Паломничество обречённых

Лёг спать я весьма сердитым, выкурив штуки четыре сигарет. Хотя сердился я не только на Сашку, «эту Аликс», но почему-то и на себя. Почему – не понимал. Удержавшись от того, чтобы плюнуть в рожу улице имени великого драматурга последним окурком, глотнул из горлышка обжигающего рома и решил, что сон как-нибудь всё утрясёт.

Первая утренняя мысль была злой: «Всё она про меня знать хочет! А я должен, как в анекдоте, „придумывать что-нибудь сам“». Это была ещё вчерашняя мысль. А потом – спал же я для чего-то – пришла ещё более злая, но из другого полушария, что ли. Мне стало внезапно стыдно, что я вчера так грубо отфутболил Сашу с её неведомой печалью. Или уже ведомой? Подсознательно… «Но ведь ещё день тому назад ты уверенно рассуждал про то, что и четыре счастливых дня – это невероятно много…»

Я сделал кофе, зацепил пачку сигарет и поплёлся на террасу. Ночью прошёл дождик, но было уже одиннадцать, и мостовая совсем высохла, а капли воды доживали только на затенённых листьях. Работать сегодня совсем не хотелось: работы там на один день и есть, а тебе теперь ждать неизвестно чего неизвестно сколько. «Хреново, – сообщил я позднему утру, – надо ехать в Ромбергпарк за утешением и правильным размышлением. Как обычно. Не в этих же постылых стенах…» Впрочем, я отметил, что квартира после вчерашнего аврала стала выглядеть чуть-чуть нейтральнее. Но есть ещё над чем потрудиться… Успеется. Как и работа. Как и вообще всё.

«Феде» я решил тоже устроить выходной. Хотелось взять с собой фляжечку успокоительного, а до парка мне и на метро удобно.

Я ехал туда, где мне было всегда хорошо. Кроме отдохновенной красоты живой природы и всякой забавной живности, в местных парках взаправду обитали музы. И, словно по волшебству, являлась одна из них (или одна и та же) ко мне всякий раз, и все почти идеи, сюжеты и строки были родом оттуда. Квартира в центре – удобно и по жизни привычно, но там, увы, не пишется. В лучшем случае дописывается. Будто клетка квартиры экранировала свежие мысли и чувства. Писать я не собирался, но открыться вольному пространству потянуло неудержимо.

Ромбергпарк, пожалуй, самое живое и подходящее мне место. Это довольно редкое сочетание ботанического сада с фрагментами лесов разных широт, и главное, что тут можно выбрать уголки для самых различных настроений. Он напоминает собой большую чашу, как вулканическая кальдера с неровными краями. В центре – озерцо, а по склонам заросли с множеством тропинок, скамейками, беседками.

В начале сентября цветение уже пригасло, а до празднично прощальной красно-золотой осени оставалось ещё с месяц. Но мне это было сейчас не важно. Хотелось пройтись по наполненному жизнью пространству, где нет людей и вещей. Классическая липовая аллея мне не подошла, я пошёл в маленький азиатский уголок, где была скамеечка напротив криволапого раскидистого японского клёна с уже краснеющими мелкими листочками. Рос клён на краю маленького искусственного болотца с вкраплениями больших камней. А вокруг, на первом этаже, пушились можжевельники разных видов, второй этаж занимали классические сосны и не менее классические берёзы. Всё было ярким, умытым ночным дождиком. Здесь было совсем тихо и безлюдно: день хоть был и приятный, но – рабочий. Из листвы деревьев слышались спокойные, раздумчивые птичьи переговоры.

