Паломничество обречённых

Сейчас Дортмунд – фактически новый город с отдельными сохранившимися кварталами модерна и отдельными восстановленными ценными памятниками. В городе очень удобная инфраструктура. Здесь сходятся шесть автобанов и пять скоростных трасс, это и крупнейший железнодорожный узел. А в самом городе восемь линий местного метро. «Местного» – потому что метрополитены большинства немецких городов (U-Bahn) отчасти похожи на что-то вроде частично подземного скоростного трамвая с удобными частыми остановками.

Мне подходит стратегическое расположение Дортмунда. Самый центр Европы. Где рядом и Голландия, и Бельгия, и Люксембург. Да и Франция недалече. Это важно. Иначе как бы наша с Аликс любовь?

Ещё здесь есть красивые парки, в которых мирно живут белки, кролики, ежи, всякие гуси-лебеди. И – музы. Туда я нередко приезжаю писать. Большой реки нет, но ближайшие Рейн и Рур – в часовой доступности. И очень радует соседство горной страны Зауэрланд, куда приятно ездить отдыхать и летом, и зимой. Там бывает снег! В нашей низинке его, как правило, заменяют занудливые моросящие дожди, оттого зима сера в основном, тосклива и психопатична, как дама в климаксе, у которой по пять настроений в сутки. Но можно назвать это и мягким атлантическим климатом – если на продажу.

Последняя (или первая по значимости) особенность моего местожительства – это то, что Дортмунд лишь один из «районов» гигантского мегаполиса, который от его восточной оконечности, где живу я, продолжается почти неразрывной цепочкой более и чуть менее крупных городов, расположенной в виде длинной дуги до Бонна. Через Бохум, Эссен, Дюйсбург, Дюссельдорф, Кёльн – называю наиболее значимые и известные. А их окружает множество городков поменьше. И всё это связано скоростными транспортными путями. В целом это крупнейший мегаполис Европы, сохраняющий принцип административной самостоятельности коммун. Так уж немцы предпочитают организацию своей урбанистики. А самодостаточные москвичи могут избавить себя от высказывания соболезнований местным жителям и даже, как говорится, покурить в сторонке. Ведь если на всю Москву есть один, к примеру, зоопарк, то в этом мегаполисе они почти в каждом «районе». То же и с ботаническими садами, стадионами, концертными залами и прочая, и т. д. Немцам здесь совсем не скучно, не обделены ничем.

Обделены мы, чужаки. Потому как известно, что только оказавшись на чужбине, начинаешь понимать, где твоё, а где чужое – сколь бы симпатичным оно ни было. И в этом, с моей персональной колокольни, немецкие города все на одну физиономию. Сумел обжиться в Дортмунде – почему бы не он?

В целом удобный город. Недорогой довольно: для жизни важно. Он меня терпит, и я его тоже. Ну а последний год – это ещё и одно из мест нашей жизни с Сашей. Так что с этой «декорацией», конечно, не попрощаешься.

Когда-то у Шекли я вычитал ёрническое рассуждение о так называемой точке ожидания, «пункте обнаружения». Если ищешь кого-то, то какой смысл мотаться по Вселенной? Вероятность встретиться, когда оба совершают непредсказуемые виражи поиска, куда меньше, чем спокойно и смиренно находиться в одной точке. Если другой тебя ищет, то он наткнётся на тебя сам. Выбери пункт и жди себе: это что-то или Некто тебя тут и обнаружат. Ну и в этом же духе. Пусть это будет Дортмунд – ничем не хуже любого другого места, а место – бойкое. Парки опять же чудесные. Родовой замок баронов Дельвигов (уцелел) – связь с родной литературой. А ещё живу я тут на улице имени известного драматурга, и мне в окна машут своими лапками старые высокие платаны и одна акация. «Может, чего-то путного ещё и дождёмся…» – смирился постепенно я.

Дома я оказался ближе к полуночи. Ничего нового. Кроме нескольких неинтересных писем. Сделал себе чашку «crema» и пошёл с ней на террасу. Там было ещё тепло. Шуршали на лёгком ветерке листья. Издали доносились радостные кричалки футбольных фанатов: видать, «Боруссия»[60] чем-то порадовала, а спортбар недалеко за углом. Собственно, всё было, как и год тому назад, когда я вернулся из Люксембурга.

Скоро наши с Сашкой дни рождения, и у неё есть повод объявиться. Или же случилось то, чего я не без оснований боялся. С тех пор, как узнал ещё одно имя Аликс… Но эта версия – на крайний случай.

