Паломничество обречённых

– Как тебе новая passion Карли? – с усмешкой спросила Саша.

– Эта корова голландская? Я разочарован в Симонсе. Но почему ты решила, что она именно пассия?

– По взглядам, которыми они обменивались. Тебя в это время не было…

– И она смотрела в его голубые глаза с пушистыми ресницами, а он куда-то ниже лица? – засмеялся я.

– Ты хорошо знаешь Карла.

– Меня это даже удручает. Человек с художественным вкусом, а баб выбирает – тушите свет.

– У нас сейчас эпоха толерантности, ты не заметил?

– Это одно из моих разочарований Европой. Сплошные паллиативы: от искусства до личной жизни. Художник может совершенно не уметь рисовать, режиссёры соревнуются, кто изобретёт что-то почуднее и поскандальнее, а размер бюста легко заменяет все остальные качества. Но эта девица – явно не из невест, а с кем спит Карл, мне, что называется, до фени. А тебе нет?..

– Абсолютно безразлично. Я о другом подумала. Я вспомнила одно мужское мнение о женской внешности. Что, мол, ко всему привыкаешь, и постепенно красота теряет значение. Это так? Тоже «до фени», – её заинтересовало новое выражение.

– Если любишь, то привыкаешь, но при этом не теряет.

– Правда?

– Для меня – правда. Я ведь толерантностью не болею.

– И может так быть, что я тебе не надоем? Не стану до этой… фени.

Я развернул её лицом к себе и невольно потянулся к её губам.

– До тех пор пока ты мне не изменишь – не надоешь.

– И это ты со мной такой или со всеми?

– Какими «всеми»?! Я же тебе говорил, что до тебя у меня долго вообще никого не было. Я – не толерантный, а, наоборот, капризный, и даже слишком.

– А во мне тебе всё нравится?

– Да. И грудь в частности. И она куда сексуальнее, чем у голландской коровы, – я наглядно показал ей, где у неё грудь, и она между «кусачими» поцелуями заявила мне:

– Андрюш, я тебя сегодня изнасилую!.. Или ты меня…

– Здесь или до дома дойдём?

– Был бы дом далеко, то прямо здесь, – радостно засмеялась она. – А так – потерплю немножко.

– Тогда я тоже.

Мы пошли обнявшись домой, и весёлая лёгкость плыла с нами то ли облачком, то ли нимбом. Я подумал, что выпей мы больше, можно было бы со стороны им полюбоваться, и поделился с Сашкой этой мыслью.

– А нам же дали с собой…

– Милая моя, я предпочитаю употреблять тебя в натуральном виде и без допингов. Хотя уже, как я чувствую, не получится…

– Хорошо, употреби меня с допингом, – веселилась она.

То ли это многомесячное голодание, то ли выдержанный арманьяк тормоза отключил, до дома мы почти добежали и раздеваться начали ещё в лифте, восторженно целуя каждый обнажающийся кусочек тела друг друга. Одновременно нами овладело безудержное веселье. Всё, что мы делали, перемежалось солёненькими шуточками и смехом. Добравшись до подиума, Сашка заявила, что ей нужно срочно выпить, и пока я разыскивал бутылку коньяка, яростно стаскивала с себя джинсы. Я сделал глоток прямо из горлышка и подошёл к ней как раз в тот момент, когда её штаны вместе с трусиками полетели куда-то в угол. Она взяла у меня бутылку и тоже хлебнула. На мгновение мы замерли обнявшись и, продолжая ощупывать и ласкать все места, до которых можно было дотянуться, заглядывали друг другу в глаза, словно спрашивая, так ли мы всё делаем, и угадывая желания.

– Merde, tu portes encore ton Jean![54] – возмутилась Сашка.

– Меня за выпивкой посылали, не мог же я за ней без штанов ходить. Я там прячу своё нескромное желание.

– Ты это от меня прячешь?! – возмущённо засмеялась она, расправляясь с моей одеждой. Потом она опустилась на колени и, обнаружив искомое, удовлетворённо сообщила, что моё желание ей очень симпатично.

– Это вкусно? – хихикнула она опять.

– Не пробовал, – в тон ей ответил я.

Она подняла на меня глаза, в которых мелькнула хмельная смесь: остатки смущения, озорные чёртики и вопрос; потом моё вполне выраженное желание оказалось у неё во рту. Похоже, это понравилось нам обоим. Сдерживая вздох удовольствия, я прокомментировал:

– Ты нашла новую закуску после коньяка?