Я глотнул из фляжки Chantré и удовлетворённо закурил. Мысли не спешили. Что было хорошо. Как хорошо было и ощущение правильного места для моего непричёсанного настроения. Из-за куста вылез рыжий беличий хвост, и я вспомнил, что взял с собой пакет арахиса. Осенью белки, которые летом людей игнорируют, начинают отъедаться к зимовке и очень охотно принимают благотворительность. «Подожди, рыжая, сейчас докурю – угощу», – сказал я ей. Белка на голос выглянула и, казалось, поняла, потому что убегать не стала, а деловито закопошилась там, где была. Когда я выбросил окурок в урну и похрустел целлофановым пакетиком, зверюшка убрала хвост и высунула мордочку. Я поцокал ей языком и повертел в пальцах орешек. Долго она не раздумывала и, смело подбежав, села на задние лапы, разглядывая предложенное, но когда я протянул ей орех, она отпрыгнула в сторону. Пришлось бросить ей орех на тропинку. Она тут же цапнула его и, чуть отбежав, уселась и со знанием дела принялась разгрызать скорлупку. Разделавшись с содержимым, она подняла пушистый хвост и сообщила взглядом, что хорошо, да мало. На этот раз я уже не стал бросать орех, а настойчиво держал его в руке. Белка на мгновение задумалась и поддалась соблазну: подбежала и, сев столбиком, взяла следующий орех лапками и принялась за него, уже не отбегая. Контакт был установлен, и я предложил рыжей выпить со мной. Пить она не захотела, но к закуске охота только выросла. Так мы и сидели друг напротив друга: я прихлёбывал из фляжки, а она грызла орехи. Для укрепления доверия я рассказал ей, почему я тут один и почему пью. Она поглядывала на меня и вроде как слушала. Я тоже съел из солидарности орешек. Она беспокойно посмотрела на пакетик: не слопаю ли я всё остальное сам. Но убедившись, что я намерен делиться, успокоилась, села поближе и мы принялись грызть вдвоём. После третьего ореха она взяла очередной и побежала с ним в ближайшие заросли можжевельника, ещё через пару минут ко мне пришли уже две зверюшки. Первая, ярко-рыжая, смело подошла за добавкой, а другая, чёрно-бурая, осталась в выжидательной позе метрах в двух. Этой пришлось тоже сначала бросить орех на землю. Но потом обе уже, довольно вертя хвостами, брали орешки, подходя по очереди, у меня из рук. Ели не всё, часть орехов закапывали в зарослях впрок. Эта идиллическая картина единения меня с миром вызвала в памяти Сашку. Как её коротко остриженная головка лежала у меня на коленях, а я кормил её большими продолговатыми виноградинами. Она брала их тёплыми губами, как маленький ребёнок или как вот такая зверюшка, аппетитно раскусывала их и предлагала мне половинки ягод, которые я тоже губами брал у неё изо рта. Ей нравилось делиться всем: и вкусненьким, и любовью. Только вот жизнью…

Довольная хвостатая парочка какое-то время не уходила. Щёчки забавно шевелились. Они поглядывали, конечно, на меня: интересно, кем я кажусь этим пушистым малышам…

Потом мне в голову пришла злая фантазия…

Белка ведь не рассуждает. Во всяком случае, как мы, люди. Её доверие ко мне – случайность. Чьи орешки – того и белка. И умилительная картинка нашего с ней единения гроша ломаного не стоит. Сидит она от носка моей кроссовки сантиметрах в двадцати, и мне ничего не стоит пнуть её – реакция у меня неплохая – так, что может очень плохо этой обжоре станет. Если, конечно, её внешне расслабленное доверие не готово к такой подлости, и она сумеет увернуться. И уверена в том.

Я проверил, сделав невинное неожиданное движение ногой: белка бдительно отпрыгнула. Вот вам и всё доверие. Это вам не кошка, для которой человек – тоже вид кошки, потому страха нет. Заставить кошку от тебя шарахаться и заведомо подозревать – это постараться нужно. А белки тебе доверяют, только пока ты соблюдаешь их правила игры и держишь дистанцию. И ещё они нагло убеждены в своей способности от тебя в любой момент удрать. Кошка может верить человеку, а дикий зверь – как бы мы себя ни убеждали – видит нас как нечто ему перпендикулярное. Этих приручать нужно долго, лучше с первых дней жизни. Дикари – самостоятельны и самодостаточны. Они не нуждаются в общении с человеком и не станут с тобой вместе гулять или телевизор смотреть. Никакого симбиоза. Разве использовать тебя при случае. Эта рыжая красавица от меня и не ждёт ничего, не просит. Я для неё ходячее дерево с орехами. Остановлюсь я, потрясу перед носом у неё едой, она подойдёт и попользуется. Только в виде этого «дерева» она меня и принимает.

А далеко ли мы ушли? Меня с детства окружали любящие женщины, потому я инстинктивно жду от них любви и понимания. Я им склонен доверять. Но, случись моё детство иным, как знать, может, и я бы относился к существу, называемому женщиной, совсем противоположно: воспользовался и удрал… Со всеми присущими хомо сапиенс вариантами и фантазиями. Как и женщина к мужчинам.

