Паломничество обречённых

– Не в твоей?

– Гримасы постмодерна – болезнь, увы, глобальная. Но меня это обязывает жить на помойке? Большинство всегда обладало способностью к полному оглуплению. А творчески устроенное меньшинство всегда в этом раскладе живёт сложнее и трагичнее. Если у человека нет музыкального слуха, ты его не заставишь хорошую музыку слушать или сочинять. Бессмысленно. Любить и дружить – это тоже всегда было своего рода талантом, разве нет? Уэльбек прав: секс вытеснил любовь, но она и во времена Бальзака была редкостью. Принципиально неважно, что именно: буржуазный брак или современный трах. Понятие «любовь» они не отменяют. Потому в моём эссе нет ни Бальзака, ни Уэльбека, – усмехнулся я.

– Познакомившись с тобой, я стала смотреть на этот вопрос оптимистичнее, – улыбнулась Саша. – Я думаю, что Уэльбек, ты прав, хорошо видит общую глобальную проблему, но и мыслит из глубины этого меньшинства, как его представитель. Соучастник. Его протест – это протест ущемлённого революционера: мне плохо, я погибаю, но пусть со мной погибнет и весь мир. Да, мир, который нам достался, сейчас болен. А раньше он был совсем здоров? Уэльбек тоскует по пятидесятым, а до пятидесятых? Флобер ненавидел, презирал жизнь своего времени с неменьшей силой… Мне кажется, это просто волны истории. Маятник качается. Ты же знаешь этот старинный девиз французских рыцарей: «Fais ce que dois, advienne, que pourra» («Делай что должно, и будь что будет»)?

– Да, конечно. Правда, идёт оно вроде от Марка Аврелия.

– А мне кажется, что он укоренился тоже как протест. Против большинства, подчиняющегося противоположным законам, против хамелеонов. Только он не революционный, а протест личного выбора.

– Да, не королевское это дело – в погребе отсиживаться. Ну и не рыцарское… Я уверен, что жить по-своему можно и без революции.

– А почему же мы сейчас обязаны подчиняться этой массе? И верить в то, что иначе нельзя. У Мишеля – это его личный опыт, – с ироничной улыбкой продолжила Саша.

– То есть ты согласна со мной?

– Да, но реальность иногда давит. И тоска от реалистичности этой, как ты сказал, помойки от Уэльбека – тоже.

– Наверное, потому что сегодняшний глобализм слишком силён, и кажется, что он неодолим. А его технологии такие завлекающие. Но про опыт – ты права. Он тоже сильно давит.

– Я почему-то верю, что выбор у нас всё же есть. Зло – глобально, но за каждым оно уследить не в состоянии. Этому меня ещё брат учил…

– Умница был твой брат. Хорошую сестрёнку вырастил, – улыбнулся я. – Христос учил тому же. Но многие думают наоборот. А так ли это – приходится постигать на собственной шкуре. Только непросто это бывает: зло обмануть. Как ты сама сказала, оно теперь глобально.

– Андрюша, но разве ты сам не плыл против течения? И ведь выплывал…

– Правда, ни разу не всплывал в молочной реке с кисельными берегами, – усмехнулся я. – Да, мы и с Карлом познакомились на фестивале «Европа против течения». Хорошая была идея… Старею. Скис я в последнее время. Но знаешь, один в поле не воин. И потом, как же с христианской заповедью о терпении?

– Но разве одновременно с этим христианство не призывает бороться со злом в себе?

– В себе, а не воевать со всем миром. Но очень поучительно.

Саша смутилась.

– Да что ты? Я тебе в учителя вряд ли гожусь… Просто я так думаю.

– Нет-нет, ты права, солнышко моё. Мне знакомство с тобой тоже оптимизма добавляет. Давай скорбеть с Уэльбеком о человечестве, но жить по-своему.

– Просто тост! Принимаю. Можно попытаться внести в эту философию нечто раблезианское, – двусмысленно улыбнулась она.

Меня это предложение развеселило, и мы оптимистично чокнулись бокалами.

– А ещё могу сказать, что я в какой-то момент пришёл к выводу, что у нас с ним слишком много общего в мировоззрении. Я просто натыкался на какие-то свои мысли, хоть и другими словами. И, знаешь, перестал его читать. Если уж писать параллельно, то нужно, чтобы это было по-своему. Пусть мы совпадём, но в разных контексте и тексте. В коллеге единомыслия искать не нужно. Напиши сам, потом – сколько угодно.