– Угу, – не прерываясь, отозвалась она. Затем и её опять разобрал смех. Она поднялась, мы крепко обнялись, а потом отстранились, как бы соображая, что делать дальше. Глаза у неё были совершенно сумасшедшие и смеющиеся.

– Меня смущают твои карие глаза, я люблю настоящие.

– Я сделаю так, чтобы ты их не видел. Я буду голландской коровкой, – подавившись смехом, сказала Сашка. Она повернулась ко мне спиной и, расставив ноги, упала грудью на спинку кресла.

– Ну! – потребовала она. Ноги её можно было хотеть и сами по себе, а так… когда вход в храм или даже в рай зовуще приоткрыл свои нежные врата…

– Только так долго вряд ли получится…

– Всё равно! Я хочу… тебя в себе…

– Ну, держись, коровка голландская!

Внутри она была совсем мокрая, горячая и уютная. Быстро, конечно, я не хотел и выбрал для себя уют. Поэтому сумел дождаться, пока бедра её задрожали и она приглушённо вскрикнула. Мы расстались с одновременным по-прежнему смешливым «Wow!». Я расцеловал всё, что мне было доступно в этой позе. Девочка сползла с кресла и перебралась на стоящий рядом диван, где растянулась на спине, разбросав ноги на всю его ширину и закрыв лицо локтем. Я взял сигарету и сел в кресло рядом с ней. Из-под её локтя выглянули губы, и они улыбались.

– Что скажет коровка?

– Мууу…

– «Мууу» – это когда коровка только хочет.

– Тогда му-му! – засмеялась Сашенька. – Здорово! Дай покурить.

Я сел на край дивана, протянул ей начатую сигарету и расцеловал уже эту сторону её тела. Она убрала руку от лица и смотрела приоткрытыми глазами, как я это делаю.

– Это ты Симонса с его коровой вспомнила?

– Какой ты дурачок… Но ты очень милый дурачок. Поцелуй меня.

– Это опьянение?

– От этого? У меня абсолютная толерантность. Хотя. Вот есть хочется. А тебе?

– Точно, кого съедим?

– Надеюсь, не коровку. В холодильнике есть ещё много ветчины и что-то ещё… Только я пока встать не могу.

– И не нужно, сам поищу. Докурю только.

Я погладил её ещё немного и отправился на охоту.

Мне хотелось приготовить наш скромный стол покрасивее, потому я тщательно обыскал холодильник и, кроме ветчины, нашёл оливки в разных видах, увесистый кусок сыра «Грюйер», любимого ещё из прошлой жизни, остатки сельдерея, пару симпатичных помидоров и ещё что-то по мелочи. Всё это нужно было аккуратно порезать и разложить, потому вернулся я на подиум минут через двадцать, сообщив, что «кушать подано». И только потом увидел, что с моей Сашенькой что-то не то. Она по-прежнему лежала на диване. Только плотно укутанная в длинный белый купальный халат. Парика на ней уже не было, и глаза были опять натуральными. Но и ни тени улыбки, с которой я её оставил, а большие серые глаза мрачновато разглядывали потолок.

– Девочка, что с тобой?

Саша переменила позу и, подставив под голову кулак, перевела взгляд на меня. Он был какой-то грустный и тревожный одновременно.

– Сашенька, что случилось? Ожидал увидеть тебя с аппетитом в глазах, а ты так смотришь, что и мне есть расхотелось. Успела в душ сходить?..

– Угу, позор смывала. Ну и маскарад, как ты велел…

– Сашка, в чём дело? Какой позор?..

– Андрюша, сядь ко мне. Что-то мне как-то не по себе стало.

– Хреново, – уточнил я. – Ни следа весёлости.

– Вот-вот, хреново. Нет, арманьяк даже с вином на меня так сильно не действует.

– А мне показалось, что вполне действует. И есть не хочешь уже?

– Нет, в части аппетита это действует точно, – усмехнулась она. – Налей, пожалуйста, красного вина. И большой бутерброд с ветчиной.

Пока она вяло жевала, я сделал себе то же самое, пытаясь понять такую внезапную перемену настроения.

– Скажи, как у тебя с самоконтролем? – неожиданно спросила Саша.

– Почти абсолютный.

– То есть ты можешь беспристрастно оценивать происходящее вне зависимости от эмоций, количества выпитого и так далее?

– В общем да. Пока на ногах стою. Но иногда я «включаю идиота», как у нас говорят, и откладываю оценки на потом.