«Саш, ты кто?» – добрался я до вопроса дня.

Перелистываю эпизоды нашего приключения в Люксембурге… Твои имена – это ты? Или просто то, что ты позволила мне увидеть? Пусть мужчина и не глуп, и даже искушён, что он видит в женщине, которая ему нравится? Особенно сквозь бьющие в глаза лучи сияющего «солнышка»… Голодная осенняя белочка или бесхозная одомашенная кошечка? Или коварная львица, приманивающая завтрак? Всем она может быть, чем способна быть женщина. Если ты искушён, то откуда же этот философический бред про «настоящую любовь» и мифообразных «симбионтов»? Не тебя ли только что подавали на завтрак и на ужин? Да ведь вовсе не плоха была «киска». Вопрос оказался в аппетите и твоей готовности быть съеденным. А чем эта лучше? Может, и лучше, да всё одно не без зубов. Умна – значит, может обманывать, артистична – может быть убедительной в обмане, красива – знает цену себе и своему аппетиту.

Ни черта ты не знаешь про неё, Андрюша. Женщины в начале знакомства охотно отдают инициативу, и в Люксембурге это был твой выход, а не её. Вчера она просто не успела среагировать. Хотя реакция у обладательницы красного пояса должна быть тоже на уровне. А ты уже угрызаешься: зря, мол, обидел. Ну, не успела. И что? Это всё ещё выход твой. И ты совершенно был прав в желании показать, что ты тоже не куст ореховый, не поэт, подбитый ветерком, и не барашек для сакрального жертвоприношения. Ты и должен был предъявить себя насколько возможно Всего. И правильно передал инициативу ей…

Я сообщил о своих соображениях белкам. И высыпал им остаток орехов.

Сделав вокруг озерца кружок, я направился к выходу с убеждением, что Ромбергпарк меня опять не подвёл, и ничего я не преступил. Ещё совсем зелёное гинкго благословило меня лёгким шелестом, а пожилая рыжеволосая дама с тёмно-палевым британцем на поводке приветливо поздоровалась со мной и позволила почесать кота за ухом. Тому понравилось, и он по-собачьи дал мне лапу. Мы с его хозяйкой рассмеялись и выразили взаимную уверенность в доброте остатка дня… Отпустило меня, словом.

Дортмунд, сентябрь 2010

Кроме внимательного и бережного отношения к другой жизни, другому опыту, у Саши есть очень много черт, мне прежде почти не встречавшихся. Отчасти потому, что молодые европейки, да ещё и француженки выросли в другом питомнике. Да ещё отличаются друг от друга. Тогда как у российских женщин я вижу больше общего. Наверное, местный индивидуализм позволяет им становиться различными.

Кроме того, она относилась к особому типу женщин, как я убедился. Очень многие представительницы «прекрасного пола» предпочитают быть «слабым полом», подразумевая «прекрасное» как некую очевидность. Отсюда следствие: «прекрасность» мужчины для них определяется тем, сколько он может ей заплатить – фу, нехорошее слово – дать, правильнее. Заботы, внимания, ну и материальных благ – как же без этого, какое слово ни употреби. Даже если он полный урод, она может найти в нём хоть что-то замечательное и красивое: хоть мизинчик, хоть цвет глаз. И будь он трижды известным подлецом по жизни, ей это не в зачёт: важно, каков он с ней. Такие женщины частенько бывают в печальном проигрыше. Мужчина, способный на подлость и предательство, рано или поздно предаст и её. Это то, что хорошо понятно в мире мужчин. А этот тип женщин вообще не умеет или не хочет понять своего избранника. Отсюда и женская максима: или инопланетянин, или козёл. Одно склонно следовать за другим. Это смешно, но, конечно, и уныло. Мужчины всё же ценят другие качества. Да и от женщины хотели бы того же: чтобы их поняли, справедливо оценили, разделили их интересы. Короче, женщина-друг – редко исполняемая мечта настоящего полноценного мужчины. Но он так устроен. Это его главный секрет. Который для таких женщин остаётся, увы, за кадром. Они придумали и другую максиму: «женщина любит не мужчину, а его любовь к ней». Ну а любовь выражается в вышесказанном.

