Паломничество обречённых

С Испанией я прощаюсь всегда с долей грусти. Потому что – бармену я не врал – эту страну я полюбил. И экзотика её нравилась, включая завешанные сохнущим разноцветным бельём старинные улочки. И ритм жизни с этой сонной сиестой. Испанцы сами. Они очень отличаются от немецкой толпы одиночек, они – стайные, общительные и совершенно лишённые комплексов: то ли национального превосходства, то ли неприязни к неким должникам. Испанцы самодостаточны. Они поближе к русским по менталитету. Ну и море, конечно. Очень синее, и в основном мирное. А ещё именно в этой стране я крестился. В картинно русской, бревенчатой, тянущейся в небесную синеву сверкающими золотыми маковками церкви…

Но в этот раз грусть по Аликс-Сашке перевешивала. Да, собственно, и не грусть, а уже беспокойство. Потому чёрт с ней, с Пальмой. Сейчас самолёт наберёт высоту, и я запишу ещё одну часть этого «расследования»…

В целом картина нашего начала выходит вполне благополучной. Они тем и важны, эти первые прикосновения мужчины и женщины, что тогда и начинается между ними либо правда, либо неправда, либо припрятанная неправда. Мы ведь совершенно не готовились к роли влюблённых, к роли пары. А значит, не было никаких установок, заготовок, надуманных ролей… И когда это первое прикосновение оказалось столь долгим и, мягко говоря, насыщенным, то мы сами не знали, что будет в следующий момент. Обычно любая фальшь или неприемлемые для возможных отношений черты натуры «проговариваются». Я хорошо помню, как некоторые мои предыдущие любовные истории, которые оказывались потом «с червячком», я предугадывал заранее. Даже письменные предчувствия случались. Это когда кажется, что всё безоблачно, а подсознание выдаёт просто шокирующие строчки. И они неотвратимо сбывались. Запас любовных желаний и отведённых на любовь ресурсов в какой-то момент иссякал, и тайное, лукаво спрятанное, становилось очевидным, с нехорошим душком. Никогда дурные предчувствия меня не обманывали. Они были передо мной честны. Это я отгонял их и лукавил с надеждой «померещилось». Самообман мстил, что называется, по полной программе. С другой стороны, нельзя же отказывать другому человеку в доверии до того, как он на деле тебе не покажет, что за его вручёнными тебе добрыми намерениями скрывается на самом деле нечто неприемлемое. С тем самым душком.

А вот наша история с Аликс завершилась (?), прервалась каким-то совершенно неожиданным образом. Мы не стали лубочно-идеальной парой, у нас и разногласия случались, внешние вторжения, когда казалось, что «всё теперь против нас», но ничто не предвещало такого внезапного поворота. Потому, будучи сейчас в душевном раздрае, я всё вспоминаю и думаю об этом. Вспоминаю в основном радости нашего союза и всё более беспокойно думаю, почему после всего она мне ничего не сказала? Мне казалось, что я просто заработал уже её доверие. Можно сказать, товарищи по оружию. А тут приходится сидеть и вычислять, что там, как и почему.

Что ж, между этим прочим, я просто записываю историю двух людей, чья личная судьба в нашем семимиллиардном мире – жалкий пустяк. Но хочется её рассказать. Потому, что любить иль не любить – это как война и мир, как быть или не быть – вечный вопрос. И сколько на него ни отвечай, люди продолжают его задавать и ждать ответа. А ответ по этой самой формуле «или – или».

С самой этой, скажем так, любовью отношения у меня были долгое время лёгкими, порой фривольными. «Озабоченным» я точно не был. Большинство девушек, которые меня заинтересовывали, отвечали взаимностью. В копилку складывались, скорее, неудачи моих друзей и знакомых – любили они меня в качестве жилетки, – а мне интересно было таким образом «материал» собирать. Да и посоветовать что-то вразумительное нужно было. Чем не тема для творческого осмысления? Вечная к тому же.