Дортмунд, сентябрь 2009

Утром проснулся, как привык за последний год, с плотно закрытыми глазами и сожалением, что время сна закончилось. Иногда я глаза приоткрывал, чтобы увидеть часы, но потом зажмуривался опять. Возвращаться в это жилище не хотелось до страха. И не только перед этой осиротевшей квартирой, наполненной теряющими день за днём остатки смысла знаками прошлой жизни. Не хотелось вообще возвращаться. В этот город, в эту страну, в эту жизнь. Классическая депрессия. Никаких загадок. Откроешь глаза и видишь этот чёртов потолок – который год подряд. Тем более что этот потолок отражал и немногие, но лучшие дни… А потом стандартный завтрак – который год подряд. За исключением этих самых лучших дней. Когда-то эта квартирка была несколько победнее, но она была моей. Устроенной лично мной под себя. Тогда в ней жили спокойное уединение и терпеливое ожидание. А теперь это переделанное чужой рукой пространство стало хранителем глупых иллюзий и злым маскарадом одиночества.

Ежеутреннее воскресение из сонного небытия содержало в себе притупившуюся, но торчащую из всех углов унылую боль потери. Предательства – если своим именем называть. Которого, как выяснилось, я ждал двадцать с очень лишним лет.

Потому каждое утро, прежде чем открыть глаза, я молился всем известным богам о забвении. Сначала о спасении, а потом уже о забвении. Но они не приходили. И чтобы открыть глаза и встать, нужно было найти повод: либо срочное дело, либо – что самое действенное – позыв в туалет.

Полы мыть – вспомнил я вчерашнюю идею. Да хватит ли духу?.. Неумение вычёркивать неугодное прошлое – моё пожизненное проклятие.

На этот раз мои рефлексии прервал звонок. По пути к телефону я обнаружил, что уже полдень, а в трубке ждал голос Саши.

– Привет, принц! Не разбудила?

– Уже нет, королева.

– Получила твоё ночное произведение и поняла, что ты заснул уже после шести, потому решила «доброго утра» тебе не желать. Доброго дня!

– Да. Так оно и вышло. Моё «произведение» тебя не огорчило?

– И нет, и да. Я рада, что ты со мной поделился чем-то важным. Но и напомнило о том, что я тебя почти не знаю…

– Сашенька, я потому и написал, и тебе послал. Чтобы ты больше знала. Или это не то знание, которое тебе нужно?..

– Нет, Андрюша, всё в порядке. Я хочу и знать, и понимать.

– Всё ещё хочешь?..

– Странный вопрос. Ты полагаешь, что за ночь моё отношение к тебе могло так радикально измениться?..

– Надеюсь, что нет. Ну, давай об этом потом. Что там у тебя?..

– Всё хорошо, спасибо. Ходили с утра гулять по городку, водой меня из источника поили. Сейчас собирается праздничный обед. То есть мама его готовит, а я делаю вид, что помогаю.

– А не проще ли было в ресторане отметить?

– Традиция. Этот обед мама всегда готовит сама.

– Забыл спросить тебя: сколько же лет отмечается?

– Сорок один!

– Жаль, не могу передать свои поздравления…

– Маме уже можешь, – засмеялась Саша. – Наш с тобой вчерашний разговор произвёл впечатление. Когда я тебя назвала «принцем», мама так недоумённо на меня посмотрела!..

– И как ты выкрутилась?

– Знаешь, совсем просто. Я сообщила ей, что влюбилась…

– Представляю мамину реакцию.

– Не думаю. Она сначала растерялась, а потом обрадовалась: «Аля, наконец?!»… Она же спит и видит, что я начну жить «нормальной женской жизнью». Потому для неё это хороший знак.

– Не вполне уверен, что моя кандидатура – это очень радостный вариант.

– Как раз нет. Я в двух словах сказала, кто ты, – меня попросили дать «тебя» почитать. И ещё она спросила, хороший ли ты человек и влюбился ли ты в меня тоже? – Сашка смеялась. – Я ответила утвердительно. Или ты возразишь?..

– Нет, солнышко, не возражу. Только не рано ли маму этим было нагружать?

– А что мне было делать? Проболталась в разговоре с тобой… Я, правда, вчера перестаралась с коньяком. Да она и сама заметила, что со мной что-то произошло. Знает она обо мне совсем не всё, но чувствует как-то собственную дочь…

– Понятно. А если я попрошу тебя передать ей мои поздравления?..

