психоза прошлой жизни.
К сумеркам водяное облако атлантического дождя проплыло дальше на восток, я включил музыку – красивые инструментальные обработки классики, открыл бутылку «Риохи», взял тарелочку красного греческого винограда без косточек, несколько ломтиков шварцвальдской ветчины – это что-то вроде испанского хамона, но совершенно другое по вкусу, с запашком можжевелового дымка – и пошёл отдыхать на терраску. Воздух был свежий и чистый, ночь ожидалась безветренная, хоть и несколько прохладная. На террасе я развожу суккуленты разных форм и оттенков, а по кирпичной стене вьётся плющ. Главный персонаж моего садика – огромный разросшийся алоэ, дикий, вывезенный из Испании. Хотя он больше похож на многолапого паука, зову я его крокодилом. Наверное, потому что в сравнении с домашними задохликами, которые выращивают в России бабушки для поправки здоровья, этот дикарь выглядит просто хищником. Вырастил я его из малюсенького детёныша с тремя нежными лапками, а теперь его зубастые стреловидные лапищи достигают сантиметров тридцати, и теперь он вполне взрослый, потому я решил выпить с ним. Я сокрушённо спросил, что же мне с ним делать зимой? На подоконник он уже явно не влезал, а тут не оставишь: хоть зима у нас мягкая, но не испанская. Он, конечно, гордо оставил мой дурацкий вопрос без ответа – твои, мол, проблемы, не просил меня в Германию тащить. «Да я и сам тут дуриком», – ответил я ему. И мы с ним молча посидели с часок, пока я не прикончил бутылку мягкого ароматного вина, и меня потянуло поваляться. Музыку выключил – захотелось тишины – и растянулся на диване, вспоминая поездку на От-Сюр…
Проснулся я как ошпаренный. С ощущением того, что разоспался совсем не ко времени, будто не сделав чего-то важного. Ночное бдение для меня привычно: лучше пишется в ночной тиши, когда вокруг всё спит. Но сегодня вроде не тот случай. В головке было мутновато от вина, а этого постэффекта я очень не люблю: или уж кайф, или стеклянная трезвость. Потому умылся холодной водичкой, пожевал кусочек лимона, зарядил автомат на двойной эспрессо и пошёл с чашкой на террасу подумать, что это меня подняло в первом часу ночи и куда теперь эту ночь девать. Там было прохладненько, и мне быстро стало трезво. Внизу прокатилась неспешно какая-то машина: оказалось, это был тёмный Beetle. «Похож на Сашкин», – лениво отметил я и вернулся в гостиную. Разбудил заснувший компьютер, решив, раз уж так вышло, посидеть над начатой давно графической картинкой. Попутно ответил одному московскому знакомому, который рвался осчастливить меня своим визитом в конце октября. Знакомый был не друг, а просто знакомый халявщик: переночевать ему нужно. Последний раз вспоминал он меня по аналогичному случаю года полтора тому назад. Я стал максимально деликатно формулировать ответ, смысл которого сводился к тому, что мне ещё совсем не ясно, где я сам окажусь в это время… Что было сущей правдой.
Внезапный звонок домофона меня застал врасплох. «Какого чёрта среди ночи?! Я их и днём-то не люблю, нежданных. Может, кнопкой ошиблись…» Нет, позвонили снова.
– Wer ist da?[65] – не без раздражения спросил я у домофона.
– Ich bins. Ein verrücktes Mädel[66], – услышал я и оторопел.
– Саша?!
– Ждёшь кого-то другого?
«Оторопел», впрочем, не то слово. У меня что-то внутри ухнуло вниз, а потом подпрыгнуло.
– Третий этаж, – сказал я микрофону, нажал кнопку двери и помчался к шкафу за более приличными спортивными штанами, пока она будет ехать.
Я совершенно не знал, как её встретить. Открыл дверь в коридор, а сам в отупении подпёр плечом косяк двери, ведущей в гостиную. Это было настолько нереально… Хотя у меня успела промелькнуть в голове дневная лихорадка. Дверь лифта щёлкнула, и неспешные мягкие шаги двинулись ко мне… Мы ведь не дети, которые постоянно ждут чудес. Взрослый человек может даже испугаться, когда сталкивается с чудом, разве нет? Наверное, это очень важно – не испугаться. А я испугался. Немножко.
И вот она нарисовалась в дверном проёме и, увидев меня, скопировала мою позу, прислонившись к косяку входной двери напротив. Она была с головы до ног в каком-то мудрёном камуфляже, включая широкополую панаму той же раскраски. Брюки стретч были вдеты в короткие светло-бежевые с отворотами полусапожки. Как-то мгновенно я её всю «сфотографировал» и нашёл под шляпой серые глаза. Мы смотрели друг в друга, молчали, и оба не знали, с чего начать, а потом одновременно шагнули навстречу. Я взял её руки и только помотал головой, когда почувствовал, как её тепло потекло ко мне. Через мгновение мы уже крепко обнимались, и это было куда сильнее наших первых поцелуев. Какой-то неосознаваемый физический восторг.
