Паломничество обречённых

– И что сие значит?

– То и значит, что живу как хочу, как могу и вовсе не собираюсь следовать всяким глупым принципам, которые так любишь ты.

– Так и глупым?

– Конечно, раз они мне мешают жить.

Мне ничего не оставалось, кроме как к сведению принять. Мы были уже разведены. Я продолжал некоторое время играть „неотложку“ в части её бесчисленных проблем. По инерции. А по сути, существо – так существо. Некоторые из моих знакомых недоумённо-возмущённо вопрошали: как же так может нормальный человек поступать? У меня был готов ответ: „Ты же не осуждаешь кошку за то, что она ест мышку. Вот и у моей бывшей жены примерно так“. – „Но как же ты мог с такой „кошкой“ в другую страну отправиться?“ – „Сам не вполне понимаю. Но факты приходится принимать. Да и не я один такой, часто здесь жёны прежних мужей по той же причине бросают“. – „Но не сразу же! Хотя бы помогают на первых порах обжиться, главные проблемы разрешить. Тем более у неё есть немецкий, а ты с нулём приехал“. – „Она говорит, что ей сейчас труднее“. Больше мне нечего было сказать.

Ей действительно было „всегда труднее“. Априори. Я это знал по прошлой жизни. И было в самом деле, что в России я одно время мог кое-что брать на себя. Так оно всё у меня с Существом началось.

У меня была организация. Со всеми официальными атрибутами. Зарплату включая. Кроме того, я занимался весьма нестандартными проектами. (Революцией в том числе.) В тот перестроечный момент бизнес только зарождался, но были разрешены так называемые общественные организации с возможностью самофинансирования. То есть как бы ещё не частное предприятие, но зарабатывать уже можно. Часть моих сотрудников вдумчиво зарабатывала деньги, оставляя за организационное и финансовое обслуживание часть прибыли на уже совсем некоммерческие дела. Собственно, мы обязаны были так работать по уставу. Молодых голодных „деловых“ тогда хватало, а вот на проекты гуманитарного свойства требовались другие люди, с должным интересом и квалификацией. Тут мне и подвернулось это Существо.

Она была достаточно гуманитарно образованна, сообразительна, коммуникабельна и всеми способами пыталась построить свою творческую карьеру. Не хватало лишь одного: готовности вкалывать на регулярной основе. Потому ни на какой работе она долго не задерживалась. Я же мог предложить ей не слишком высокую, но твёрдую зарплату при совершенно свободном рабочем дне. Есть проект – его нужно вовремя и хорошо сделать. Прочее меня не интересовало. А она оказывалась в желательной стихии: с тусовками, новыми знакомствами и могла осчастливить эту стихию собственным участием.

В те времена она была довольно симпатичной, стройной – весьма секси. То, чем мы занимались, предполагало проводить много времени вместе, и в какой-то момент мы без особых тормозов стали ещё и любовниками. Впрочем, довольно быстро выяснилось, что одного любовника ей недостаточно – Существо же! Уже по одной этой причине матримониальных планов возникнуть не могло. У меня во всяком случае. Это не мешало нам вести довольно вольный образ жизни, проводить с толком и интересом много времени в столичных кругах и даже совершать небольшие курортные вояжи. Особенно в те периоды, когда она решала, что может обойтись одним мной.

Что до её творческих талантов и амбиций, то она была не гениальной, но и не бездарной художницей. Она хорошо работала с цветом, композицией, но брала она не талантом и выдающимся мастерством, а полной отвязанностью и эпатажем на интимные темы. Бедная провинция такое переварить, конечно, не могла, но в Москве конца восьмидесятых – вполне. Выставки эротического искусства стали обычным и популярным явлением. Я и сам тогда баловался жанром ню. Потому мои знакомства в соответствующих кругах и Существу очень нравились.