– Да, понимаю. Это мешает. А совпадения… Вы ведь ещё и почти одного поколения…

– Но у каждого из нас свой путь к этим совпадениям.

– Потому и спросила. Что-то в тебе напомнило то, что я у него читала. Но у вас совершенно различная manière… Да и не верю я, что ты сам такой, как его герои. Пессимизм Уэльбека – это больше для Карла. Я о тебе пока не очень много знаю, но… Кажется.

– Может быть. И стиль у нас, конечно, разный, и был я когда-то другим… Просто видим мы с ним сегодняшний мир похоже… Но ведь осмелился же я к тебе прийти, – засмеялся я в очередной раз этому факту.

– И разве напрасно?

– Ты уже знаешь ответ.

– И ты знаешь мой!..

– Я вот тебе что-то подарить захотел, – потянулся я за пакетом с желанием вернуться из литературы в жизнь.

Саша вынула телефон из коробки.

– Красивый. Спасибо!.. На поводок меня посадить хочешь, – подмигнула она.

– Ну, если ты так это называешь…

– Шучу, дорогой. Но что-то всё же в этом есть… «Красный» телефон, который всегда на связи и свободен, да?

– Да. Телефон для нас. Или я на много претендую?.. Звони, кому хочешь.

– Обидчивый. Конечно, буду пользоваться. И номер будет только для тебя. Ты предлагаешь мне знак того, что ты будешь обо мне помнить и мне звонить. А я всё время должна на него глядеть и гипнотизировать, чтобы он, наконец, зазвонил! – с весёлой иронией подытожила она.

– Этот пафос мне симпатичен. Да и тебе почему бы не позвонить? Ты знаешь, я буду теперь о тебе беспокоиться.

– Я, наверное, тоже. А точно я узнаю сегодня перед сном. Или завтра утром. И сразу же сообщу тебе. – Она чмокнула меня в щёку. – А я оказалась без подарка…

– Подаришь, когда захочешь.

– А ты любишь дарить подарки?

– Люблю. Это хорошо, когда есть кому дарить.

– Тогда сделаешь мне ещё один?

– Если он мне по силам будет.

– Этот точно по силам. Нужно лишь желание.

– Считай, что уже есть. Заказывайте, королева.

– Принц, у меня двадцатого день рождения, и я хочу сделать себе подарок в вашем лице.

– Быть не может!

– Чего? Что у человека день рождения бывает?

– Саш, это уже чересчур! У меня – двадцать первого!..

– Правда?!

– Ещё какая, – рассмеялся я. – Вот такого совпадения точно не ожидал.

– Так мы оба Virgo?![58]

– Точно. Две девочки.

– Значит, я про тебя всё знаю.

– А я – про тебя. Это вправду весело.

– Не мог поторопиться? Могли бы вместе.

– Кабы я знал. Тебя тогда ещё в проекте не было.

– А как ты его отмечаешь?

– Если в Германии, то в основном никак. Не с кем особенно. Ну кому интересен этот курьёзный факт?.. Вот когда в сентябре в Москву выбираюсь…

– Меня пригласишь?

– А ты придёшь?.. Тебе-то уж точно компания на этот случай найдётся.

– А если мне будет одного тебя достаточно?.. Потому я буду очень тебя ждать.

– Ладно, спасибо, обдумаем это роковое совпадение. Можем совместить.

– И познакомились мы в сентябре, Андрюш. Что-то тут не так… Или, наоборот, так?..

Время тем не менее шло. Седьмой час. Пробок было уже не миновать. Особенно мне. Я не торопился возвращаться до вечера: дорога посвободнее будет. Однако Саше пора превращаться в Аликс, хорошую дочь. Правда, ей тут будет быстрее и легче: не наш гигантский муравейник от Кёльна до Дортмунда. Но будет правильно, если она не заставит родителей ждать.

Мы навестили ресторанный туалет, из которого Сашенька вышла с серыми глазами.

– Так лучше? Хочу на прощание быть в оригинале, – улыбнулась она.

– Это ты правильно. Хотя парик…

– Он тебе тоже мешает?

– Нет, парик не очень. Он тебе идёт, – улыбнулся я тоже.

Распрощаться решили на стоянке. Мы шли, держась за руки, и согласно молчали. Только на подходе к «Кауфланд» я попросил её позвонить, как только доберётся.

– Конечно. А где ты в это время будешь?