Свои ошибки на этой ниве я начал совершать уже во взрослом возрасте. Это неприятно: иногда болезненно платить за них приходилось. Но задним хотя бы числом я понимал, что и почему произошло. Самая болезненная и последняя моя личная история научила меня трём вещам, очень важным. Первое: верь своей интуиции. Второе, очень важное: не соглашайся играть не свою роль. И третье: удачный союз возможен только с тем, кто тем же богам молится, что и ты. Проще всего придумать злую сказку про бывшего возлюбленного и всё списать на него. Но не умно и не по-божески. Ему за своё отвечать перед жизнью или перед Богом, какой уж у него ни есть, тебе – за своё. Хотя бы для науки. То, что произошло со мной перед встречей с Аликс, было просто катастрофическим. Допустить нечто подобное ещё раз – нет, спасибо публике за внимание! Я жил несколько месяцев в настроении: любовь – никогда больше. Масса людей без неё обходится и живёт куда проще, комфортнее. Достаточно грамотно подобранного эрзаца, которому они могут подбирать разные приятные им названия. Ведь чем примитивнее, тем проще с этим управляться, тем такие отношения предсказуемее. Может, действительно лучше оставить любовь юности, «перестать беспокоиться и начать жить» (мудрость от Карнеги)? Это, конечно, не новая дилемма. Наверное, во все времена человечество делилось на тех, кому покой дороже счастья, и тех, кто не хочет оставаться без бонусов от этой капризной дамы. Хемингуэй даже более жёстко об этом писал, когда отделял себя и себе подобных от части парижского бомонда, живущего «правильно»: «Они ничего не знали о наших радостях, о том, как весело быть обречёнными друг на друга, ничего не узнают и не могут узнать. Наша радость – любить – была простой и в то же время таинственной, сложной, как простая математическая формула, которая может означать и полное счастье, и конец света».

Здесь нет юношеского романтизма или отсутствия здравого смысла. Констатация обречённости. Не принимает моя натура этих благоразумных «паллиативов». Вот иные обходятся, а кто-то – нет. Даже предполагая «конец света». Может быть, потому что в случае любви этот конец только возможен, а без неё – наступает сразу?.. Во всяком случае, нам с Аликс это увиделось тоже так. Мы оба думали, колебались каждый на свой манер, но потом ринулись в рискованные объятия этого трио. Но это будет ещё потом. Пока же я возвращаюсь в день, который мог стать последним днём нашего «солнечного удара».

Люксембург, Трир, 4 сентября 2009

До Трира по-хорошему – минут сорок езды. Но была пятница, конец рабочей недели, и пробки были предсказуемы, потому мы решили выехать без спешки, но возможно пораньше: лучше погулять по старому Триру, чем залипнуть в пути. На дорожку мы ещё раз перекусили в каком-то кафе на соседней улице, и я отправился за «Федей».

Саша была сегодня глубокой брюнеткой с крупными локонами до плеч, с карими опять глазами, в белой узкой юбке ниже колен с большим разрезом сбоку и в белой же рубашке, полупрозрачной и отделанной любимыми ею кружевами. Выглядело это в целом довольно убедительно, серьёзно и женственно. Для участия в родительском празднике вполне подходило. Под такое её настроение я прихватил по дороге букетик белых лилий с тёмно-розовой сердцевинкой.

– Лилии!

– Но ведь королеве[57].

Она почему-то смутилась.

– Спасибо, дорогой, но я же уезжаю…

– Но ты в понедельник ведь вернёшься?

– Да.

– Ну и напомнят они тебе о нашем знакомстве.

– Ты – милый! – Она влажно поцеловала меня в губы. – Будто я могу забыть…

«Федя» подвёз нас к парковке возле вокзала, и Саша отправилась за своим авто.

– В чём вас ждать, мадемуазель?

– Надеюсь, узнаешь…

Я действительно сразу угадал, когда напоминающий одновременно жука и черепаху с крепкими короткими лапками, прочно держащимися за асфальт, выкатился замечательного мышиного цвета обтекаемый Beetle. Мадемуазель «брюнетка-вся-в-белом» в этом авто смотрелась эффектно. Мне этот модернизированный хит прошлого века очень нравился. Особенно такой строгой масти. Новые «Жуки» Volkswagen штамповал во всём цветовом диапазоне, за что его полюбили молодые состоятельные холостячки, а такой строгий вариант – это стильно. Потому я одобрительно прицокнул языком.

– И как ты зовёшь это животное?

– Souriceau, «Мышонок».

– Просто и со вкусом. Буду завидовать.

– Не завидуй. Дам покататься.

– Ты тоже Souriceau, – поблагодарил я. – Ну, кто первый? Даму вперёд?