– Я так и предположила. Подозрительность – один из твоих талантов.

– Может быть. У меня проклятие хорошей интуиции и способность по кусочкам правды сложить целую картинку. Для писателя – полезно.

– А в жизни это мешает…

– Скорее, губит. Отравляет её излишняя трезвость.

– У меня – то же самое. Забываюсь иногда, но потом снова включается.

– А что за странные вопросы?

Саша помолчала, взяла сигарету.

– Я просто увидела себя со стороны и поняла, что веду себя на редкость глупо. Потому мне стало стыдно. И ещё: я испугалась того, что это видишь ты.

– Сашка, не говори загадками.

– Ну, в частности, это то, что я представляюсь тебе неопытной девушкой, а фактически веду себя как развратная… putain[55].

– Ты об этом?.. Я бы так не сказал. Конечно, странно, что ты, при всей вольности современной морали, до двадцати девяти лет имеешь проблемы с партнёрами. Тем более что можешь быть весьма раскованной. Но…

– Вот я об этом и подумала! – перебила она меня. – Странновато выглядит, да?

– Я сказал «но» – ты не дослушала. А не странным выглядит, что достаточно неплохой – надеюсь – любовник, как я, подолгу обходится без женщин? А это так. Значит, не всё так просто, девочка, с этим делом. В отдельных случаях, под грифом 007, – засмеялся я. – Почему бы и не быть ещё такому же человеку, как ты?.. И случаю.

– Ты правда так думаешь?

– Я тебе уже говорил, что всегда говорю правду.

– Никогда не врёшь и не играешь?

– В близких отношениях. В каких-то случаях, конечно, умею и соврать, и сыграть. Для пользы дела, – усмехнулся я.

– Меня ты уже считаешь близким человеком?

– Ну, раз мы так внезапно сблизились… А ты умеешь говорить правду? Вообще иметь честные, откровенные отношения… Личные отношения, конечно.

– С этим проблема, Андрюш. Но тебе я, правда, ещё не врала. Если ты можешь в это поверить. Ты – неожиданное исключение. Но со стороны вполне похоже и на то, что весьма опытная девица захотела соблазнить мужчину.

– Похоже. Может быть. Именно его… Ведь возможно ещё просто совпадение. Просто потянуло друг к другу. Мы с тобой уже об этом говорили… Почему же предполагать худший вариант? Неожиданно только то, что всё случилось как-то без разбега… Но ведь не пригласи ты меня к себе, мы могли бы уже и не встретиться. Откуда такая внезапность?

– А если добавить, что, приглашая тебя, я ничем не рисковала. Как ты уже знаешь, защитить себя я могу… Да и что необычного для людей, привыкших к богемным нравам, – гостя пригласить, коллегу?

– Тоже так думаю. Ну а ты можешь позволить себе говорить мне правду? Или рановато ещё?..

– Могу и хочу… Всего о себе я рассказать пока не могу. И необходимости нет. Да и нет сейчас времени. Но вот то, что произошло, – конечно. У меня так же, как и у тебя. В первый же день оказаться в постели – это не мой случай. Меня дольше убеждать нужно, – улыбнулась Саша наконец. – Хотя, как ты знаешь, пригласить я тебя захотела. Как ты говоришь, на автомате… И думала уже не только о светской беседе.

– Ну и что ты так загрустила, коллега?

– Наверное, потому что я не ожидала от себя такого… бумм!! У меня правда так, как с тобой, никогда не было. Это настолько для меня неправдоподобно, что я и подумала о том, как это можешь видеть ты. Вернёшься в свою Германию и подумаешь про то, какой цирк я тебе показала. И я испугалась. Ты мне веришь, Андрюш?

– Верю, Саш! Я примерно то же испытываю. Не ожидал от себя такого мгновенного помешательства. Мне очень не хочется так быстро расставаться. Да ещё подозревать тебя. Просто взрослые мы с тобой оба и не очень верим в Санта-Клауса.

– Но ты же сам говорил, что любовь так вот и может незаметно…

– …подкрасться.

– Да, это слово.

– Может. Да вот понравимся ли мы ей? Или она нам…

– Я пока просто в восторге!

– И в страхе уже.

– Но это ведь я не её боюсь, а себя.

– И меня.

– Скорее, наших ошибок.

– Ошибок не избежать, королева. Вот бывают ошибки неисправимые…

– Но я таких ещё не сделала?