– Через два часа? Наверное, проеду Кёльн.

– А дома?

– Как дорожный бог даст. Срежу угол по автобану. Надеюсь, что к девяти немного рассосётся. Но – без гарантии. Поэтому есть ли смысл звонить тебе из дома? Поздно может быть…

– В любое время позвони. Ты должен пожелать мне спокойной ночи. У меня ведь отдельная комната будет. Да и мама любит за полночь поболтать.

На стоянке было уже почти пусто. Но будь она и сплошь заставлена машинами вместе с владельцами, мы вряд ли бы их заметили. Я чувствовал, что находимся в каком-то коконе размерами чуть больше нас. А два стоящих рядом автомобиля-разлучника терпеливо ждали, будто милосердный конвой, дающий приговорённым несколько минут перед казнью. Наверное, это был тот же кокон, в котором мы жили эти четыре дня. Был он и размером с целый город или, как минимум, с квартиру на улице Капуцинов, но теперь скукожился до того, что протяни руку – и она окажется в совсем другом пространстве. Да и во времени – тоже. В которое я вернусь. Когда Саша забралась в своего «Мышонка», чтобы что-то достать оттуда, так оно и ощутилось. Но она опять вынырнула и протянула мне маленький цилиндрик с пластиковой пробкой.

– Что это? Лекарство от укачивания? Или от поноса?.. – пытался неуклюже шутить я.

– Это более полезная в дороге вещь, – улыбнулась Саша. – Это тонизирующие таблетки, от засыпания за рулём. Действуют почти мгновенно где-то на час-полтора. Мне будет спокойнее, если они у тебя будут.

– Бензедрин?

– Более мягкий вариант.

– Спасибо, милая, пригодится. Ну, поцелуемся всеми чакрами перед дорогой?

Мы обнялись. Очень крепко. Наши руки опять забеспокоились в старании еще сильнее прижать и запомнить друг друга. Я попросил её не закрывать глаза и поцеловал глубоким, но очень осторожным поцелуем. И наши глаза искали своего отражения друг в друге…

– «Passe, passe, passera / La dernière restera», – пропел я на прощание. Сашенька улыбнулась и закивала головой.

Я велел «Мышонку» отчаливать, и матово-тёмный приземистый Beetle, глухо заурчав, скользнул к выходу. Приветственно похлопав «Федю» по капоту, я сел за руль, приспустил оконное стекло, закурил, выбрал маршрут в навигаторе и медленно покатил туда, куда он командовал женским немецким голосом. В голове не было ни одной мысли. Я сосредоточился на дороге и пришёл в себя, только выбравшись на автобан. Крайняя левая была свободна, и я врубился в этот мчащийся ручей самых нетерпеливых. Скорость в нём зафиксировалась около ста шестидесяти, когда размывается грань между ощущениями езды и полёта. Я чувствовал себя космонавтом, который мчится из одной галактики в другую, не вполне понимая, какая из них твоя…

Привёл меня окончательно в чувство навигатор, сообщивший, что недалеко впереди пробка. Перестроился правее и увидел, что я не влюблённый и возлюбленный, а обычный водитель, «участник движения», и вокруг меня много других самых разных особей, ехавших каждый по своим самым разным делам, со своими различными судьбами. И я всего-то одна молекула из толпы. Наверное, я пересёк границу «галактик», а потому снизил скорость и стал возвращаться к нормальным дорожным задачам, готовясь к приземлению.

Пальма – Дюссельдорф, сентябрь 2010

Море кончилось, летим уже над Францией, Марсель внизу. Впереди просматривался широкий облачный фронт. Некоторые облака громоздились огромными белоснежными сугробами самых фантастических форм, они достигали порой и нашей высоты. Это всегда красиво, и зрелище опять склонило к раздумьям. Я удовлетворённо заключил, что знакомство в Люксембурге ничего сомнительного в себе не содержало. Конечно, двусмысленность можно найти даже в бутерброде, но мы были искренне по-детски счастливы, и так было у меня едва ли не в первый раз. Или просто так воспринималось… А дальше наш последний день завершался уже по отдельности, но и ещё вместе. Пока была ещё дорога назад, в свои отдельные жизни. И эту отдельность нужно было принять.