– Значит, ты действительно есть? – спросила она своим громким шёпотом.
– Да.
– И ты тут вот живёшь…
– Я – тут, ты – там. Но ты, выходит, тоже есть…
– Есть, Андрюша. И здесь, а не там.
– Du bist wirklich verrückt!..[67]
Потом был долгий поцелуй, и я наконец провёл Сашу в комнату.
Увидев на стене три иконы, она перекрестилась и кивком поздоровалась с ними. Потом я узнал, что мой святой – это и их семейный одновременно.
– Это твоя «берлога писателя»?
– Да, уж не обессудь, тайных дворцов не держу.
– На первый взгляд, вполне симпатично, не прибедняйся.
– Ты мне скажи, у тебя с собой вещи-то есть какие?..
– Да, есть – в авто. Я к тебе на три дня, до понедельника. Если можно, конечно.
– Глупая! Пойдём за твоими вещами. Это, кстати, не твоего «Мыша» я наблюдал с террасы минут пятнадцать тому назад?
– Наверное. Я кружок вокруг квартала сделала, пока дом искала и место для парковки.
– Нашла?
– Да, метрах в сорока отсюда.
Мне, нам стало уже весело, и мы, взявшись за руки, начали нашу новую, уже германскую, ночь.
– А почему ты не позвонила? – спросил я, когда мы вернулись с её весьма объёмной сумкой в квартиру. – Вдруг меня не было бы…
– Вот тогда и позвонила бы, – засмеялась Саша. – Не знаю. Я целый день думала, а потом как-то сразу решилась. Собралась быстро и поехала. В дороге уже смысла не было разрешения спрашивать.
– Я не про разрешение. Иногда я могу и в отъезде оказаться.
– Андрюш, не пытай. Я всю дорогу думала: что это меня так сорвало с места? Что-то даже, кажется, придумала, а сейчас опять не знаю что сказать…
Я обнял её.
– Не говори ничего. Ты здесь для того, чтобы мы снова оказались вместе. Я так чувствую, нет?
Она прижалась ко мне.
– Да.
– Вот и весь ответ. Меня он устраивает. – Я расцеловал всё её лицо. – Какая ты хорошенькая, Сашенька. А почему у тебя такой воинственный костюмчик?
– Хотела тебе понравиться, ты ведь «милитари» любишь…
– Нравишься! Тебе идёт. А если бы ещё лычки на погонах были и гранатомёт за спиной – было бы совсем неотразимо, – засмеялся я.
Она подозрительно заглянула мне в глаза.
– Мне кажется, что на тебе любая одежда будет хороша. У тебя сексапильность в природе.
Мадемуазель довольно улыбнулась.
– В дорогу иногда так одеваюсь – у дорожной полиции камуфляж иногда вызывает доверие. А я на этот раз, кстати, с подарком. – Она покопалась в сумке и вытянула объёмистый пакетик. – Держи. Форменный свитер французских ВВС. Чистая шерсть.
Свитер был классный. Тёмно-синий с тонкой яркой красной полоской по груди и по рукавам и нашивкой ВВС на рукаве. Хорошая лёгкая шерсть.
– Эмблему можно снять, если хочешь, она на липучке.
– Не, буду носить с ней. Местное население эпатировать.
Я померил свитер, он был точно на меня.
– Он тебе идёт, я рада.
Чмокнув Сашу в щёку, я спросил, не хочет ли она всё же в более домашний вид себя привести и чем её кормить? Она переоделась в спальне и вышла в лёгком халатике, превратившись мгновенно в домашнюю девочку. Половина халата строго по вертикали была жёлтая, половина бордовая. Это точно вписывалось в мой интерьер.
– Андрюш, мне напиться хочется…
– Это запросто. Я бы тоже хорошо приложился. А поесть?
– А какая быстрая еда есть?
– Согласно предложенному жанру, мы будем пить водку. А к этому есть солёные огурцы и корейская капуста – из русского магазина. Плюс венские сосиски. Подходит?
– Водка?
– Ну а чем же русским людям напиваться?
– По идее… Но я ещё не пробовала этот жанр.
– Вот и попробуешь. Хотя могу, конечно, и более европейский вариант предложить.
– Есть соблазн испытать русский.
Я включил ей русские народные песни, сунул водку в морозильник и пошёл готовить остальное.
В кухне у меня завертелись в голове вопросы. Что её подвигло на этот внезапный жест? Конечно, жест… Поступок, точнее. Который я должен понять без слов. Что с ней все эти дни происходило? А какое моё дело, если уж по большому счёту? И ещё всякое… Но рефлексии стоило отодвинуть на их место в дальнем углу. В конечном итоге я выбрал: никаких вопросов, вообще. Это её поступок – пусть сама и выкручивается. А я – что? Рад я, конечно… Хотя выпить точно хочется.