– Давай, прикрывать тыл будешь. Только в пробке не потеряйся, не отставай.

– Мышка наглая! – засмеялся я и пошёл к «Феде».

Маршрут мы заранее определили. Выбрались на Бульвар Авранш и через N2 – на скоростную А1, по которой довольно спокойно, судя по сообщениям навигатора, следовало проделать большую часть пути. Пробки могли нас поджидать возле Трира, поэтому мы решили устроить свидание на немецкой границе, где можно и кофе попить, и мне запастись сигаретами.

Я держался за мышастым «фольксвагеном», не давая никому вклиниться между нами и облизываясь на Сашиного «Жука». Особенно сзади, это машина довольно легкомысленная. Даже несколько секси: обтекаемые формы явно напоминают округлости женского тела. Но подозревать в несерьёзности это детище германского автопрома, конечно, нельзя. Beetle – в хорошем смысле достаточно тяжёлый: мощный дизель разгоняет его до двухсот, а устойчивость на дороге и управляемость – выше всяких похвал. Низкий дорожный просвет, который и работал на такую цепкость, не для езды с препятствиями, естественно, но на европейских дорогах с этим проблем нет. Так что я пускал слюни на жучью попку, но какие-либо автолюбительские комплексы мне не свойственны. Я бы с удовольствием ездил на «Жуке», но легко мог возразить, что мой фордик просторнее в смысле багажа и пассажиров. Единственное, чего мне не хватает, это автоматики коробки передач. И, может быть, подогрева сиденья зимой. Потому мы довольно весело мчались на ста десяти. Мы были ещё вместе. И я радовался тому, что у Сашеньки такое подходящее ей авто.

До германской границы мы долетели пулей. Приткнулись на стоянке. Тут полный сервис: заправка, кафе, магазинчик. Главное, что магазин на люксембургской стороне – со своими ценами. Сейчас я сэкономлю двадцатку минимум. С паршивой овцы… Хотя теперь мне вряд ли стоит обзывать эту страну – не чужая оказалось. Порозовела немного… Я вышел из машины. А Саша почему-то нет. Я подошёл, постучал в тонированное окно, дверь открылась. Саша сидела на водительском сиденье, по-королевски задрав подбородок, привалившись к дверце. Рука её механически покручивала руль, а на физиономии застыла ироничная улыбка.

– Со мной что-то не так? – единственное, что пришло в голову. – Или у тебя с этой границей смешной анекдот связан?

Она хмыкнула:

– Теперь да. Что-то вроде…

– Мне можно войти?

– Да, сядь ко мне.

– С удовольствием. Что случилось, миленькая?

– Вот я и думаю, – выдавила она уже какую-то смущённую улыбку. – Мы первый раз друг от друга удалились, а меня просто затрясло от какой-то тоски. Вдруг. Минут за пятнадцать до границы. Я перестала понимать, почему ты не рядом, – с улыбкой уже самоиронии сказала она.

– Саш, ну я же и раньше отходил. Дальше трёх метров, – усмехнулся я. – И даже на большее время…

– Мне и тогда было некомфортно. Но там подразумевалось, что ты сейчас вернёшься, и что вот-вот…

– И сейчас было понятно, что вот-вот граница, а потом ещё и Трир…

– Я не знаю. Тогда это будущее так пугает?.. – она смотрела на меня непривычно беспомощно.

– Ну, я с этим уже смирился.

– В уме я тоже всё понимаю. Ощущения такие. Почему?

– Дальше трёх метров? – успокаивающе засмеялся я. – Ты просто не переключила диапазон, можно чувствовать и дальше, чем три метра.

– Как?

– Это само должно произойти. Ты – девушка одарённая, тантрическую любовь практикуешь…

– Ты опять? – грустно вдохнула Саша. – Конечно, я знаю о ней. Двадцать первый век: все всё знают. Я карате занималась и, естественно, другими восточными практиками. А познала это только с тобой. Ты меня пугаешь своим недоверием!.. Да, тантристы исповедуют что-то вроде энергетической медицины. К любви это не относится. Но это совпадает с тем, что я почувствовала с тобой. Тем более это и твоя теория. Так что ты – первый. С тобой я почувствовала, что это реально. А у тебя что-то вроде банальной ревности. Грустно. Хотя оказалось, что это вправду работает и важно. Ты в своей же теории запутался, дорогой. А я только в ощущениях.