Аликс оказалась иной. Ум у неё был трезвый, открытый, оттого любить образ, ценить его – у неё, естественно, не получалось. Выросшая в мальчишеской, мужской среде, она так же искала надёжного друга, которого она могла бы (!) уважать. Это самое навязчивое мужское слово. А значит: не цветочки, рюшечки и не глазки, а что-то внятное и понятное. Конечно, доброе слово и кошке приятно, комплимент, забота, внимание – она тоже любит. А кто не любит? Тем более красивая женщина. Но это – бонусы. И ей тоже, как и мне, важнее были понимание, честная оценка и соучастие. Она на мужской манер хотела уважения. Постепенно, узнавая её, я в этом убедился. Как и в том, что это женщина-личность. Для неё это тоже часть любви. Но тогда я это только предполагал и, желая всё того же своего, мужского, старался показать себя максимально честно. Любить ведь нужно человека каков он есть, а не кем рисуется или свою фантазию о нём. Потому и возникло желание написать эти «Записки диссидента»… Где мне важны были и её понимание, и её трезвая честная оценка. И если я мог чем-то «купить» её, то только той валютой, которую она принимала.

Описать искренне свою собственную жизнь во всех деталях – это невозможно. Потому я – честно – записывал лишь то, что мне годы спустя помнилось самому как что-то важное. Пусть это внешне лишено великих смыслов и киношных эффектов. Жизнеописание Макса я завершил совсем бессобытийным эпизодом. Который продолжал эпизод про Существо и это жизнеописание завершал. Я знал, что она за него зацепится. Это не только тот момент истории России, но и загадка моего появления в Европе, да ещё и про отношения с женщинами. Правда, в этом случае фактор женской солидарности оказался на последнем месте. В итоге.

И Саша интересно это увидела.

«Последняя зима Макса, или Кошачий нянь

Весной был запланирован отъезд в Германию. А пока мы с моей партнёршей готовились к этой перемене жизни. Каждый по индивидуальному плану. Предполагалось немного накопить денег. Для чего стоило распродать часть личного имущества, которое обладало хоть каким-то спросом. Поначалу предполагалось, что это будет совместной работой – жить там всё же придётся вместе. Но в какой-то момент мне сообщили: „У тебя свои деньги, у меня свои, потому как хочу, так их и трачу“. На мои рациональные возражения мне ответили, что я её своим планированием и рациональностью… забодал. „Планируй себе, а я жить хочу“. Предполагалось, что я жить не хочу, вероятно. Впрочем, то, что можно было считать нормальной жизнью, я тогда и сам не мог, но ехать в другую страну очертя голову – я этого не понимал. В итоге каждый эту зиму жил на свой манер. Моя как бы уже жена тусовалась в Москве, где и с кем ей было угодно, а я сидел в Энске и готовился к позорному исходу. Утешая себя и сестру тем, что это ненадолго.

Зима выдалась славная, настоящая: с морозом, красивыми пушистыми сугробами и пониманием того, что она последняя. Я такую правильную зиму любил. Только это в своё время радовало меня на Дальнем Востоке, где она тоже снежная, но сухая, без слякоти. Потому не промозглая, как в центре России. Но в этом году и здесь было неплохо. Беда была в том, что одним из „достижений“ обуявшей страну демократии стало огромное количество одичавших некогда домашних животных. Живя впроголодь, немало людей выгоняли своих прежде любимых мурок и тузиков в самостоятельную жизнь. Инстинкт помогал им как-то выживать, но города заполнились стаями бездомных собак и множеством кошек, которые тоже хотели жить. Мы никогда дома животных не держали, считая, что в этих мини-хрущёвках жить со зверьём – это издевательство и над собой, и над животными.

Но вот возвращаюсь я как-то вечерней тьмой домой и на безлюдной троллейбусной остановке вижу еле заметную на восхитительно красивом белом снегу маленькую белую кошечку. Кошка плакала. Минус тридцать – это мне в тёплой куртке красиво, а она, похоже, уже оплакивает свою неудавшуюся кошачью жизнь. Дело не только в холоде – можно бы в подвал какого-нибудь дома забраться. Но подвалы были уже заняты: там ночевали такие же обездоленные собаки. Голодные к тому ж. Так что забравшаяся туда кошка могла считать себя весьма желанным ужином для озверевших псов. Я это знал. Да и кошки знали, конечно.