У меня стоит длинный низкий столик, похожий на тот, что у Саши. Бичевская задорно пела «Эх, загулял молодой», и мне напомнили, что я обещал её для Саши с мамой записать. «Прямо завтра», – подтвердил я.
Мы сидели напротив друг друга. Почему-то все женщины, появлявшиеся в этой квартире, изначально выбирали глубокое кресло, стоявшее спинкой к окну, оставляя мне диванчик напротив. Кресло можно было интерпретировать как трон. А можно – как попытку сохранять дистанцию. Но ещё и просто как желание быть лицом к лицу.
– Хорошо тебе на троне? – улыбнулся я.
– Мне было бы лучше с тобой рядом. Но тогда незачем будет напиваться.
– А напиться нужно.
– Нужно.
Я стал разливать холодную водку по специально извлечённым из забытья гранёным стаканам.
– Эй, ты в меня хочешь целый стакан влить?!
– Ты же хотела по-русски… Классика! – ухмыльнулся я.
– Я, конечно, про это слышала, но…
– Окей, ограничимся половиной на первый раз.
Я объяснил, что нужно выпивать всё залпом, как занюхать и как закусывать. Мадемуазель с сомнением всё это восприняла, но жанр нарушать не решилась. Я с любопытством наблюдал за процессом. Когда за выпитой залпом водкой последовал, как я и объяснил, солёный огурчик, Саша выдохнула столь же классическое «Ух!» и прислушалась к себе.
– Ну как? – поинтересовался я.
– Очень убедительно!
– Ты только ешь больше, а то вся твоя толерантность к алкоголю полетит к чертям собачьим.
Она с аппетитом принялась за корейскую капусту, а я притащил тарелку с горячими венскими сосисками. Мне было интересно за ней наблюдать: как она пьёт, как ест, как постепенно разрумянилась. Все эти детали при первом свидании были неважны, а теперь мне стала интересна эта «часть» моего жилья. Саша, конечно, заметила это и посоветовала обратить внимание на еду, а не смущать гостью.
– Я давно тебя не видел.
– Изменилась?
– Да. В моей квартире это всё по-другому.
– Тебе нравится?
– Мне – да, а тебе – не уверен.
– В сравнении с парижской богемой ты живёшь просто – как это?.. Зажиточно, – догадалась она о подтексте.
– Особенно это заметно в спальне.
– А мне нравится. Знаешь, как глупо себя чувствуешь одна на огромной кровати?
– На моей точно не потеряешься.
– Вот это мне и нравится, – со значением сообщила она, промокнув рот салфеткой. – Капуста – просто чудо. Спасибо.
Я взялся за бутылку, но Саша сказала, что хватит-хватит.
– Это у тебя «напиться»??
– Этот русский вариант даёт такой мгновенный эффект, что я уже получила то, чего хотела. Перенос в другое пространство – быстро и безболезненно, – засмеялась она. – Гениальное изобретение наших русских предков – беру на вооружение. А ты на меня не смотри. Мне правда уже хорошо. Даже очень. К тому же я за день устала. И дорога… Знаешь, как я ехала? Сто девяносто. От границы, конечно. За два часа добралась.
– Однако! Ты меня пугаешь.
– Я хорошо вожу, не беспокойся, дорогой. Да и давно я на немецком автобане не резвилась. А ты, кстати, что остановился? И не пьёшь, и не ешь…
Я признался в выпитой недавно бутылке вина и сказал, что тоже получил должный результат. Саша попросила поставить что-нибудь более лиричное, и мы молча посидели минут пятнадцать под Эннио Морриконе. Просто сидели и смотрели друг на друга. У меня было ощущение, что мы разговаривали…
– Три однако, – очнулся я.
– Пойдём накуримся перед сном, – потащила она меня на террасу. – Если день будет хороший, то придумаешь что-нибудь интересное?
– Конечно. А пока придумываю поспать, не хочешь?
– Ужасно. И не только поспать, – она мечтательно закрыла глаза, а губы с ямочками на щеках превратили высказанное желание в такой призыв, что я еле удержался, чтобы не исполнить это желание немедленно. Но она быстро убежала в ванную, предложив свой сценарий.
Я согласился с девушкой, оставил включённым бра в виде старинного фонаря с тускло мигающим, имитирующим свечное пламя, достал ещё одну подушку и блаженно растянулся на постели. Ещё не до конца веря в случившееся.
Саша вернулась из ванной взбодрившейся, с улыбающимися глазами и, швырнув на кресло халатик, под которым, конечно, ничего больше не было, забралась на кровать и встала надо мной на четвереньках. Я рассматривал её как в первый раз, с удивлённым восхищением. Нависшие надо мной и тянущиеся ко мне своими острыми кончиками упругие белые груди тоже, казалось, рассматривают меня.