Паломничество обречённых

– А для всего человечества – то, что покажут в телевизоре… – задумчиво протянула Саша. – Да, ты что-то важное заметил. Даже очень важное: хоть снова «Войну и мир» пиши. Я с этой точки зрения не смотрела… А не взяли они такое эссе по очень понятной причине. Понимаешь, надеюсь: не из нежности души…

– Догадываюсь. Они же не за счёт подписки живут.

– Да.

– Это у меня ещё были иллюзии по поводу местной демократии и свободы слова, – ухмыльнулся я. – Тем паче, это русская газета с маленькой аудиторией. Могла бы и напечатать для разнообразия.

– Они как бы есть, – засмеялась Саша. – Знаешь, у меня много своих раздумий обо всём об этом. И природе терроризма – тоже…

– Тоже сомневаешься в этих незыблемых «ценностях»?

– Больше, чем ты можешь подумать… Но здесь вопрос не к ценностям, а к их подаче нашими СМИ. Или их использования пропагандой.

– А кто ведает пропагандой, знаешь?

– Знаю, – с лукавой улыбкой остудила она меня. – Спецслужбы и те, кто ими командует. Ну а «Русская мысль» – газета французская. И вполне себе системная.

– А что же ты, что называется, дурочкой прикидываешься? – улыбнулся в ответ я.

– Я не прикидываюсь. Я действительно многого не знаю. Но кое-что знаю. И ещё я хочу услышать, как думаешь ты.

(Опять лукавая улыбка.)

– Вот оно что. Но сама ты тоже думаешь? Или.

– Думаю, дорогой. И не только о русско-грузинской войне. Мы потом ещё с тобой поговорим?

– Если ты читала «Конец истории».[70]

Я примиряюще поцеловал ей руку.

– Да. Глупость полная.

– Не глупее, чем теория постмодернизма в целом.

– Полагаешь, это связано?

– А тебе это иначе увиделось? Конец искусства, конец истории. Конец традиционной культуры. Почему же политике не быть там же? Собственно, это моё эссе – тонкий намёк на это толстое обстоятельство.

– Интересно. Если так, то наводит на некоторые предположения.

– Угу. И головы на футбольном поле вполне отсюда же. Потому это никакой не ужас абхазско-грузинского конфликта, а маленькая постмодернистская потеха новой политической элиты, и эта грузинская история в исполнении ваших СМИ – лишь телевизионный сюжет. Кто первый показал, того и правда… Остальные строятся за лидером. Словом, ответил я тебе?

– Более чем. Но я бы хотела тебя домучить, если ты позволишь. Теперь: решение проблем и твой прогноз. Ведь, кроме телевизионной картинки, настоящая история продолжается всё равно.

– Решение достаточно очевидно. Всё это: «малые народы» с практическим отсутствием опыта самостоятельного выживания. Да и Грузию саму включая. Стало быть, вариант «всем – независимость» пока деструктивен. Им необходимы и военный «зонтик», и сильные экономические партнёры, арбитраж в сложных ситуациях. Ну потому они и примкнули когда-то к Российской империи – из самосохранения и общей религии. Но ты знаешь, кто фактически создал Талибан? Как и Аль-Каиду. Когда-то СССР занимался подобным, но мы поддерживали прокоммунистические движения, которые хоть и применяли методы террора, но это была не самоцель. А что делает ЦРУ? По сути, это ведь террор исключительно ради запугивания геополитического конкурента. И всё во благо Америки. А какие у неё благородные цели?

– Думаю, их вечная ценность в виде доллара из концепции постмодернизма исключена, – усмехнулась Саша. – Но мне интересно, чем закончится эта кавказская драма.

– Две Осетии должны, конечно, объединиться. Абхазцы смогли бы вернуться в Грузию только в варианте конфедерации с очень большой степенью самостоятельности. В силу давней социально-культурной неприязни к Грузии и осетины, и абхазцы предпочтут союз с Россией, а не с Грузией. Но в условиях того, что грузины на данном историческом этапе на вариант окончательной потери этих территорий не согласятся, то мы получаем «замороженный конфликт». Россия насильно их интегрировать не станет по целому ряду причин. Зачем ей сейчас эта обуза?..

Прогноз? Если Штаты и европейцы оставят наконец эту естественную зону интересов и влияния России в покое, то постепенно все эти сценарии и придут к практическому воплощению.

– А они оставят?