Кроме неуёмной жажды любовных приключений, у неё была ещё пара выдающихся качеств: зависть к чужому успеху и ревность. На уровне бессознательного. Она и сама это признавала. Безудержно изменяя мне, она ухитрялась меня же и ревновать. Любая женщина, приблизившаяся ко мне, была поводом для скандала и максимально возможного полного унижения конкурентки и превращения её в раскатанную в блин какашку. А зависть проявлялась при малейшем намёке на малейший мой успех. Если меня приглашали на какое-нибудь мероприятие – будь это просто сухая научная конференция по достаточно скучной теоретической проблеме, – следовал гневный вопрос: „Почему тебя, а не меня?“ Логика – не работала. Это рождалось и вырастало в глубинах её сумеречного „я“. И зарплаты, которую она получала, было мало не потому, что было так уж мало, а потому, что, скажем, главный бухгалтер получала больше. Ведь бухгалтер, с точки зрения Существа, имела, по её определению, куда меньше всевозможных достоинств! Это меня, наверное, просто бы забавляло, наблюдай я со стороны, но жанр был другой.

Её стиль жизни был отнюдь не экзотикой в то время. Столичная околодиссидентская богема, собственно, так и жила в своей массе. Баланс на грани времён. С безграничной дурью, махровым эпатажем по любому поводу и совершенно иссохшими дилеммами „хорошо – плохо“, „красиво – безобразно“. Эпоха уходила вместе с ними. Ушёл и пафос победителей дракона, отвоевавших желанную свободу, и резко сменился на презрение к „новорусской“ ментальности реальных победителей: вот уж увидели мы, что есть „звериный оскал“ дикого капитализма. А, презирая их, приходилось презирать и самих себя, смутно догадываясь, что свою страну мы потеряли, а с ней и себя, как ни странно. Отвергнутая эпоха умерла. Из наспех сколоченного из сучковатых деревяшек её гробика сочился душок полузабытого „однова живём“. Но и тление не вечно. Разбежавшиеся узники разрушенной Бастилии гуляли сколько было сил. Я тоже, случалось, заныривал в это орущее и блюющее „гибельным восторгом“ пространство. Иногда вместе с Существом. Но у меня был проект, который нужно было не изображать и выкрикивать, а весьма напряжённо строить и придавать ему нужную форму. Апокалипсис меня не увлекал. Были накопившиеся долги перед собственной жизнью: мне хотелось рассчитаться. Кроме того, была у меня та самая полувыдуманная, полуреальная любовь, гибели которой я не желал. Потому жизнь Существа воспринималась мной как параллельная реальность. Не чужая, но чуждая. Вспоминать её детально и расписывать мне совсем влом. Почитайте, ребята, Савицкого: он это замечательно сделал – темпераментно, не жалея красок. Хотя, если отминусовать от его полотна технику мазка Генри Миллера, то осадок будет довольно неприглядным и куда менее эпохальным и апокалиптическим, чем, скажем, в лиричной „Москва – Петушки“. А теперь, из другой эпохи, хорошо видно, что „фестиваль ведьмовства и шельмовства“ конца восьмидесятых – начала девяностых ушёл в свисток, в песок, в очко дачной уборной. Его заменило время безжалостного и трезвого реализма. Блажен, кто заглянул в это очко и отшатнулся. Но те, кто покинул ненавистное Отечество до конца восьмидесятых, с этим очком и остались.

Всё рухнуло, когда всё рухнуло в стране. В бизнес я идти отказался, а на все формы некоммерческой культуры наползла откровенная, беременная язвой голодуха. Революция надежд девяносто первого перевернулась в безнадёгу девяносто третьего. Остатки проблевавшейся богемки потянулись в более тёплые края. Именно тогда Существо предложило свой собственный проект. „Мотать отсюда нужно“, – озвучила она. Ей, в силу подходящей национальности, это было несложно. Её проблема заключалась в том, что без мужского прикрытия она жить не умела. Моя – в том, что мне хотелось продолжать заниматься тем, чем я занимался. Определённый успех нашего тандема отрицать было нельзя, да и, хоть при откровенном отсутствии того, что можно было бы назвать любовью, были пресловутые „привычка“ и феномен „известного зла“ (которое выглядит лучше зла ещё неизвестного, как определял это Фейербах). Думал я целый год, а потом согласился. В конце концов, в чужой стране в одиночку – слишком проблемно. К тому же Существо желало устроить жизнь своей дочери-подростка от первого раннего брака. На развалинах бывшей сверхдержавы, да с её замашками сделать это было слишком многотрудно.