Трир – Дортмунд, 4 сентября 2009

В дороге пару раз высовывался Мой Тёмный со своими бесконечными «дежавю» и ироническими вопросами. Я от него отмахивался. Предъявил ему несколько убийственных опровержений его занудливых выпадов. А потом мне придумалось маленькое эссе, которое стоит послать Саше. Про Моего Тёмного. В одной из пробок я даже сделал несколько заметок, чтобы мысли не растерять. Я не хотел, чтобы мои невольные гримасы портили ей жизнь. Рассказать ей раньше я не знал как, да и нужно ли. А тут пришёл в голову правильный образ. Приеду – тут же и запишу. Тем более это должно быть эссе в стиле прародителя жанра Монтеня, а не длинные, больше похожие на исследования, претенциозные «размышлизмы» нашего времени. Хорошую мысль можно всегда записать очень просто и кратко – тогда она и есть мысль, опыт. А когда на одну нехитрую, порой банальную идею авторы тратят немереное количество букв – это, по-моему, от лукавого. Поймёт Саша, и хорошо. Значит, и какие-то другие смогут. А большинству человечества что Монтень, что Уэльбек с Южиным…

Саша позвонила часа через полтора.

– Андрюша, ты где? Я – приехала.

– А я пока приближаюсь к Кёльну, преодолеваю скопление гуманоидов.

– Таблетку съел?

– Наверное, под Кёльном пригодится. Мне пока что-то не спится, литературу сочиняю. А ты как?

– Как сдувшийся резиновый слоник.

– Почему слоник?

– Не знаю, в детстве у меня был такой: надуешь – весёлый, воздух выйдет – печальный.

– Скоро пройдёт. Ты родителям не показывай. Выпей чего-нибудь вкусного.

– Нет, ничего… Жоз сказал, что я похорошела.

– Ну и отлично. Приятного вам вечера. Я надеюсь добраться до двенадцати.

– Я сказала: звони в любое время. Осторожнее, пожалуйста!

– Для тебя – постараюсь.

Я включил радио на местной WDR 3 и стал слушать дорожные страшилки: объехать Кёльн без пробок – это не для вечера пятницы. И минут сорок пришлось если не стоять, то проползти. После Кёльна ехалось повеселее. Я выбрался на А1 и, срезая угол, мимо Вупперталя ускорился – навигатор уже ничего плохого не предвещал. Я думал про своё эссе. В частности, что «Мой Тёмный» на самом деле, конечно, не тёмный, а чёрный. Я просто не хотел ассоциации с Есениным. Да и вообще, дело не в «цвете»…

Дортмунд, 4 сентября 2009

Саше я позвонил в начале двенадцатого. Она сказала, что я молодец, а она сидит общается с мамой.

– Мама спрашивает, с кем это я разговариваю ночью, да ещё по-русски?

– А ты?

– Придётся что-то сказать…

– Ты только синяк не показывай.

Сашка хихикнула. И, как мне показалось, немного пьяно.

– Думаю, нелишним будет спросить, как там сувенир от меня?

– Болит ужасно!!

– Правда? – обеспокоилась ночная зверюга.

– Шучу, дорогая. Очень эротичные ощущения. Особенно за рулём. Захочешь – не забудешь.

– Как только пройдёт, я повторю, – громким уже привычным шёпотом ответили мне.

– Ты меня возбуждаешь!.. Предполагаю, нашла напиток настроение исправить?

– Нашла. Даже много. Только я и сама…

– Тоже молодец. Ну, давай до завтра, королева?

– Хорошо. Спокойной ночи, принц!

– Ты мне приснишься?

– А ты?

– К утру поближе. Скоро не засну. Тоже выпью на ночь глядя.

Дома оказалось и тошно, и удобно, естественно: всё, что для жизни нужно, на своих местах. А для жизни нужно, конечно, больше, чем случайно взятые с собой вещи. От тошноты лекарство – тоже на месте. Я разморозил в микроволновке запасённый хлеб, наделал бутербродов с самодельно засоленным лососем, украсил их подвявшей слегка зеленью кориандра и открыл бутылку привычного Chantré[59].

Ночью мне приснилась Аликс. Она примеряла разные парики, была Солнышком, смеялась. Глаза были серыми. Глубокими-глубокими…

Среди ночи я внезапно проснулся и понял, отчего. Ночная квартира обрушилась на меня всем своим прошлым. Которое я долго хранил в надежде на его возвращение, и жилище раздавило меня до такой степени, что я только сейчас это осознал. Я долго прожил здесь наедине со Своим Тёмным. Я даже привык к нему, он, в конце концов, был моим единственным собеседником, который эти развалины прошлой жизни со мной разделял. Но моя паника возвращения из вчера, из этой люксембургской сказки, от Аликс, от Сашеньки… Это было чересчур.