– Опять мне извиняться! Саш, у меня так бывает: думаю одно, а слова иногда вылетают неправильные. Я не хотел сейчас иронизировать. Прости. Можешь меня ударить. Ногой. В красном поясе.

– Да я понимаю. Сама люблю, как у вас сейчас говорят, постебаться. Но – тема не та. Сейчас – точно не та.

– Я понимаю. Нечаянно. Что-то, наверное, из другой жизни выскочило. Жду наказания…

– Поцелуй меня, змей ядовитый. – Она повернулась ко мне, откинувшись на подголовник кресла.

Я, разумеется, это сделал. Дистанция три метра тоже работала. Мы целовались жадно, словно напиться не могли. Саша первая очнулась.

– Ладно, всё, пошли кофе пить.

Я попытался побыть ею и сообщил:

– Мелкие шалости нашего третьего. Может быть, ему не чуждо чувство юмора. Иронии это не заслуживает, прости.

Она улыбнулась, подхватила меня под руку, и мы пошли покупать мне сигареты и пить кофе. Потом договорились, где будем парковаться в Трире, и поехали дальше с надеждой не влипнуть в большую пробку. Но на подъезде к городу избежать этого не удалось. Где-то полчаса мы ползли и поехали только после моста через Мозель. В пути я подумал, что этот забавный психологический этюд давно знаком мне. И так хорошо, что я подобное чувство привык уже на лету конвертировать в слабую внутреннюю усмешку над самим собой: «Какая ты ещё наивная, королевочка, – наверное, мне следует поберечь тебя по мере возможности… И от моего ядовитого прошлого».

Сашина деловая встреча была недалеко от парковки супермаркета «Кауфланд», потому мы её и выбрали. Тем более что здесь до трёх часов можно было ничего не платить.

– Где встретимся? У «Позорного столба»? – спросил я.

– Нет, у фонтана Святого Петра, – засмеялась Саша.

– Хорошо, если ты будешь опаздывать, я пойду сидеть под столбом.

«Позорный столб», сохранившийся со Средневековья понятный объект, для свиданий более удобен: на приступочке, на котором стояли некогда прикованные объекты всеобщего презрения, посидеть можно. Обе достопримечательности находится на расстоянии метров сорока друг от друга на рыночной площади в самом начале Симеонштрассе, многолюдной главной туристической улицы Трира. Здесь можно было выбрать и ресторанчик для прощального обеда.

Мне назначили через сорок минут, и мы разошлись в противоположные стороны. Я отправился в старый город, где собирался купить что-то Саше на память. Но тут же вернулся, решив, что подходящий подарок я успешнее найду в «Медиамаркте», а он был рядом с автостоянкой. Там я нашёл отдел мобильной связи и стал выбирать, какой бы хэнди подошёл мадемуазель Форе. У Сашеньки был куда более модный и симпатичный белый iPhone, но это был телефон для её жизни. А мне хотелось, чтобы был наш интимный номер. Совсем тёмный негр, улыбавшийся так, будто в его жизни только что случилось невероятно приятное событие, помог мне выбрать нечто элегантное – для дамы. Это оказалась эффектная чёрно-красная «раскладушка» с хорошим аккумулятором и подсветкой клавиш. «Моторола». Не самый дешёвый вариант, но она смотрелась заметно лучше других. Негр ещё больше растянул толстые розовые губы и пообещал гарантию в любом филиале фирмы. С тем время и прошло, потому с покупкой я направился к фонтану.

Трир, как утверждают, самый старый город Германии. В разные времена предки построили здесь немало интересного, и старый город очень хорош для романтических путешествий и свиданий. Из римской эпохи здесь остались монументальные Porta Nigra, «Чёрные Ворота» – остаток древней крепости, гигантская Базилика, бывшая тронным залом императора Константина, затем руины амфитеатра и терм, римских бань. К тому добавлялось много домов и соборов, разностильных, уникальных шедевров архитекторов всех времён. Кроме нашего, конечно. По старому городу гулять замечательно, особенно в тёмное время, когда включаются многочисленные подсветки и нет на улицах толпы. Я тут не раз бывал. В том числе готовя большой фотоочерк для одного ныне, увы, почившего московского журнала. Ездили мы сюда и с Карлом Симонсом. Трир для него – место сакральное, потому как родина Маркса. Единственный недостаток города – это очень мокрый микроклимат, но нам сегодня и здесь повезло. Дождя не было, даже солнце периодически выглядывало. Я подумал, что хорошо было бы пожить здесь пару деньков с девушкой…

Саша пришла пунктуально, как поезд. О чём я довольно ей сообщил. Мы как-то автоматически обнялись и поцеловались. Будто не виделись минимум со вчерашнего дня.