Потому, отчасти из партнёрского долга, отчасти из-за „производственного“ кризиса, отчасти из авантюризма: какой же русский писатель не хотел полюбопытствовать заграничной жизнью?.. Тут я вспоминаю Москву осени девяносто третьего. Комендантский час, автобусы после восьми уже не ходят, кучи мусора гуляют по улицам на манер перекати-поля, бродящие тут и там волчиные группы совершенно отвязанной шпаны, бездельной, нетрезвой и злой на весь мир… Это было плохое время – послереволюционной изжоги и разочарований. В итоге розовенько-авантюрный мираж нашими общими усилиями был слеплен: смогли что-то здесь, сможем, возможно, и там. Кроме того, она клялась и божилась, что начнёт за границей правильную жизнь. В наивном похмелье этой иллюзии мы сходили в ЗАГС и – поехали. Существо потом запишет меня в должники: она якобы спасла меня от чеченской войны. Но это из аберраций её сознания. В первой чеченской резервисты не участвовали, да и во второй ракетчики были без надобности. Разве что в военные журналисты, но это ещё смешнее. Хотя первая чеченская вспыхнула через полгода после нашего отбытия в Европу, у неё это как-то состыковалось в благородную миссию моего спасения. Я же никакой благодарности в итоге не ощутил. Авантюра так и осталась авантюрой. Всё вышло глупо.

У меня был спланирован убедительный на тот момент вариант возвращения. Но он провалился.

Потому, что боровшаяся за мою заблудшую душу сестра спустя несколько лет нелепо погибла. А оставшиеся родственники и её наследники, выглянув из очка собственного сиротски немытого сортира, решили наш с сестрой план срочно приватизировать. Клятвы на могиле – это не для новорусской ментальности. Строящаяся для меня квартира растворилась, как мираж при смене погоды. Возвращаться стало некуда.

Я возлагал надежды на некоторые заведённые заграничные знакомства, но все они были по сути дыряво-шапочными. Единственно Карл Симонс остался. Но тогда, в начале нашей жизни в общеевропейском пространстве, он мало чем мог мне помочь. Да и отошёл он уже от какой-либо социальной активности. С немецким языком изначально было у меня никак, а скромненький английский – это не для Германии. Это только потом я подучусь. В процессе выживания.

Хотя вот и Симонс не бросил, отработал по итогам…

Существо же в германскую реальность тоже не слишком вписалось. Казалось бы, художнику здесь проще, но она, устроив с ходу пару скандалов, с местными коллегами ухитрилась рассобачиться вдрызг. Пиарить её стало некому, а сама она со своими московскими понтами единственное, что смогла сделать, – это найти подходящего кормильца в лице относительно молодого немецкого пенсионера. После чего я радостно своё шефство прекратил.

С живописью она завязала: относительно молодому пенсионеру нужна была тихая бюргерская безмятежность, а не забредающие полупьяные и голодные гении. Существо решило переквалифицироваться в писатели. Оно и для семейной жизни спокойнее, а так называемая „сетевая литература“ стерпит всё.

Это я мог бы припомнить, когда Существо, заметно пополневшее, выкатилось прямо на меня из дверей одного модного бутика на главной местной торговой пешеходке через тройку дней после моего возвращения из Люксембурга. В этот раз она впечатлила меня жуткими тяжёлыми ботинками на платформе с металлической окантовкой. Она, конечно, находила свой прикид восхитительно модным. Мои комментарии не требовались.

– Ты не представляешь, что я сейчас купила! Пойдём кофе попьём – покажу.

– Лучше мужу покажи.

– Точно, – согласилась она. – Тем более, он у меня голодный сидит.

Но в итоге мы всё же забрели в ближайшее кафе. Под кофе мне открыли некоторые важные секреты дамской жизни. Вроде того, какой косметикой полагается пользоваться уважающей себя женщине. Оказалось, что не дешевле, чем за сто евро баночка. Всё прочее, мол, химия и х…ня. А также в каких магазинах нужно себя отоваривать. На вопрос, где она такие суммы берёт, она в очередной раз риторически вопросила:

– А муж-то зачем?

– Чтобы его любить, – предположил я.

– Ты чё, умом поехал? Это он меня любить должен!