Я встал, широко открыл дверь на террасу и впустил погоду, которая ничем не отличалась от предыдущих ночей. Сентябрь, казалось, опять восстановил связь. Початая бутылка бренди призывно стояла на столике. Я взял её, пузатый бокальчик, сигареты и вышел в ночь. Я даже позвал тихо Сашку, мне даже показалось, что у меня в подсознании прозвучало: «Здесь я, Андрюш, в Спа. Смотрю тебя во сне. Не думай ничего плохого, это наш с тобой сентябрь…»

Вернулся в комнату, открыл ноутбук и стал писать Своему Тёмному и своей Саше то, что пришло мне в голову по пути из Трира. Записывалось легко, как всегда это у меня бывает, когда идея и её образ дозрели. Где-то через час я уже сделал сокращённый вариант в формате письма, которое мне важно было послать Аликс. Перед отправкой я прочитал это маленькое эссе своему верному сожителю.

– Ну что, Мой Тёмный, опять дежавю? – с опаской спросил я. В ответ было глухое молчание, и только проснувшаяся горлица заворчала из пышной кроны акации, нависающей над домом.

«Завтра нужно хорошо помыть пол», – пришёл мне в голову совет одного литературного героя, и я отправил письмо в спящую Бельгию: вдруг кто-то улыбнётся во сне.

«…но под „Моим Тёмным“ нет никакого психоаналитического подвала. Это вовсе не тёмная сторона моего „Я“. У меня не может возникнуть желаний вонзить нож в грудь женщины во время ночи любви – как у героя Моэма – или насыпать в чайник соли неприятному соседу. Я в этом смысле скучный правильный мужик. Единственное отклонение, появившееся уже давно, что мне не доставляет удовольствия заниматься любовью с той, которую я не люблю, к другим меня не тянет…

„Мой Тёмный“ – это, по правде, некая часть меня, почерневшая в результате сильного ожога. Отсюда и родился белый карлик в качестве наиболее подходящего сопоставимого образа…

…Когда звезда полностью выгорает, она падает сама в себя, сжимается до размеров рядовой планетки, только с невероятной плотностью вещества, и потому светить и греть практически перестаёт, но и принадлежащие ей планеты не отпускает. Потому что продолжает обладать высокой силой гравитации. А перед тем как стать белым карликом, обиженное на всю вселенную бывшее животворящее и радостное солнце выбрасывает остатки энергии невероятной мощи и сжигает всё что возможно на ближайших к нему планетах.

…Жизнь большинства людей так устроена, что у каждого есть какое-то своё солнце, вокруг которого они вращаются в мыслях, чувствах и делах. У кого-то это любимая работа, у других – Вера, у третьих – человек: сын, муж, возлюбленный. И так далее. Тот, кто освещает, согревает их жизнь, удерживает на устойчивой орбите. Если это солнце нашего осмысленного существования по каким-либо причинам исчезает, меркнет, то в лучшем случае лишает нас этого смысла, а в худшем может напоследок, как и звезда, обжечь или испепелить вовсе. Это зависит, как и в жизни космоса, от степени приближённости планеты, её зависимости от её солнца. Обожжённый, но выживший и становится в нас этим „чёрным человеком“, недоверчиво и скептически ощущающим продолжающееся своё существование…

…прожив со своей некогда освещавшей его путь звездой целую жизнь от восхода до заката, кто-то гибнет. Кто-то сохраняет резерв жизненных сил для поиска нового солнца, но опыт предыдущего существования с его радостями и горестями будет ещё долго саркастично нашёптывать при каждом удобном случае: „дежавю, дежавю, дежавю…“ В душе поселяется боль, в сознании – недоверие и скорбь познания…

…выбраться со старой орбиты, преодолеть инерцию тяготения мёртвой звезды – половина проблемы. Нужно ещё оплакать, простить и, насколько возможно, забыть… И пожелает ли другое солнце принять в свою систему такую унылую обгоревшую планету, кому нужны утратившие свой дом инвалиды?.. Имеем ли мы право на тепло другого солнца?..»

А. Южин. Из эссе «Чёрный человек и белый карлик»

Часть 2. Из никуда в ниоткуда

Не позволяй злу уверить тебя, что у тебя могут быть тайны от него.