– Нет, конечно. Эта твоя рефлексия – выдумка. Я никакой фальши в тебе за эти дни не заметил. И никаких подозрений у меня поэтому нет. А коровка была просто великолепная!

Она захихикала, закрыв лицо подушкой.

– Хорошо, если так. Просто запуталась в новых ощущениях. Я тебе одну маленькую тайну расскажу. Только обними меня сначала.

Саша поднялась и села, а я подсел к ней, и наша близость сразу восстановилась. Она сама обняла меня и стала шептать на ухо. (Её привычка шептать, даже когда никого рядом нет, у меня начинала вызывать умиление: и забавно, и трогательно-интимно.) Тайна была про нашу первую ночь. Она рассказала, что её ночная истерика была связана не только с количеством оргазмов, а ещё и с тем, что с какого-то момента она полностью потеряла контроль над собой.

– Понимаешь, я вообще перестала что-либо соображать. У меня было чувство, что я превратилась в какого-то зверя. А этот зверь испытывал такие острые ощущения, что почти больно. И ему в какой-то момент захотелось сделать больно тебе. В общем, начать кусаться и царапаться. Андрюш, я с таким трудом удержалась от этого! А когда пришла в себя, то просто испугалась. Никогда в жизни такого себе представить не могла. Это что: у меня склонность к садизму?!

– Сашенька, милая, – не удержался от смеха я. – Некоторые паучихи своих самцов после совокупления съедают. А ты – так, только надкусить хотела.

– Что ты смеёшься?! Мне страшно стало.

– Склонность к садизму – это вполне осознанная штука. Человек прекрасно понимает, что делает, и получает удовольствие, вполне понимая происходящее. Может, это понимание и есть часть его удовольствия. А ты просто захотела ответить на внезапную боль наслаждения – сама же так говоришь.

– Ты хочешь сказать, что это нормально?

– Чего больше было: боли или удовольствия?

– Удовольствия, конечно. Точнее, именно как ты сказал: наслаждения.

– Ну вот. Не могла же ты до смерти загрызть того, кто тебе это наслаждение доставляет, – продолжал смеяться я. – Ну и укусила бы – это не смертельно.

– Тебе смешно!

– Забудь свой страх, прими как сопутствующее дополнение.

Я взял в ладони её головку и легонько укусил её маленькое ушко.

– Тебе больно?

– Скорее приятно. Хотя чуть и больно.

– Ответил на вопрос?

Сашка наконец тоже засмеялась.

– Ответил. Только не уверена, что смогла бы тогда сделать это так нежно.

– Делай как получится. Я тебе разрешаю. Доверяю, короче…

– Тогда можно не бояться «сходить с ума»?

– Не бойся, солнышко моё. Всё с тобой нормально в этом смысле.

– И мои фантазии тебя не смущают? Сейчас вот тоже – как-то само понесло. И где мой самоконтроль?..

– А он не всегда нужен, не думала? Да и алкоголь всё же действует на толерантных тоже. Как сказал бы Карл, если Создатель дал человеку чувственность, то вряд ли он возмутится, что люди от этого удовольствие получают. Если долго не есть, то возникают всякие гастрономические фантазии – не считаем же мы это чем-то скверным. Зачем тут самоконтроль? Думать о том, почему мне нравится этот бутерброд?..

Сашенька согласно закивала и потянулась к еде. И я наконец тоже.

Пальма, сентябрь 2010

Дважды в жизни случались у меня уже истории с неприятным и вроде бы неожиданным концом. И было это как раз тогда, когда не поверил я первым впечатлениям, интуиции. Очень уж хотелось верить в желаемое…

Эти четыре дня я помню очень хорошо, хотя, как и в любой истории, не всё прочно оседает в памяти. Как и что-то из последующего. Но это спонтанное, случайное по сути знакомство начиналось так необычно, что, кажется, я помню его почти детально. Несмотря на то, что протекало оно весьма бурно…