– Точность – вежливость королев, – с достоинством сообщили мне.

– Королей.

– А чем королевы не подходят?

– Женщина и пунктуальность… Коронованные дамы обычно не торопятся.

– Я не люблю опаздывать.

– Мне с тобой повезло. Всё сделала?

– Да. Чем займёмся?

– Зависит от ваших планов и желаний, Ваша Пунктуальность. Можем погулять немножко. Пообедать я бы предложил в ресторанчике с лаконичным названием Guru, где есть отдельное индийское меню. Мы в Люксембурге так до индийцев и не добрались – можем наверстать. Заведение не роскошное, но удобное, летний вариант во внутреннем дворике у них есть. Это на улице Карла Маркса, минут семь отсюда.

– А ты любишь древние руины? – спросила она.

– Очень. Там медитировать хорошо.

– Пойдём на термы посмотрим.

Дорога к Императорским термам проходит мимо Базилики. Здание огромное. В его почти крепостных по прочности стенах однажды во время одной из средневековых войн целая деревня пряталась. Трудно представить, что это античность, но величие Древнего Рима просто ставит современного человека на место – на фоне сегодняшних разнообразных, но и легкомысленных небоскрёбов. Мы не удержались и в очередной раз заглянули внутрь, потому что внутри Базилика ещё больше впечатляет размерами и одновременно гармонией конструкции. На красивеньком дворце курфюрста, что тоже рядом по дороге, мы не притормозили: кучерявенькое рококо вместе с прелестным садиком-сквером кажутся несерьёзным, а нас влекло к древнему, почти вечному. Хотелось, наверное, в этой вечности искупаться, отмыться, как подумалось тогда мне.

От древних римских бань остался большой фрагмент одной из стен с огромными арочными окнами и нижний «полуподвальный» этаж, где, вероятно, были бассейны. Все эти античные декорации были обрамлены дикорастущей зеленью разных оттенков. Людей почти не было – не туристический день. Мы нашли удобные камни, похожие на длинную скамейку.

– И что тебя привлекает в таких местах? – спросил я Сашу.

– Я бы сказала, эстетика тайны тех времён, где ещё живут эти самые древние римляне. Там… На линии времени. Понимаешь, не руины сами, а эта тайна?

– Да, у меня похоже: время сжимается. Путешествуешь в него и понимаешь, какой ты со своей жизнью малюсенький, но хоть что-то в виде руин способно оставаться. Они и сохраняют какую-то изначальную ауру жизни в те времена. Только у меня добавляется одна нехитрая мысль. Строили на вечность, а выжили они в виде руин. Своего рода символ живучести: создали, забросили, а оно живёт вопреки.

– Не так уж нехитро. Это ты умеешь точно и просто назвать сложное и запрятанное в многозначном.

– Работа такая, спасибо, – улыбнулся я.

– А у меня по-женски примитивно. Сейчас я вижу влюблённую пару, которая сидит, обнявшись и болтая ногами в бассейне. Они едят какие-нибудь вкусные фрукты и думают… Нет, ничего они не думают, им просто хорошо.

– И время для них остановилось. – Я обнял Сашу. – Так?

– Да, примерно. – Она прижалась ко мне. – И, может быть, они не совсем умерли, и их любовь сейчас касается нас. Ведь их было трое…

– Как и нас сейчас… Пока мужчины философствуют, женщины спасительно тянут их в жизнь. Может, вы мудрее? – засмеялся я.

Мы целовались среди развалов этих древних камней, и казалось, что это и вправду так.

– А в Дортмунде есть сауны? Немцы ведь это тоже любят…

– Есть. Как же без них?.. Их когда-то римляне и приучили.

– И там можно совсем раздетыми?

– Просто нужно, а то могут не понять.

– Здорово. Когда я приеду к тебе, мы туда сходим?

– Обязательно. И будем там пить вкусное вино и есть вкусные фрукты. Всё как в Римской империи.

Так мы что-то вспомнили, о чём-то поболтали, помечтали. Нам здорово было друг с другом в этом глубоком провале времени.