Франц Кафка. «Размышления об истинном пути»

В наши дни трагедия обрушивается на людей не в силу проклятия: она рождается от их неловкости. Несчастье сваливается из-за оплошности, из-за гигантского ляпа. Наши драмы не просто мучительны: они несут в себе дополнительный гандикап смехотворности. Нам не дано даже выставить рок в качестве оправдания.

Паскаль Брюкнер. «Горькая луна»

Глава 1. Пункт обнаружения

Дюссельдорф – Дортмунд, сентябрь 2010

Самолёт из Пальмы плавно провалился в густую вечернюю темноту Германии, уверенно скатился с неба на бетон аэродрома и лихо подрулил к терминалу, который с готовностью присосался к фюзеляжу хоботом трапа-перехода. Пожилая испанка в соседнем кресле благодарственно перекрестилась и спросила, как ей попасть на поезд. Я позвал её с собой, чтобы показать.

От аэропорта Дюссельдорф до дома добираться легко и удобно. Вагончик подвесной дороги довозит до железнодорожной платформы: эскалатор, двухэтажный экспресс – пятьдесят минут дороги на другой конец Рурской области, эскалатор, четыре минуты на метро, метров сто до подъезда. Лифт на третий этаж. Двойной эспрессо в кофейной машине, и – на терраску с сигаретой. Не Испания, но ещё тепло. Как в прошлом нежно страстном сентябре… Нет, опять не дома: снова «пункт обнаружения», ожидания.

Каждый практически день просыпаюсь и засыпаю в Дортмунде, что, естественно, напрашивается на коротенький рассказ об этом обстоятельстве жизни.

В этом городе я прожил более восьми лет. Ведь выйдешь на терраску – он. Основные проблемы и дела тоже с ним делить приходится. Любить, ненавидеть и терпеть – здесь тоже.

Для российского человека Дортмунд – место тёмное. Многим даже в печально известную Википедию заглянуть лень. А в русских СМИ я не раз встречал нечто вроде: «городок на севере Германии» или «небольшой город на юге Германии». Один заезжий к знакомым в гости известный в определённых кругах московский пиит написал потом об этих своих знакомых: «…и живут они в своём маленьком Дортмунде…» Посочувствовать, что ли, хотел?.. Это выглядит тем более забавно, что в тех же самых СМИ не упускают повода подначивать малограмотных американцев, которым что Австралия, что Австрия. Информационная революция, а все дураки на месте. Просвещать их у меня никакого желания нет, но собственные, выражаясь театральной терминологией, «предлагаемые обстоятельства» обозначать приходится.

Итак, город Дортмунд, которому давно перевалило за тысячу лет, вовсе не маленький: периодически борется с Дюссельдорфом за седьмое-восьмое место в Германии. Чуть меньше шестисот тысяч разномастного населения. Это вовсе не север и не юг, а самый что ни на есть запад Германии, восток Рурской области – некогда стальной и угольной империи страны. Потому, кстати, и разномастной, что ещё в начале промышленной революции шахты и заводы Рура притягивали сюда рабочую силу со всей Европы. Традиционно интернациональное место. Потому и наиболее лояльное к ненемцам. Для иностранца – это явный позитив. Да и живу я в самом многонациональном районе города «Сити-норд», северная часть центра.

Дортмунд сейчас – не красавец. В начале прошлого века это был богатый город с величественной архитектурой в стиле мрачноватого германского модерна. И был он одной из столиц угля и стали. Но Вторая мировая уничтожила город на восемьдесят процентов. Как и другие крупные города региона. Бытует мнение, что это американцы во Вьетнаме изобрели метод «коврового бомбометания», но всё случилось раньше. Это англичане придумали так вести войну. Они варварски уничтожали жилые районы городов. Именно жители их интересовали. «Романтика» этой тактики строилась на том, что нужно запугать именно население – тогда оно, дескать, само сбросит Гитлера. Ничего подобного не произошло. Уничтожили многие тысячи памятников архитектуры и культуры, миллионы мирных граждан, а воевать пришлось всё равно до конца. Германия, конечно, заслужила свой ужас, но мне лично такая практика войны представляется именно варварством. Особенно применительно к здешним местам, где нацисты на роковых выборах тридцать третьего года именно здесь проиграли вдрызг. Это остальная бюргерская Германия салютовала национал-социалистам, рабочий Рур их не хотел. А если добавить, что от английских бомб погибли и тысячи военнопленных – советских в том числе, – то и вовсе гадость получается.