– Думаю, ей это понравится.

– Тогда скажи, что я благодарен ей за то, что она родила тебя и вырастила.

– Спасибо, дорогой. Это ей, уверена, будет приятно. Скажи мне, что у тебя?

– Выспался. Буду пол мыть.

Саша, конечно, этой цитаты не знала и спросила, кто же его за несколько дней так запачкал, что его нужно мыть? Я сказал, что, наверное, я и запачкал. Она уловила скрытый подтекст и сказала, что позвонит мне ближе к ночи, а сейчас пора вернуться в кухню. Я ответил, что звонить совсем не обязательно и лучше будет больше времени посвятить родителям.

– Позвоню-позвоню! Или могу помешать?

– Не говори глупости! Как ты можешь мне помешать?.. Буду рад тебя перед сном услышать. Ко-неч-но!

– Другое дело! – попрощалась Саша.

Под «мытьём пола» подразумевалась радикальная перестройка интерьера… Нужно было убрать всё то, что больше не вернётся. Дух ожидания этого возвращения. Вкупе с духом ностальгии, тоски и черт сакральности, которая, очевидно, оставалась таковой лишь для Андрюши Южина.

Дело, конечно же, не в том, что Андрюшу бросили – экий конфуз! Длилась история эта долго – двадцать три года. А ещё в том, что «хвост рубили» весьма изощрённо: по кусочкам и неэстетично. Эта отдельная история, может, и заслуживает отдельного романа, но четыре последних дня, что называется, перевернули мой мир, и, вернувшись из Люксембурга, я остро почувствовал, что это, наверное, очень романтично: просто сентиментально хранить надежду, что вдруг да понадобится ещё почти новая зубная щётка, торчащая рядом с моей из зелёного стаканчика в ванной. И очень трогательно смотрится счастливо улыбающаяся пара с фотографии в спальне. Шторы на окнах придётся оставить, да и всякую сувенирную мелочь из некогда значимых мест. Я не сторонник стирать собственную жизнь и устраивать аутодафе из уже написанных книг и фотоальбомов. Как и выбрасывать подарки – их-то делали с любовью… Которая ни в чём не виновата. Забыть всё одно не суждено, так к чему же делать истерические жесты?..

Формулы самовнушения у меня всегда наготове. Объяснить себе, что ожидание закончилось и, единожды предавши, с чем к тебе вернутся?.. Так что, как одна поэтесса написала, «угощать любительниц мелодрам своими слезами» вовсе ни к чему. И плакать я, увы, не умею. Раз уж загадочная сероглазая парижанка из Люксембурга чудесным образом разбавила твои тщательно упрятанные слёзки весело игристым шампанским, лови момент, Южин. А вдруг гостья приедет к тому же. На фига ей музей твоего жалостного идиотского прошлого?..

Совсем больно почему-то и не было. Конечно, снимать со стены привычное фото самоуверенно влюблённой пары было грустно: как самодовольно и расслабленно глядят они в яркий испанский день, будто знают, что сегодня – это уже и завтра, и всегда… Они тогда были убеждены, что это прошлое предавало их, а теперь уж они!.. Ведь с первого их поцелуя прошло уже двадцать лет.

Когда и больно, и обидно, и стыдно за свою глупую наивность – какой это жанр? Не мелодрама точно. Пожалуй, это получился затянутый витиеватый детектив. Банальный: про убийство. А детективы, как правило, не перечитывают.

Заодно я прикидывал, как бы мне переустроить интерьер в пользу скромной, но уютной и слегка романтичной «берлоги писателя». Чистенькой и аккуратной. Чтобы не жалость к хозяину внушала, а пиетет к его мужественному и творческому уединению. И проделал даже некоторую часть этой работы.

Словом, не драма вышла и меланхолия, а сплошная трудотерапия. Под виртуальным присмотром Сашки Форе. Завершил я день несколько сентиментальными и – насколько возможно – добрыми посиделками вдвоём с мешком вещей, приговорённых к переезду в подвал – отнести всё это на помойку пафоса у меня всё же не достало.

– Я ненавижу то, что ты сделала, но и не могу желать тебе зла, отмщения, наказания, – сказал я мешку. – Я был с тобой счастлив. Так было тепло и светло, что когда ты меня спрашивала, хорошо ли мне, я с шутливой иронией отвечал вопросом «а у меня есть выбор?». А ты не понимала и обижалась. Разве есть выбор между счастьем и пустотой?.. Целых несколько месяцев в золотых лучах восходящего солнца. Это уж не четыре дня!..