– В среднесрочной перспективе – нет. Но если иметь в виду Путина, то он в политике стайер, а не спринтер. И он – не постмодернист… Как, прошёл я твой тест?

Я воззрился на мадемуазель с некоторым вызовом.

Саша несколько смутилась.

– Ну почему же тест? Ты мне хорошо пояснил то, чего я не знала. Точнее, не смотрела на это под таким углом. Мне известна тема террора с нашей, французской точки зрения. Где США наш союзник.

– Пока он ваш союзник. Пока им выгодно.

– Мне будет интересно взглянуть на мировую политику с этой стороны. Может быть, я для этого и хотела с тобой познакомиться. А как тест… – засмеялась она. – Лаконичная, понятная профессиональная оценка. Эмоциональная, правда, тоже.

– Мерси, – поклонился я.

– Андрей, я ведь сама аналитик. Мне, конечно, интересно познакомиться с тобой как с коллегой. Это неестественно? Думаю, нам будет интересно общаться и на подобные темы – разве плохо? Давай продолжим её в другой раз?

– Хорошо, конечно. Обещаю обойтись без лишних эмоций, – смиренно кивнул я. – Только я бы ещё пива выпил…

Мы решили, что ресторан нам понравился, и пошли прогуляться по центру Дортмунда. В субботу главная длинная торговая пешеходка, которая состоит из двух половин – Вестенхельвег и Остенхельвег, – была переполнена шопоголиками. Разноцветная толпа азартно струилась в обе стороны, вливаясь ручейками в бесконечное множество магазинов. «Хельвег» – это историческое название древнего пути через этот регион Германии вплоть до Кёльна. Главный торговый путь. Из достопримечательного на улице остались три собора начала тринадцатого века и несколько относительно уцелевших и восстановленных после бомбёжек старых торговых домов. Соборы посещать после политики с пивом у нас не совместилось, и я показал Саше наиболее интересные витрины дамского назначения. Она сказала, что вообще в Германии шопинг очень неплох и недорог, но как-нибудь в другой раз. Мы заглянули из любопытства в магазин «милитаристской» моды и, решив остаток дня провести дома, направились к метро. Она в основном молчала. Я уже заметил её особенность периодически уходить куда-то в себя. Но мне это не мешало, я сам такой. Главное, что молчали мы всегда очень добро. Разве что каждый – о своём. В начале знакомства, по крайней мере. Я думал о том, сколько ещё я буду путаться в этой паре: Аликс – Саша. И нарастало понимание, что приехала она вовсе не для того, чтобы эту двойственность устранить. Была радость от восстановленной близости, от её улыбок, ощущения тёплой руки, готовой ответно пожать твою. А флюиды манящего тепла её красивого тела завораживали и волновали, как и на улице Капуцинов. Я решил, что этого «пока» более чем достаточно. Ей было хорошо со мной, и в этом была главная радость. Счастье даже – незачем обижать это полузабытое чувство.

Перед тем как спуститься в метро на Кампштрассе, Саша усадила меня на скамейку. Мы закурили.

– Андрюш, я подумала: ты, конечно, прав. Для меня российские проблемы несколько абстрактны. И, конечно, я тут отчасти – девочка с телевизором. Я по семейной традиции люблю Россию, и она мне небезразлична. Но у тебя там была настоящая, живая активная жизнь, а я в девяносто пятом только лицей закончила. Я всё же больше француженка, понимаешь? Думаю, что сейчас и для тебя эта страна уже не то, что прежде… Я не права?

– Конечно, понимаю. И – да, права. Только моей страной всё равно остаётся Россия. Я лишь получил возможность увидеть всё со стороны. А ты всю жизнь её видишь из своего мира. Я вырос там, а ты в Париже. Но раз тебе это интересно, то человек с живым опытом тебе может пригодиться? – улыбнулся я, радуясь, что можно выдохнуть политику и остаться с девочкой Сашей.

– Я очень рада, что тебя нашла. Пригодишься.

Явилось Солнышко, мы поцеловались и пошли к эскалатору.