Словом, всё это было мне абсолютно знакомо и тоскливо скучно. Можно было, конечно, и переменить тему на какую-то связь с прошлыми интересами, но это могло обернуться сеансом вампиризма, в ходе которого мне стали бы рассказывать, как плохо ей было со мной в той когдатошней „кошмарной“ жизни. Вроде „нищенской“ зарплаты за её доблестный труд и недопустимое „преследование“ какого-нибудь из её тогдашних любовников. Впрочем, тем могло быть сколько угодно: она мастер провоцировать. Но мне это сейчас настолько ни к чему, что я давно предпочитаю этого общения избегать. А уж сейчас точно следует свою энергию поэкономить.

Естественным было бы её ненавидеть, но больше мне хотелось забыть очень многое из былого: былое уже и новой крапивой поросло, а думы выходили занудливыми, преждевременно пессимистичными. И уж точно пришёл момент забыть нашу с Существом „лавстори“. К дружбе она совершенно не способна, а трепаться о всякой ерунде… Потому все её номера были у меня прилежно зафиксированы в телефоне, и, когда она звонила, я имел возможность, увидев имя, прикинуться дохлым. Она обижалась. Но потом опять звонила… От скуки, вероятно. Вот и вся история. Жалкий бездарный огрызок из в общем-то небезынтересной, но давно похороненной жизни.

Где-то ближе к ночи этого дня она опять позвонила. А я зачем-то ответил.

– Забыла тебя спросить, – с энтузиазмом в голосе сообщила она.

– Спроси…

– Что там с твоей любовью?

Она вскользь знала о существовании этого факта.

– Ничего уже. Решила остаться со своим партнёром по недвижимости.

– Я же говорила тебе! – возликовала она. – Ты, Андрюха, так и не понял, что важно для женщины. А сколько я тебе объясняла!..

– Да, ты права.

– Конечно!

– Окей. Ещё что-то?

– Ты не Думай, – продолжала она радоваться. – Я тебе очень сочувствую.

Я понял, что сейчас последует, и, сославшись на больную голову, ответил:

– Спасибо тебе огромное! Нарисуй мне твоё сочувствие – я его в красивой рамочке повешу. Можно потом… Устал я что-то сегодня. Хорошей ночи твоему толстячку! Он сегодняшними твоими обновами заработал.

Я нажал кнопку отбоя и набожно перекрестился: уберёг меня Господь от ненависти. Нелепо ненавидеть того, кого не любил».

Андрей Южин. Из эссе «Диссидент на покаянии»

Позже Саша, прочитав этот эпизод «Записок», прокомментировала его примерно так:

– Дорогой, а тебе не приходило в голову, что ты (он) и сам был тогда ей вполне родственным?..

Я ждал от неё более женской реакции. Женская солидарность нередко застилает глаза, что однажды уже и случилось, хоть и в шутку. А уж правду ты сказал или тобой управляет недостойная мелкая мстительность – часто роли для них не играет. Хотя это своего рода женский шовинизм. Но Сашенька этот эпизод восприняла всерьёз и увидела главное, что я хотел рассказать: в силу какой глупости я оказался в Германии, хотя никогда в жизни об этом не мечтал.

Саша читала эти мои реминисценции прошлого неспешно. У неё такая особенность: никаких спонтанных реакций и комментариев. Это в принципе. Какие-то текущие вопросы и проблемы она решает довольно быстро и разумно. Она, казалось, всегда была готова к появлению проблемы и не терпела, ожидая, по принципу «ляг полежи, авось само рассосётся». Но всё, о чём стоило подумать, она обдумывала не торопясь, осмысливая и общую задачу, и детали. И эти мои «Записки диссидента». К этому фрагменту она вернулась только когда дочитала до конца, который завершался историей о кошках. Это был финал. И истории Макса, и моей собственной жизни на родине.

Да за этим был не только Южин-Макс, её больше интересовал этот исторический момент. И она меня удивила своим пониманием того, о чём я сам не задумывался. Итак:

– Андрюша, а ведь ты тогда тоже был Существом, как и она.

– Очень неглупая мысль, – соглашусь, подумав, я. Но этот разговор состоится у нас значительно позже: Саша опять раздумывала над жизнеописанием моего персонажа, прежде чем об этом заговорить, и её вопросы и комментарии были всегда мне интересны. Я к этому ещё вернусь. Но, рассказывая о месте своего германского обиталища, не пояснить, как я здесь оказался, – нелогично. И Существо некоторое время было частью этой немецкой реальности. Как и фактом всего этого абсурда. Потому: ничего личного. А важным личным стало постепенно более значимое: не окажись я здесь – не случилось бы то главное, что вернуло мне и смысл жизни, и самого себя. В виде этой самой, парадоксально открытой и загадочной одновременно, мадемуазель из Парижа. И одновременно бывшей своего рода реминисценцией российской истории начала прошлого века. Что, конечно, многое для нас определило.