В Guru руководила Саша, знакомая с индийской кухней. Мы взяли две большие тарелки: одну рыбную, а вторую, помню, с блюдом из баранины. Их легко можно поделить на двоих, как большинство людей и делает. Вино пришлось заменить каким-то безалкогольным пивом.

Еда была скорее вкусная, хотя барашек от рыбы отставал. Но готовить барашка – это вам не стейк обжарить. За едой мы поговорили о литературе. Саша спросила, знаю ли я современную французскую литературу и что именно читал я Мишеля Уэльбека? На первый вопрос я ответил, что плохо, ведь переводы делают не сразу и выборочно, а на второй – положительно. Только два романа.

– Слишком пессимистично, не находишь?

– Я думаю, что сам Мишель ещё не понял, к чему он пришёл. Он то окунает в полный кошмар современности, то призывает как-то сопротивляться. Но кошмар у него получается убедительнее.

– Да, его утверждение, что человеческие отношения вообще закончились, а остались только обмен информацией и полезное взаимодействие, – это сильно.

– Он прав. Но он сам сопротивляется? Придумал, что роман умер (в какой раз его хоронят), потому что между людьми не происходит ничего достойного описания. Может, и так, но зачем он притворяется, что пишет романы, когда это по сути огромные эссе? Настаивает, что живой один он? И мне показалось, что эссеист он блестящий, но в форме романа это несколько занудно. Он убирает принцип «показывай, а не рассказывай». Почему – объяснил, но зачем подменять жанры и обманывать читателя?

– Мне тоже кажется, что чересчур. Но есть такое понятие: «философский роман»…

– Вольтер писал философские романы. Но это не слишком скучно. У него и жизнь там ключом бьёт. А Уэльбек… Много-много страниц с описанием, как живёт мир программистов! В то время как он, по сути, и не живёт. Сквозь философские рассуждения подготовленный читатель может прорваться, а на фига ему эта тоска подробного описания, как, к примеру, продают компьютерные программы? Сельскохозяйственного назначения.

– Подчеркивает бездуховность процесса. Время не то, что у Вольтера.

– Мне видится, скоро этот процесс придёт к бесчеловечности. Я прочитал его «Возможность острова». Получилось именно так. Там уже и не человек, а клоны человека. И не где-то в джунглях, а сам герой. Он и его клоны. Опять любовь-любовь, но её нет. Герой вроде даже кается: мол, всё у меня к сексу сводится. И это не герой второго плана, а лирический герой романа. Это Уэльбек, что ли, кается? Вот скажи мне, в современной Франции нормальные люди совсем перевелись?

– Нет, конечно. Думаю, автор описывает мир, который может быть и даже наступает уже.

– Мир торжества постмодернистской идеологии и технологий превращения человека в постчеловека? То есть роман-антиутопия?

– Вероятно.

– А больше автор ничего не видит? Антиутопия – сильный жанр, но нельзя же на нём паразитировать. Если есть, как ты говоришь, нормальная жизнь и нормальные люди, почему же он делает вид, что их нет? Оруэлл двумя романами напугал человечество, а тут просто конвейер.

– Но там много интересных мыслей и вопросов для читателя.

– А покороче? Словом, я какие-то куски просто пропускаю. А как эссеист он очень хорош. Тут я с карандашиком готов читать. Всё как бы умно. Но местами меня от его умствований начинает подташнивать. Будто профессиональный мусорщик тире философ.

– Ну а его негативный пафос тебе близок? Люди измельчали, на настоящие отношения не способны и так далее.

– А тебе?

– Иногда – да, иногда – нет. Конечно, все эти глобализация, толерантность и информатика привели к нивелированию личности. И сковали. С одной стороны, полная свобода вроде бы, а с другой – полная зависимость от уклада «правильной» жизни и технологий. Конечно, он описывает ту реальность, в которой живёт: Франция начала двадцать первого века. Но не вся Франция? Или просто он в такой тусовке живёт? Не говоря уж о читателе, который знаком и с другой реальностью. Обо мне, к примеру. Ну, есть такая тусовка, но почему она показывается как некая неизбежность? И даже новая нормальность.

– Трудный вопрос, – засмеялась Сашка. – А в России это совсем иначе?

– Какие-то совпадения, конечно, есть. Но в определённой среде.