Вечер мы провели спокойно, по-семейному. Я решил угостить мадемуазель жареной картошкой по домашнему рецепту. Как меня ещё мама в детстве научила. Это когда картошка режется тонкими пластинками, посыпается слегка красным перцем и аккуратно обжаривается с обеих сторон до красивого румянца. К этому оставались ещё деликатесы из русского магазина. Саша всё это с удовольствием воспринимала. В Европе вообще всё, что готовится своими руками, принято очень ценить как знак особого внимания. А тут ещё и вкусно. А тут ещё и мужик в фартучке! Сашенька была мной довольна. А я – тем, что есть повод для кого-то постараться. Мы походя обсудили ещё некоторые политические новости, слушали музыку – её впечатлила моя фонотека. Особенно то, что она обнаружила у меня Оскара Бентона. Выпили опять понемногу русской водочки под его блюзы. И очень мне нравилось, что Саша совсем расслабилась, была опять домашней. Это было открытие сумерек Дортмунда. Было ощущение, что и моя квартира это удивлённо заметила.

Она собиралась возвращаться рано утром в понедельник, потому весь завтрашний день был наш. И в конце вечера я сообщил ей, что на завтра у меня готовы две идеи. Обычная, туристического характера, одна – более экзотичная. «Какая – скажу завтра».

Ещё потом мы опять убедились, что неширокая постель нам по-прежнему нравится. Когда мы неохотно отпустили друг друга и Саша расслабленно вытянулась, томно протянув «мм-м-м-м», я оставил свою руку странствовать по её влажному ещё от нашего пота животу и вдруг вспомнил:

– А почему ты мне не говорила, что у тебя уже есть русское имя?

– Ты о чём? – удивлённо спросила она.

– Но ведь мама зовёт тебя по-русски…

– Аля? Разве это русское?

– Конечно. Это уменьшительное от Алевтины, Альбины и некоторых других. От Александры – тоже можно.

– Алевтина, Александра?.. Странно. Это бабушка меня так звала, потом уже мама. Папа лишь иногда. Я думала, что это просто она меня так ласково сократила. Детское имя.

– Но это русское сокращение.

Саша привстала, оперлась на локоть и внимательно посмотрела на меня.

– Оказывается, я давно уже русская, – она рассмеялась.

– А если я тоже буду тебя называть Алей?..

– Ты можешь меня называть как хочешь. Мне нравится, когда ты называешь меня. У тебя это так точно и естественно получается, что я, кажется, и сама меняюсь – подстраиваюсь под это определение.

– За одним исключением?

– Да.

Она помолчала и тоже побродила по мне пальцами.

– Андрюша, а знаешь, какое моё правильное имя? Полное…

Теперь уже удивился я.

– ???

– Alexandrine.

– Приятно познакомиться, – усмехнулся я. – Лучше поздно, чем никогда. Красивое имя у тебя. Всё совпадает.

– Тебе нравится? Строгое какое-то… Что-то много их у меня, – с нотой задумчивости протянула Саша.

– Не обделили тебя – точно. Как же Вас теперь, мадемуазель, называть?

Она уткнулась мне в плечо.

– Сашенька, наверное.

– Александрин, – хмыкнул я, всё ещё удивляясь.

– Сашенька. – Она прижалась губами к моим губам. – Надеюсь, тебя эта новость не лишит сна?

– Нет. – Я поймал рукой её грудь и чмокнул в нос.

– Вот теперь правильно. Dormons, mon Cher…[71]

Утро было добрым. Свежий прогноз обещал спокойную сухую погоду. Когда Саша выпорхнула из ванной и направилась ко мне с утренним поцелуем, я чистил пистолет, и это, видимо, выглядело забавным.

«Беретта» в моих руках вызвала у Саши некоторое замешательство, но она быстро нашлась:

– Ты ещё и киллером подрабатываешь?

– Ну… Жить как-то нужно, – подыграл я.

– Это пневматика? – догадалась она.

– Точно. Но не самая слабенькая. Хочешь пострелять?

– Это и есть твоя экзотичная идея?

– Отчасти. Захотелось узнать, есть ли связь пристрастия к «милитари» и пострелять иногда из пистолетика.

– У тебя уже есть. И давно?

– Ещё в школьные годы увлёкся. Занимался в стрелковом клубе. Среди прочих увлечений. Потому не очень долго.

– И каковы были успехи?

– Первый разряд. Выполнил даже норматив кандидата в мастера спорта, но не на соревнованиях, неофициально – потом увлёкся чем-то другим. Кажется, очередной девочкой.

– А здесь вспомнил?

– Вспомнил ещё в перестройку. Когда разрешили свободную продажу пневматики, а жить стало местами опасно. Деньги иногда возить приходилось…

– И пригодилось?