Пройти мимо этого отчаявшегося замёрзшего существа я, конечно, не мог. Она сразу отозвалась на „Кыс-кыс“, подошла и посмотрела на меня взглядом последней надежды. „Со мной пойдёшь?“ – спросил я и жестом пригласил в дорогу, добавляя ободряющее универсальное для русских кошек имя. Она пошла. До дома было метров сто, она послушно шла за мной, уцепившись за надежду, что я не передумаю и не оставлю её на улице. Когда мы оказались дома, я увидел счастливую кошку. Это вовсе не сытая самодовольная кошка – что-то другое: спасшаяся, наверное. Но мне было не до аналитики, нужно было придумать ужин.

Эта белая малышка прожила у меня пару дней. Вела себя вполне прилично, благодарно мурлыкала после еды. Она явно была домашней: чистенькая, воспитанная, куда попало не лезла. Я был рад, что помог ей пережить ту ночь. А через два дня чуть потеплело, и она ушла, отоспавшись и осмелев. Я надеялся, что она вернулась в свой дом, и её туда впустили. Но это было только начало. Несколькими днями позже какой-то внутренний голос позвал меня к входной двери. Было часов двенадцать ночи, и я уж точно никого не ждал. Так… приоткрыл почему-то дверь… На коврике сидел совершенно чёрный пушистый котик. Он посмотрел вопросительно на меня. Подъезд у нас считай не отапливался, потому там было лишь чуть теплее, чем на улице. Куда деваться коту? „Ну заходи, раз пришёл“. Кот радостно поднял красивый как у белки хвост и согласно вошёл. Этот прожил у меня с неделю. Пока я не выяснил, что живёт он вообще-то в нашем подъезде на верхнем этаже. Мне пришлось устроить небольшой разнос его хозяевам, после чего они пришли в чувство и забрали изгнанника обратно. Но и это было лишь прелюдией.

В Москву я тоже выбирался по разным делам. Со времени революционного бурления прошло уже почти четыре года, жизнь повернула по указателю „Выживай как сумеешь“. И все искали способы выживания. Потому большая часть связей распалась и растворилась в неопределённости начала девяностых. А главное, я уже выпадал из этой жизни года на три по меньшей мере. Но и возвращаться из немецкой авантюры собирался уже в Москву. Там у меня и были ещё какие-то дела и активные знакомства. И вот однажды, возвратившись поздно вечерней электричкой, подошёл к дому и познакомился с Васькой. Он ещё и не знал к тому моменту, что он Васька. Он был тощим, драным и, конечно, голодным, замёрзшим котом неопределённой масти: что-то в серой гамме. Вид у него был настолько жалким, что проигнорировать его я не смог. Мы почти одновременно подошли к моему подъезду. Кот неуверенно крался вдоль стены дома, а увидев меня, чихнул и сел, конечно, глядя на меня. Вокруг и не было никого: всё живое попряталось в тёплых квартирах. Я присел перед ним на корточки и спросил, кто он и что тут делает. Меня это потрясло: кот заговорил! По-кошачьи, естественно. Но не мякнув односложно, а произнёс целую речь. Это было невероятно, но такие кошачьи рулады я слышал впервые в жизни. Речь состояла из каких-то примяукиваний на разные тона, что явно говорило о многообразии котовых чувств. Выхода не было, я позвал его с собой. Он боязливо скользнул за мной в подъезд и опасливо его обнюхал. В подъезде жила ещё одна не изгнанная собака – её запах он и учуял. Но я его подбодрил и сказал, что со мной может не бояться. Он мяукнул в ответ и пошёл со мной по лестнице, держась возле моих ног. По пути на четвёртый этаж он возобновил свою речь, повествуя ещё о чём-то важном, и замолчал, лишь оказавшись в квартире. Тут он скромно сел недалеко от входной двери, и я его наконец рассмотрел.

Кот был некрасив, насколько это возможно. Хвост совершенно облезлый, из носа сопли текут, кашляет через каждые пять минут, тощий, аж рёбра просматриваются. В чём жизнь теплится – загадка. Но, кроме уникальной болтливости, вёл себя очень скромно и проявлял просто выдающуюся понятливость. Казалось, он мои слова понимает. Если я этому, явно уличному, коту что-то запрещал, он понимал это и беспрекословно слушался. Я отвёл ему место в комнате – он там в основном и сидел. Пока не позовут. Я всегда знал, что полудикие дворняжки сообразительнее выдрессированных холёных домашних: у них жизненный опыт богаче. Станешь умным, коли жить хочешь.