Что между ними-нами такого произошло? Почему? Потому, наверное, что есть ещё «как». Они ведь и сами мало что сначала понимают… Я тут вспоминаю один известный и, как всегда, замечательно изложенный рассказ Бунина «Солнечный удар». Там как раз и описан случай скоротечного и тоже случайного знакомства. Совершенно незнакомая пара сходит с парохода, чтобы провести страстную ночь в захудалой гостиничке захудалого городка. Утром герой просыпается уже один с оставленным в записке наставлением: спасибо, но не пытайся меня искать. Вы что-нибудь из этого рассказа поняли? Видимо, то же, что и я. Писатель рассказал, что вот и такое случается: внезапная вспышка страсти. Да, случается. Нечто. Похожее на солнечный удар. Ударило – и тут же отпустило. Изящно, убедительно написано. А предположим, читатель способен и любит думать. Что можно подумать о героях сверх того, что произошло? Всего два варианта. Первый: дама замужем и очень удачно. Ей, кроме самого приключения, ничего не интересно. Как говорят уже в наши времена, постель для неё – не повод для знакомства. Ничего интересного и привлекательного в героине не заподозришь: хороша собой, немного авантюрна – собственно, всё. Второй: молодой офицерик оказался неважнецким любовником – не впечатлил. В обоих случаях описывать, как они провели ночь, нет решительно никакой необходимости. Просто переспали, да и всё. Безумно и по-быстренькому. Как микстура от солнечного удара. Потому мне этот впечатлявший в юные года рассказ сейчас представляется не слишком интересным. Особенно его персонажи. Впрочем, мне категорически не хочется допускать даже капли иронии в адрес автора. К тому же любимого мной самим. Да и выглядеть глуповато перед читателем. Перечитав ещё раз всё написаное Буниным на романтическую тему, я пришёл к выводу, что большая часть рассказанных им историй посвящена не собственно любви, а именно любовной страсти. Она будто завораживает его своей мощью и коротким, но ярким блицем. Он и восхищается ею – так, как можно испытывать восторг от грозы, штормового океанского прибоя. Мощь природы порой завораживает – многим знакомо. Но она и пугает. Испытал острые чувства, и – в гнёздышко. Думаю, писатель похоже воспринимал и любовную страсть. Восхищаясь способностью человека к этому сладостному безумию. Но одновременно, как и мощная гроза, она пугает его и приводит к таким невесёлым концам его сюжетов. Страсть – иррациональна и разрушительна. Вот об этом и «Солнечный удар». Героиня не устояла перед этой стихией, но, очнувшись, ужаснулась и спаслась бегством. Так что моя ирония – это мнение человека совершенно другого времени, которого завораживает не тайна страсти, а тайна любви. У Ивана Алексеевича есть всё же рассказ, который мне в этом контексте интересен и близок: «В Париже». Он написал его к концу жизни, когда коварное волшебство стихии отступило, и он пришёл к тому, что и меня волнует в этом моём сюжете: к любви. Которая – вовсе не буйство страстей, а не менее мощная сила, которая не разрушает, а созидает и спасает. Любовь не чужда страсти, но она растворяет её в себе и аккумулирует как энергию для этой рожденной ею сущности: мы. Саму же страсть наше время одомашнило, пожалуй, лишило разрушительности и превратило в вариант вкусненького обманчивого экстрима, который некоторые принимают за любовь. Иногда даже женятся. Некоторые даже часто. Великого русского классика, предполагаю, это могло бы опечалить.

Нет, у нас с Аликс получилось что-то иное…

Конечно, между нашими вполне страстными любовными эпизодами было и то, что я опускаю. Оно было тоже важным: в первые дни особенно важно всё. Мы и рассказывали друг другу больше, и вопросов больше задавали. Например, Аликс-Саша рассказала мне, что училась она сначала в Сорбонне-Пантеон (или «Париж один», как его ещё называют). Изучала там экономику, право и ещё посещала лекции по литературе. Потом училась два года на каких-то специальных курсах, где учила арабский, доучивала русский и «много ещё другого». Кроме этого, она, естественно, училась рисованию и графике. Плюс спорт. И всё это было результатом внушений брата: красота девичья когда-то увянет, а знания и работа сохранят интерес к жизни до конца дней.

Я коротко рассказывал о своей жизни в России, о том, почему меня занесло в Германию.

Многое я опускаю, озадаченно размышляя сейчас в Пальме. Мы тогда изо всех сил старались хоть как-то узнать друг друга: и просто болтали о всяком, и что-то серьёзное о себе рассказывали. Но загадка – зачем нам, собственно, было превращать мимолётное знакомство в целую историю – мне кажется в нашем случае ключом. Потому я особенно стараюсь восстановить то, что было главным тогда, что же нас соединило в это мы. Может быть потому, что хочу понять, что будет дальше – и будет ли… Первые впечатления редко обманывают. Но они имеют свойство со временем искажаться, потому что мы навязываем им какие-то последующие идеи, эмоции, ассоциации… Чему верить, что смахнуть с ироничной улыбкой?..