И ты была счастлива. Ты летала со мной в этих лучах – помолодевшая и вдохновлённая. Я видел это. Но у тебя, как оказалось, выбор по-прежнему был. И ты в итоге выбрала для меня ожидание. Опять. Неужели твоя не слишком радостная жизнь не показала тебе, что предательство разрушает? И больше – того, кто эту слабину дал. Никакое самое изворотливое рассуждение не избавит от этой пустоты выжженного пустыря. Двадцать лет – мало? Ты ведь сама пришла… Чтобы в итоге опять оставить меня. Наедине с вокзалом, с которого все поезда уже ушли? С унизительным ощущением надоевшей игрушки. С проклятием «дежавю». Ждать, конечно, лучше, чем ничего уже не ждать. И месяцы – это больше, чем четыре дня…

Если быть честным – а, прощаясь, необходимо быть честным, – то кто из нас двоих предатель – вопрос неоднозначный. Я ведь видел, куда всё катится, и даже предлагал тебе прервать это падение, не достигнув убийственного дна. Чтобы попрощаться с поцелуем и отпустив друг другу все грехи. Ты не захотела, а я – ох уж эти благие намерения – не решился настаивать, оставив право решения тебе. В итоге, по сути, предать спровоцировал тебя… Предательство – не всегда подлый коварный поступок, он может быть и в форме глупой ошибки. Да и как можно предать бога, в которого не веришь?.. Потому, по правде, как теперь я способен разглядеть, отказавшись от решительного поступка, я вынудил к нему тебя. Вот как хитро порой бывает. И игра в благородство способна вывернуться крайне мерзкой изнанкой. Женщины редко любят хороших парней. И чем больше в ней женственности, тем меньше она ценит добродетели в мужчине. А ведь я, по правде говоря, вовсе не ангел по натуре, просто забыл самого себя и заигрался… Словом, грех общий.

Но вот пришли ко мне четыре дня, после которых я убедился, что даже минуты купания в обжигающих водах радости всё же лучше, чем обманчиво весенняя, как мартовская похрустывающая ледышками ночь, надежда ожидания.

Вряд ли мы забудем друг друга. Не вычёркивать же два с лишком десятка лет из такой быстротечной жизни. Наша любовь так обгорела на том костре, который развела ты, – будто ведьму злобную жарила. Но где-то глубоко под почвой сохранились живые корешки этого некогда мандаринового деревца – такой мне виделся её образ. Пусть так. Не забуду. Будь здорова и удачлива! Прости! Но у меня теперь появился выбор.

Мне хоть и печально сегодня, но одновременно легко: я успел попросить у тебя прощения. Мы с тобой были в церкви, да вот обвенчаться не смогли. Может, так оно Небесам и угодно?.. Ну, значит нам – Они и судья. А мне осталось выпить за наше тонущее во времени счастье терпкого испанского вина. Под правильный стейк, который ты научила меня готовить…

Мы с тобой когда-то обменялись иконками наших святых. Не думаю о том, что стало с моей, но твоей покровительнице я кланяюсь каждый день, когда я дома. Правда-правда. И утром, и вечером. Пусть заступится за тебя – ведь у меня привилегию памяти не отберёшь. Иногда мне кажется, что я в это верю больше, чем в вечность своей жизни. Пусть тебе даруется прощение. Тогда я буду думать, что всё же не зря был в твоей жизни.

Однажды я спросил тебя, считаешь ли ты сентиментальность признаком слабости? Ты ответила, что в целом нет. Но сама ты не сентиментальна. Ты умеешь быть жестокой. Всегда умела, если вспомнить. Чего же я тут причитаю? Нет, я сейчас сентиментален не более. Это в память о той нашей последней ночи в одной постели, когда нужно было, тем не менее, попрощаться. Всё стало ясно. Ты уже вполне сама с собой обо всём договорилась. Со мной – нет, а с собой уже вполне. Да и спала возле меня только потому, что я был болен, и с тобой мне делалось легче. Но когда зазвенел будильник, сообщив, что ни такси, ни самолёт не отменишь, ты как-то по-настоящему порывисто приникла ко мне, и мы обнялись совсем коротко, крепко-крепко. Хотя и потом мы обменивались нелегальными уже ласками и поцелуями, то декабрьское утро было последним. Это не сантименты. Я говорю тебе это сейчас потому, что тоже виноват: это декабрьское последнее крепкое объятие я видел ещё годы тому назад, в том августе, когда ты нашла меня и сказала, что теперь, наконец, никаких треугольников не будет. Я не поверил: этот прощальный декабрь я видел уже тогда. Это даже в виде документа существует. Он даже опубликован. Но тогда я решил предчувствию не верить… Но хоть толику счастья я тебе смог дать, правда же? Потому у меня и не было выбора. Вот что тебе вместо проклятия: это маленькое воспоминание-признание. Распишитесь в получении…

Мешок прошлого, с которым я беседовал, промолчал. Тоже, показалось, печально. А я понемногу напился.