Дортмунд, сентябрь 2010

Возвращение в Германию опять вызвало у меня острое ощущение глупого предательства. Как только отоспался от Майорки. Я увидел, что прошедший год был, может быть, самым важным за прожитую жизнь. И необычным, и драматичным, и счастливым. «Как ловко тебе, Андрюша, удалось забраться в башню своего эгоцентризма! Писатель, мать твою, избранник муз! Вот как ловко самому с собой можно договориться: писатель должен писать. Дык. Конечно. Башня из слоновой кости… Хижина из кизяка! Не твоё ведь это: стишки пописывать, да по тусовкам болтаться. И она тебе Тебя вернула. Оставив при тебе все твои возможные таланты, не пытаясь перекроить под себя. Саша смогла сделать для тебя самое большое, что может сделать женщина для мужчины: она показала тебе этого самого мужчину, которого в тебе почти уничтожили при твоём дурацком непротивлении. И любила она именно его».

Очень мерзко я себя почувствовал. Конечно, ситуация остаётся тупиковой. Практически невозможно что-либо поделать. И я ничего не могу узнать даже о местонахождении Саши. Связь с Мишелем была односторонняя, Татьяна Сергеевна – сама бы меня нашла (надеюсь, во всяком случае). Ничего не зная, я боюсь оказаться бестактным. И нарушить свой служебный долг. Ситуация объективного бессилия.

Но дело не в этом, а в том, как я смог опять превратиться в исполненную бабьего лиризма Пенелопу? Пусть даже на пару недель. Но как органично!..

Опять ситуация победила меня? Вот в чём главная гадость.

Я этого не понимал, но и не принимал. Потому что прожитый год предполагал совсем иное…

Нет, мерзавцем я, конечно, не был. Ни в течение года, ни сейчас. После столь многих месяцев жизни на пределе восторг сменился естественной апатией. Невозможно держать самую высокую ноту дольше, чем позволяют тебе твои лёгкие. Может быть, твоё выпадение в «отпуск» в Пальме – это, наоборот, необходимый вздох между этими предельными высотами? Пожалуй, да. Мы с Сашей чуть не дотянули до необходимой паузы покоя. Я был с ней всегда и во всём – в чём каяться? Но случилось то, что случилось: её рядом нет. И это факт тоже.

Глава 2. Бабушкин клубок

Дортмунд, сентябрь, 2009

Лучше бы она не звонила. Всё же ждал я чего-то подобного… Ожиданием и накликал? Накануне мы договорились, что проведём рабочий день, а в девять вечера созвонимся, но телефон позвал меня с террасы на полчаса раньше. Саша скороговоркой сообщила, что к ней должно явиться некое начальство и поговорить мы сможем, вероятно, часов в одиннадцать. Извинения, мол, и прочее. На моё недоумение она ответила, что начальства нет только у Господа Бога, потому приходится с этим мириться. Собственно, мириться должен, конечно, я. И мне оставалось лишь услышать хмыканье очередного дежавю. Начальство на ночь глядя – забавненько. Я сказал, что можем и на завтра перенести, но меня попросили подождать, предоставив своё мнение высказать самому себе.

Не то чтобы сильно, но я загрустил в компании своих мыслей и рефлексий. Заняться мне всегда есть чем, но как-то внезапно и сразу обнаружилось, что наши реальности друг от друга дальше, чем триста километров.

А позвонила мадемуазель Аликс уже ближе к двенадцати. Я пожалел, что не выключил телефон в одиннадцать. Почему дождался – не знаю. Из нездорового любопытства, наверное.

– Прости, только вот освободилась.

Она рассказала, что начальство количеством одного человека мужского пола заглянуло посмотреть, как она устроилась в Люксембурге. И по делам текущим. Я терпеливо послушал. Голос у неё был какой-то определённо чужой.

– Ты что молчишь?

– У тебя идёт дождь?

– Нет, почему?..

– Голос похож на дождь.

Теперь она сделала паузу.

– Унылый моросящий ноябрьский дождь, – уточнил я.