Хотя совершенно понятно, что вся эта давняя правда может не иметь решающего значения. Мало ли кто кому что-то искренне говорил когда-то? Было так, а стало этак. И тоже искренне. Правда, как и осетрина, должна быть только первой свежести. Если Аликс исчезла навсегда – хоть я пока в это не верю, – то все мои воспоминания лишь усилят печаль. А то этого добра мало накопилось! Искать моменты ошибок и недопониманий есть смысл, только чтобы быть готовым к встрече. Конечно, первое, что напрашивается в качестве причины, это моя злополучная выходка в аэропорту. Хочешь расстаться – почему нет? Могла же она днями спустя переоценить мою глупость? Женская гордость победила, и – всё проще. Но мне не очень верилось. Для Саши – простовато слишком. Хотя я уже знал, что девушка она и амбициозная, и цену себе знающая. Да и характер – любому мужчине фору даст. И при том тонкая, чувствительная психика. Оттого мне и захотелось вспомнить всё: незаметное имеет свойство в какой-то момент обернуться совершенно неожиданным прозрением. Так ли хорошо я узнал эту мадемуазель? Да и себя в этой истории. Рано хвататься за самое простое. Я уже по опыту знаю, что семя конца может найти себе почву ещё в самом начале. Пока же я застрял на загадке: почему наш роман не ограничился теми четырьмя днями?

Такси везёт меня в Сан-Хуан… Жоан. А потом ещё почти два с половиной часа до Дюссельдорфа над Францией, над Альпами, над Люксембургом… Может быть, успею вспомнить ещё что-то настоящее, чтобы избавить себя от навязчивых дежавю обманчивой уверенности испанского фламенко.

Люксембург, 3 сентября 2009

После нашего объяснения, что хорошо для влюблённых, что плохо, мы основательно перекусили, и настроение у Саши заметно поправилось.

– Это ты от голода в тоску впала, – усмехнувшись, подытожил я.

– Прости, мне было опять так хорошо, а я со своими комплексами…

– У всех свои комплексы – не смертельно. И мне тоже было замечательно. Мы пока с тобой домой спешили, я нечто подобное и предполагал. До постели добраться было просто нереально, – усмехнулся я от души. – Хорошо уже, что из лифта успели выбраться! А был бы не пятый, а какой-нибудь двадцатый этаж!..

– Пришлось бы тогда в лифте, – рассмеялась Саша. – Знаешь, у меня там… внизу… заболело просто всё…

– И заплакало, – улыбнулся я.

– Заплакало.

– Не плачет больше?

Я забрался ей под халат и погладил животик внизу. Она крепко сжала ноги.

– Заплачет, если ты не остановишься. Прекрати немедленно!.. Не сейчас, Андрюшенька.

Я убрал руку, и она чмокнула меня.

– Мне маленькая пауза нужна, не сердись.

– Не сержусь, конечно. Но между тем ты теперь в пальто по дому ходить решила? – спросил я, имея в виду её длинный купальный халат.

– Отвечу тебе между тем тоже, что вообще у меня нет привычки перед мужчинами голой ходить, ты меня развратил.

– Ну да, вали всё на рыжего! Я случайно девственности тебя не лишил? – шутливо возмутился я.

– Если отвлечься от анатомии, то в известной мере и это тоже – я уже говорила, – засмеялась Сашка. – А про одежду… Это моя минутная глупость, наверное. Себя наказала. Лишила себя сладкого: твоего взгляда.

– У меня желания другого рода появляются только с расстояния ближе трёх метров, – рассмеялся я в ответ.

– Ага, биополе.

– Не совсем. Друг друга можно и на большем расстоянии ощущать. Вот если к тебе какой-то мужчина слишком приблизится, я могу и за тысячу километров это почувствовать.

– Ничего себе! А я – тоже почувствую?

– Ты, дорогая, нет. Разве что мою реакцию.

– Почему это?! С трёх метров я тебя точно так же чувствую.

– Потому, что повода не будет. Я страдаю моногамией.

– Бедный мальчик… – жалостливо хмыкнула она.

– Уже жалеешь мальчика? Намёк понял.

– Знаешь, у меня нет такого большого опыта, но подозреваю, что я больна тем же. К тому же зачем терять хорошего любовника в надежде, что, может быть, другой мне тоже понравится? Моя мама очень любит выражение «от добра добра не ищут». Мне кажется, она права.