Телефон «запел» где-то ближе к полуночи. Я уже и не ждал, собираясь по своему «совиному» распорядку поужинать и лечь спать: хозработы утомили и физически, и морально. Но идя к телефону, я понял, что всё-таки ждал. Голос был весёлый.

– Не разбудила, надеюсь?

– Пока нет. Как празднуется? Смотрю, до ночи общаетесь…

– Хорошо, Андрюш. Впервые без маминых слёз. Как-то в фокус попала на этот раз я. Вот и с мамой разговоров много получилось. Засиживаемся за полночь.

– Ты и сейчас с мамой?

– Нет, сейчас я уже одна и в постели. Одна, к сожалению.

– Не говори так, а то я тоже начну сожалеть.

– Ладно, давай немножко поскучаем… Твои поздравления маме очень понравились. Она правда спросила, будешь ли ты ей благодарен, когда узнаешь её дочь лучше? – хмыкнула Саша.

– Пока прогноз благоприятный. И мне очень приятно, что меня на ваш семейный праздник тоже слегка пригласили.

– Да ты тут чуть ли не главным гостем оказался! Даже не ожидала, что мамочка так возбудится.

– Ты ей всё пересказала?

– Бог с тобой! В том смысле, что это спровоцировало много всяких тем в связи с нашим знакомством. О России в том числе. Ну и уж о моей неправильной жизни, само собой. Только тон на этот раз был более добрым и оптимистичным, чем обычно.

– Это хорошо. Я здесь тоже более оптимистичен, чем неделю тому назад.

– Пол помыл?

– В целом да… Ты когда возвращаться собираешься?

– Наверное, в понедельник утром. Завтра ещё напитки неправильные будут.

– Это правильно. А я завтра думаю на съёмку поехать. Пока погода хорошая. Если хочешь, перед сном могу звякнуть. Или до понедельника?

– Если позвонишь, я точно не обижусь.

Ещё она попросила, чтобы я ей приснился. И я пошёл сниться.

Слава богу, погода держалась. Такая особая благодарность наверх объясняется тем, что, в принципе, замки из Мюнстер-ланд я запасливо снимал ещё пару лет тому назад. Но самая громкая туристическая знаменитость этих мест «Нордкирхен», которую мне заказали отдельным пунктом, была довольно серенькая по причине тогдашней погоды, потому правильным будет сделать серию при ясном небе. Можно, конечно, сделать солнечную погоду искусственно при редактировании, но перфекционизм следует поощрять – моё твёрдое убеждение. Потому с утра пораньше, намереваясь застать ещё дополуденное солнце, я оседлал «Федю» и направил его на Мюнстерштрассе и дальше на север. Сам замечательный Мюнстер мне был без надобности, а по короткой дороге до цели было не больше часа.