Рассмотрел я его и нарёк Васькой, на более аристократическое имя он не тянул. В первый же вечер начал лечить его простуду, включая закапывание капель в нос. Он терпел всё как очень сознательный пациент: ни малейшего протеста. Как он понял, что я его лечу, а не издеваюсь над никчёмным бродягой – не знаю. Но это было именно так. Имя своё он выучил за этот же вечер.

Я варил ему кашу с рыбной мелочью, которая всё же водилась в магазинах, поил тёплым молоком с добавкой мёда, а в кашу добавлял ещё растительное масло для шерсти. Васька не капризничал и лопал всё, что дают. Утром он просился на улицу, потом прибегал обратно. И вовсе не требовал его выгуливать – сам свои проблемы решал. Постепенно я его даже полюбил. А болтать он продолжал, но только при встрече: отчитался – и ни звука больше. Васька жил у меня до весны. Поправился, шубка заметно погуще стала. Красавцем не стал, но ум я всегда ценю больше.

Кот совершенно не проказничал, не пытался воровать, не просил с ним играть и был просто образцовым сожителем. Какой-то сам по себе. Единственное, чего я от него не слышал никогда – это мурлыканья. Наверное, невесёлая прежняя жизнь отучила…

Словом, удалось животину выходить. Я даже гордился немножко, что он меня выбрал в спасители. Иногда я с ним тоже разговаривал: кот слушал и не уходил, пока я не закончу. Странный кот, странная история. Сам бы не поверил. Правда, один свидетель был.

Когда настало время отъезда, с Васькой нужно было что-то решать: просто выгнать кота на улицу я не мог. Но произошло совпадение. В те годы выгоняли из дома не только животных. Одну мою пожилую родственницу выгнали из собственной квартиры её сын с невесткой. Точнее, не выгнали – собственник всё же она, – а выжили. Что, как следует из анекдота, „те же яйца, только в профиль“. Мне пустующая квартира тоже не нужна. Её можно было сдать, конечно, но Елена Борисовна знала меня с пелёнок, и я считал её человеком не чужим. Ей я и предложил жить в этой квартире. Для неё это было решением всех проблем. То же получилось и с Васькой: я завещал его новой хозяйке. Как она потом говорила, полюбить такого некрасивого кота она не смогла, но, как она определила, „жалела“. Потому впускала ночевать и подкармливала. К тому же говорящий кот и её развлекал своей болтовнёй.

Говорят, что кошки быстро и легко забывают своих хозяев. Но когда я однажды туда заехал – года через полтора, то просто повторилась сцена нашего с Васькой знакомства. Я шёл через двор к подъезду навестить Елену Борисовну, а ещё метров за тридцать увидел своего страшненького кота. Правда, он уже не крался, а бодро вышагивал туда, что считал своим домом.

Я его окликнул, конечно: „Васька, Васька!“ Кот остановился, изобразил внимание на манер делающей любопытную стойку белки и уверенно побежал ко мне. Это удивило. Я обрадованно почесал его за ухом, а он… замурлыкал».

Андрей Южин. Из «Диссидент на покаянии»

Потом я подумал, что это воспоминание во мне тогда вызвало общение с белками, завершившееся знакомством с котом-британцем, удостоившим меня лапо-рукопожатием. Но Ваську из зимнего Энска я и вправду помню как что-то памяти достойное. Почему-то.

Сашенька в итоге и объяснила свой вывод:

– Первое: «вьетнамский синдром». То есть состояние человека, вышедшего из активной, напряжённой и полной смысла жизни, в реальность обывателей, которым все эти смыслы и сам человеческий опыт глубоко чужды и могут быть даже отталкивающими. Они вообще к тебе могут как к убийце относиться.

– Да ещё с медалью за это. У нас это был афганский синдром… но то же по сути.

– Вот именно. Окружающие должны знать, что ты делал это для них, но они смысла этой войны толком не понимают. Точно как получилось и в России. Да, вы убрали правящую партию, но лучше ведь не стало. А детали им не интересны. Вот кабы им каждому по миллиону выдали, а тут только новые проблемы.

– Именно так. Возможно, поймут – потом в будущем…

– Но не сейчас. А пока вы не нужны никому, как те самые ветераны. А по тому, как ты описываешь, страна, терпящая бедствие. Конечно, каждый за себя. И кто куда. Все люди – враги. И люди потеряли свою идентичность. Твоя история и с кошками, и с этой твоей партнёршей – это уже из жизни не людей, а именно существ. Причём кошки тебе даже ближе.