– Стрелять – нет. Но дважды оказалось достаточно показать, что под курткой рукоятка пистолета из кобуры торчит. Ну и настрелялся я, конечно, по мишенькам и бутылкам. А тут… Простенькое холостяцкое развлечение.

– Это так опасно было жить тогда?

– Да. Эта перестройка радовала очень избранных граждан, да вас тут…

– И что эта «беретта»? – поинтересовалась Сашенька, оставив тему российских страшилок на потом.

– Вполне сносно. Девятнадцать стальных дробинок в магазине. До пятнадцати метров хорошая прицельная стрельба. Бутылка из-под шампанского – вдребезги.

– А я тоже немножко стреляла… В стрелковом клубе.

– Ну и вывод?

– А поехали! Посмотрю на твои успехи.

– Опять тест, – хмыкнул я.

– Ну я тоже поиграю. А что мы ещё успеем?

– Ещё успеем посетить красивый старый замок. Но можно и другое что-то придумать. Я тебе с удовольствием бы свои любимые парки показал. Но сейчас там такой переходный период к осени – не самое красивое время. Или можно на весь день в сауны…

Мне ответили, что сауны – это прекрасно, но для первого знакомства хватит одного раза. А вот такого пистолета у неё нет… И, если замок действительно красивый…

Местечко для стрелялок у меня было присмотрено совсем недалеко. В километре от дома был Hafen[72], начало знаменитого канала Дортмунд – Эмс, великой стройки конца позапрошлого века, благодаря чему Дортмунд стал портовым городом. Сейчас канал, конечно, значение транспортное утратил, хотя иногда какие-то баржи (из Голландии в основном) к нам заплывали. А в принципе, это стало теперь зоной отдыха.

Я выехал на автодорожный мост, от которого нужно было ехать вдоль канала до заданного места, показал гостье сохранившееся здание администрации порта, напоминавшее в архитектурном смысле скорее церковку в стиле модерн. «Сюда на открытие канала сам Вильгельм Первый заезжал», – сообщил я. Мы вышли, осмотрелись. Но, кроме панорамы центра города да пакгаузов, омываемых мутной водой, тут ничего интересного не было. Хотя благодаря этому водному пути Дортмунд тогда, конечно, заметно подрос и разжирел.

«Стрельбище» было небольшим овражком, по которому в канал робко журчал довольно чистый ручей. Здесь внизу было тихо, солнечно и безлюдно. Я прикрепил к взятым с собой стоечкам бумажные мишени, отшагал десять метров.

– Даме – первая очередь, – протянул я пистолет.

– Я лучше на мастера посмотрю, – хитро улыбнулась Саша.

Я принял стойку для стрельбы. Это когда ты стоишь боком к мишени, левая рука упирается в бедро, а правая с пистолетом вытянута так, что создаёт своего рода приклад. Пять выстрелов весьма скромно: вокруг десятки, и первый чуть гульнул вверх – только что открытый газовый баллон, видимо, дал такой эффект.

– Ничего себе, – прокомментировала Саша.

– Могло быть лучше, – ответил я и отдал «беретту» ей.

– Как-то ты интересно стреляешь, – с сомнением примериваясь к моей стойке, сказала она.

– Стандартная стойка для спортивной стрельбы, – удивлённо возразил я.

Она послушно скопировала мою позу и тоже сделала пять выстрелов.

У неё получился «кружок» чуть побольше.

– Для дамы вполне неплохо. Видно, что стрелять училась, – похвалил я.

– Не так, как ты. Мне так непривычно.

Я засмеялся.

– Сашенька, как учился, так и делаю. Ты знаешь, сколько дома с утюгом в вытянутой руке стоять приходилось для тренировки?..

Сашенька хмыкнула:

– Давно утюг не держал?

– Ах ты, нахалка! Окей, давай, как тебя учили.

Она весело исподлобья взглянула на меня. Я скомандовал:

– Мадемуазель Аликс, на огневой рубеж! Мишень номер три, серия пять выстрелов!

Сашка мгновенно перехватила пистолет двумя руками и, стоя лицом к мишени, чуть присев, почти очередью сделала пять выстрелов.

– Стрельбу закончила, господин лейтенант!

– Опа! – глянул я на мишень… Там была почти одна сплошная дырка. Правда, с минимальным сдвигом влево от десятки. А ещё я заметил, что девушка в мини-юбке в этой позе выглядела весьма эротично. Но интереснее было, что она стреляла с обоими открытыми глазами.