– Андрей, я напрасно позвонила? Ты обиделся?

– Нет, я только хочу узнать, почему у тебя голос похож на ноябрьский дождь.

– Послушай, моя работа связана с тем, что она может возникать в любое время…

– И связана с ночными визитами мужчин…

– …Ты обиделся и решил испортить настроение мне?

– Не заметил, что ты мне звонишь с солнечной улыбкой… Ты уверена, что уже одна?

– Сейчас посмотрю в спальне… Нет никого.

– Потому и дождь?.. – отверг я шутку.

– Послушай, я не всегда смеюсь… Не Петрушка.

– Я помню. Ты, Аликс, весьма занятая преуспевающая персона. И развлекать всяких…

– …Мы, похоже, ссоримся? Извини. Наверное, мне не нужно было звонить.

– Я и не просил звонить мне в двенадцать. Вместо девяти. Даже предлагал перенести.

В трубке помолчали.

– Андрюш, я позвонила, чтобы ты не подумал чего-нибудь плохого.

– Я не помню, чтобы мне давали полномочия контролировать твою личную жизнь. А плохое я и так почувствую.

– Et Merde![61] Нет у меня никакой личной жизни! Я позвонила потому, что у меня плохое настроение, если честно. Не думала, что у тебя тоже… И не зови меня этой… Аликс.

– Окей, Саша, всё нормально. Естественно. У нас были замечательные четыре дня. Счастливые просто. А теперь всё вернулось к обычной жизни. У тебя – своя, у меня – своя. И они у нас очень разные.

– Ты хочешь сказать, что всё закончилось?

– Не знаю. Но ведь и четыре дня – это очень здорово. Я тебе очень за них благодарен.

Она молчала.

– Сашенька, но ведь это правда. Вот с твоими родителями я как-то совместился, а в первый твой нормальный рабочий день – уже нет. С начальством твоим – уже совсем никак, – попробовал я засмеяться.

– Я не знаю, что тебе сказать…

– И не говори. Я и так понимаю.

– Андрей…

– А почему плохое настроение? Что-то случилось?

– Нет, ничего особенного. Рутинные проблемы.

– Понял, не моё дело. Но я не из любопытства…

– Но правда, ничего стоящего обсуждения.

– Не считая того, что вместо девяти ты звонишь в полночь. Понимаю-понимаю.

– …Помнишь, мы с тобой в озере под водой целовались?

– Я всё помню.

– Было так замечательно. А потом вынырнули и поплыли вместе к берегу, и по воде бегали солнечные зайчики…

– Да, славный был денёк.

– …А сейчас у меня чувство, что я вынырнула, а тебя нет…

– Ты меня на дне оставила.

– Нет, точнее будет: ты вынырнул, а меня оставил на дне.

– Разве я не звал тебя с собой?

– Нет. Ты сел в авто и уехал.

– Это ты уехала… Дорогая мадемуазель Форе, просто «вынырнула» ты и не знаешь, что дальше со мной делать.

– А ты знаешь, что делать со мной?

– Мне проще. Эта моя жизнь не столь самодостаточна и драгоценна, чтобы конкурировать с поцелуями под водой.

– В моей тоже ничего не может конкурировать с ними.

– Она вся в целом. Потому, Аликс, я предлагаю тебе взять тайм-аут и подумать. Недельку, другую… Куда нырять, куда с кем плыть, – усмехнулся я.

– Ты не хочешь, чтобы мы даже разговаривали?

– Да, такие грустные раздумья, что делиться ими – чтобы что?.. Возникнет что-то более оптимистичное – тогда и поговорим. Хорошо? Да и не умею я разговаривать о том, чего не знаю.

– А если о том, что мы оба знаем?..

– Нет. Просто погуляем каждый под своим дождём.

– Если ты так хочешь…

– Да, хочу. Так будет лучше.

– А если ничего не придумается?

– Тогда и звонить не нужно. Я пойму. А сейчас давай спать, поздно уже.

Аликс молчала. Я тоже. Наконец она выдавила:

– Может быть, ты прав. Только, пожалуйста, зови меня… нашим именем.

– Спокойной ночи, Саша!.. Сашенька… – сказал я насколько мог поласковее.

– Спокойной ночи!.. – шёпотом выкрикнула она и закончила разговор долгим гудком.