Замки я люблю. Это были мои единственные друзья первых лет германской жизни. Человеческие отношения в эмигрантской среде строятся главным образом по принципу взаимополезности, а с замками можно было дружить без расчёта. Они, как люди, все разные, у всех своя судьба – очень интересное приятное общение. Хотя крупные города Рурской области заново вырастали из руин, вокруг сохранилось немало городков и замков настоящей Германии. Но я, видимо, этим общением злоупотребил, и постепенно замки мне тоже приелись. Для приятного отдыха и медитаций у меня набрался маленький набор таких мест, куда можно и одному приехать, и захватив маленькую компанию. Желательно, оставив фотоаппаратуру дома. Собственно говоря, потому у меня эти красоты былого восторга не вызывают, что профессиональные фотосессии совершенно не позволяют получить удовольствие от общения. Кому-то это не известно, но фотограф-профессионал ходит с камерой, как охотник с ружьём, и видит мир сквозь встроенные уже в мозги прямоугольник видоискателя и калькулятор композиции. И у него максимум десять секунд на «выстрел». Потому каждая кнопочка управления камерой тоже включена в голове в полной готовности. Для всего прочего он закрыт. Психология процесса. Это мне и предстояло сегодня. Да и «Вестфальский Версаль», как называют ещё «Нордкирхен», совсем не по моей душе. Относительно молодой – восемнадцатый век – барочный ансамбль с регулярным французским парком – это не место для душевного отдохновения. Слишком правильный и большой. Почему он называется «schloss» – бог его ведает. Я так и не смог понять этой странной классификации, по которой замок называют «замком», или «хаусом», или «бургом». Теоретически «бург» – это замок с прилегающим поселением (которое этот замок и охранял), «хаус» – нечто жилое, а уж «шлос» – это сооружение крепостного типа для обороны. На деле их зовут совершенно произвольно. Как владельцы придумали, вероятно. Потому сегодняшний объект вызывал у меня некоторую скуку. Этот замок был на самом деле своеобразным дворцом, окружённым, правда, рвом с водой, но ничего от крепости, которые я люблю, ну ни на грош. А главное, история «Вестфальского Версаля» сводится лишь к долгому строительству и регулярной перемене хозяев. Наверное, в их жизнях было немало своих треволнений, но это осталось их личным и ушло вместе с ними. Разговаривать с мёртвыми страстями мёртвых скучно, да и бестактно. Покойтесь с миром.

Радовали только раннее солнечное утро с лёгкой тающей постепенно дымкой, видения люксембургской феерии и припасённая на конец работы банка тёмного бельгийского пива. И вспоминались слова из песенки представленной мне Заз:

«Небольшой замок в Невшатель —Это не для меня.Подарите мне Эйфелеву башню —Что мне с ней делать?..»

Мелькали маленькие деревеньки с красными черепичными крышами, хуторки с полысевшими к осени полями, но украшенные плотно скатанными рулонами сена, стаи высоких белых ветряков, лениво вращающие свои огромные лопасти, стада тучных коров, овец… Мирный привычный ландшафт. Слегка холмистый – потому нескучный глазу.

Чтобы отвлечься от прицепившейся под эмоциональными впечатлениями французской певицы, я включил стерео и настроил себя Моцартом на тему дня.

Никаких неожиданностей в поездке не случилось. Солнце я застал ещё на правильном месте. Точнее, тени от него. Особенно хорошо смотрелись статуи античных персонажей, разбросанные по парку. Получатся хорошие «портреты». Самое интересное в дворце – это вид сверху. Он выглядит аккуратным домиком в разрезе, с высокой треугольной крышей. Просто совсем этакий правильный. Но вертолёта у меня нет, так что, кому интересно, найдут в интернете.

Потратив на эту работу часа полтора, я запил её пивом и поехал восвояси, решив окончательно, что в случае визита мадемуазель Форе я повезу её куда угодно, только не сюда.

Я, конечно, рассказывал Саше про то, каким ветром меня занесло в Германию. Но вкратце. До полноценных исповедей мы ещё не дозрели, да и сюжет этот, в значительной мере, из жанра «истории моих глупостей». Помнить безостановочно о своих ошибках контрпродуктивно. Если всё понял и сделал выводы, то раскаяние может обернуться бессмысленным самоедством, а это лишает аппетита к жизни. Но иногда прошлое напоминает о себе, при случае. Хотя бы в тоже известном жанре: мир тесен. Хоть Дортмунд и не мал, но в нём есть, конечно, места, где люди неумышленно встречаются. В очередной раз так получилось, когда я на следующий день отправился решать свои производственные вопросы, для чего нужно было пройтись по главной пешеходке в центре. И опять меня окликнули…

«…Я должен бы её ненавидеть. Потому, когда, идя по Вестенхельвег, услышал её уверенное и требовательное „Андрюха!“, я внутренне вжал голову, переживая неспособность стать невидимкой. Тем паче, сейчас я от этого прошлого был слишком далеко.

Было бы логично её возненавидеть. Как человека, который использовал тебя на всю катушку, а потом без тени смущения сообщил: „Это ты там всё мог, а здесь…“ Человека – да, наверное. Но заранее была заявлена убойная „отмазка“. Однажды, когда я, в очередной раз, устроил разбор её феерических полётов и спросил в итоге: „Ну, человек же ты или кто?“ Ответ был лаконичным и по сути, и по практике. Она невинно похлопала глазами и торжествующе сообщила: „Я – не человек, я – Существо“.