– Здорово! Тебя не в спецназе обучали? Так из боевого оружия стреляют…

– Я из боевого и училась… Тоже как учили, – засмеялась Саша. – А ты сам попробуй. Зачем каждый раз прицеливаться? Один – достаточно.

– В спортивной стрельбе не так, – возразил я.

– Неважно, как это называется. Главное – точность попадания, – резонно возразили мне.

Я, разумеется, попробовал. Идея – понятна. Тем более что у пневматического пистолета отдача и скачок ствола минимальны. В первый раз получилось хреновато: лишний глаз мешал. Но в следующей серии было получше.

– Вот видишь, – назидательно сказали мне.

Мы расстреляли по паре магазинов, добавив к мишеням несколько пустых винных бутылок. Бутылка на десяти метрах пробивалась насквозь, и Сашка посмотрела на «беретту» уже без иронии. А у меня стало получаться ещё лучше. Хотя в целом – меня победили.

– Может, нам обоим в киллеры податься? – предложил я. – Подожди-ка…

Я пошёл к «Феде» и достал из тайничка в багажнике ещё одну игрушку.

– Glok?[73] – удивлённо спросила она.

– Его турецкая имитация. Только это уже не пневматика, а травматика. Zoraki 214[74] – копия «Глока 17».

– Похож, на первый взгляд. А разве в Германии травматическое оружие разрешено? – спросила Саша.

– Нет, конечно. Контрабанда.

Я рассказал ей, что один знакомый турок (курд, точнее), в лавочке которого я долгое время был клиентом и слегка потому подружился, достал себе после того, как его магазинчик дважды пытались ограбить. Он и добыл. Два. Один я у него по сходной цене купил.

– Рискуете, мсье.

– Бог его знает, почему я соблазнился. Мальчишеская любовь к оружию… Минимальное удостоверение на хранение оружия у меня есть… Несколько раз собирался продать, но вот так и держу пока.

– А что он умеет?

– Сейчас покажу.

Я принёс из багажника фанерку миллиметра четыре толщиной и поставил к деревцу.

– Только по разику. Последняя обойма. Проверим заодно, не заржавел ли.

С семи метров резиновые пули практически проделали в фанерке две дырки. Совсем слегка застряв.

– Этой штукой…

– …можно остановить человека в тёплой зимней одежде, – закончил я.

– Да и убить можно, если не туда попадёшь.

– Убить пальцем можно, тебе ли не знать? – возразил я.

– Согласна. – Она сделала паузу. – А ты мог бы убить человека?..

– Если бы нужно было защитить тебя, мог бы!

Саша посмотрела на меня недоверчиво-заинтересованно.

– Я сама вообще-то…

– …«если», сказал я. Ты же не всегда с оружием ходишь, – засмеялся я. – А вдруг?..

– Я и без оружия что-то могу. Но лучше не нужно. Хотя… Не всякий кавалер это сделает, – хмыкнула она.

– Я – не всякий… И вдруг я больше, чем кавалер…

– Я тоже буду тебя защищать, – прошептали мне в ухо.

Она обняла меня. Вид у нас был интересный: парочка с пистолетами в руках обнимается, а потом ещё аппетитно целуется.

– Андрюшка!

– Что, Сашенька?

– Про «вдруг» подумала… Я начинаю думать, что уже вдруг…

Я заглянул ей в глаза, и мне показалось, что это «вдруг» светилось и в них.

– Про «вдруг» пока не будем? – с ноткой разочарования спросила она.

– Мы две разумненькие Девы. Нам не пристало спешить, да?

– Спасибо тебе, дорогой! Ты меня тронул, – сделала она солнышко. Не без обычной своей шутливой иронии.

Мы решили, что время провели с интересом и пора сделать что-то ещё. Убрав в багажник весь инвентарь вместе с останками бутылок, мы отправились в город Хаген, что в тридцати километрах. Там нас ждал красивый замок и, как надеялся я, обед. Если только в тамошнем ресторане не гуляют свадьбу – что случалось.

Хаген невелик. Шахтёрский некогда город относился к большому количеству городков Рурской области, окраины которого английские бомбардировки обошли стороной. Но городок очень старый – 1200 год, а первое поселение здесь возникло ещё в каменном веке. Здесь много чего интересного сохранилось в части памятников и замков. Потому что замки были за пределами городской черты. «Хоэнлимбург» (Hohenlimburg) – один из самых мной любимых. Это старый военный замок. Он не столь красив, сколь величествен. Мощная крепость, выросшая на одном из отрогов Зауэрланд. Сзади – леса горной страны, а смотровые башни глядят на широкие просторы нижних земель. Это крепость с двухрядным кольцом обороны, а во внутренней части, готовой к долгой осаде, расположены жилые и хозяйственные постройки. Такие крепости были рассчитаны на то, чтобы укрыть в своих стенах близ живущее население. Подниматься к ней нужно по серпантину. Хороший тренинг, если пешком. Но мы, естественно, к вершине и входу были доставлены «Федей», и Саша сразу восхитилась:

– Это настоящий рыцарский замок. Во Франции тоже такие сохранились. В них историей пахнет – здорово.

– Я бы ещё от кухонных запахов не отказался. Есть уже хочется.

Но мы сначала обошли, высоко задирая головы, крепостную стену снизу, а потом вошли внутрь и поднялись наверх, на эту самую стену. Вид отсюда изумительный. На десятки километров тянутся леса, поля и – маленькие с высоты – домики пригородных районов. Словом, там нам понравилось и, главное, повезло: свадьбу в этот раз не праздновали. Я уже предвкушал свиную ножку, айсбайн – одно из главных немецких кушаний: тушёная рулька с кислой капустой, картошкой и салатом. Сашенька поддержала мою гастрономическую мечту. Айсбайн – еда не очень сложная, но и ножка должна быть качественная, и повар хороший: есть нюансы в приготовлении. В этот день свинина была замаринованной в пиве. Тутошний ресторан был на уровне. Замок по-прежнему – частное владение, и его хозяева – потомки старого дворянского рода Бентхайм-Текленбург, известного ещё с шестнадцатого века. Но, как это часто принято в наши дни, жить они здесь не собирались и превратили своё историческое владение в общедоступный аттракцион. Замки содержать – дело накладное, потому все, кто ими владеет в Европе, стремятся поставить это на самоокупаемость. Туризм – в первую очередь. Но приглядывать за таким бизнесом приходится. Потому удивляться хорошей кухне нет причины.

Мы устроились за столиком в средневековом дворе и обменялись улыбками.

– Хорошо, что ты приехала!

– А ты меня очень хорошо встретил. Не могла подумать, что Дортмунд может оказаться таким интересным местом. У тебя много ещё чего в запасе?

– Много-много, – успокоил её я. – К нашим услугам не только сам Дортмунд, но и весь Рур, и замечательных местечек более чем достаточно. Кстати, здесь вот в окрестностях Хагена есть ещё пара замков, интересный этнографический заповедник… С мастерскими разных старых ремёсел. В очень живописной долинке. И тут же – третье по обороту казино в Европе.

– Казино – это последнее, что меня интересует, – отказалась Саша.

– Предпочитаешь не профукивать деньги, а зарабатывать?

– Именно. Если уж иметь деньги, то тратить их интересно на что-то осмысленное и достойное того.

– Дева, понимаю, – резюмировал я. – Утверждают, что французы вообще ужасно скупы, правда? – подсластил я улыбкой пилюлю.

Но Саша отреагировала очень серьёзно:

– Традиционно – пожалуй. Но новые поколения уже отошли от этого. Гобсек самими французами и осмеян, между прочим. А сейчас это уже и вовсе не актуально. Поскольку твоя ирония адресована мне, то я имела в виду вовсе не скупость, а просто разумное отношение к деньгам. Разве это плохо?

– Это куда разум заведёт, – со смешком ответил я. – Вот представь, встретились бы мы с тобой в этом замке лет двести тому назад. Ты была бы дочерью графа, владельца замка, а я бедным поэтом. Или там художником – без разницы. Ты бы обратила на меня внимание?

– Лет двести? Мы могли бы встретиться с тобой в России, дорогой, – засмеялась Саша. – И кто бы кем был?.. Ты, возможно, был бы тоже не слишком бедным молодым бароном, судя по твоим предкам.

– И убеждённым бездельником, – хмыкнул я. – Согласен. Не совсем корректное предположение. Но мы вот сейчас… Ты понимаешь, что мы с тобой, в принципе, к разным социальным слоям относимся?

Мадемуазель, вздохнув, задумалась на мгновение…

– Я знала, Андрюша, что рано или поздно эта тема у тебя возникнет.

– У меня? А у тебя?..

– У меня в этом смысле вопросов нет. Я могу тебе сразу ответить, что я думаю.

– Вот как? Интересно. Слушаю тебя…