Umbra Siderum: НЕКСУС-АБЕРРО

Сердце колотилось о ребра, отдаваясь пульсацией в висках. Бойня стихала.

— Ха! Зырь как я его, а? — восторженный голос «Костеголового».

— Блин, пару наших покромсало. Надо бы убрать их тела от греха на Верхний. А то встретим еще среди этих блуждающих мясников. Не по понятиям как-то будет.

— Согласен, — поддержал первый.

— Надо уходить, — раздался голос централовского. — Наших тоже задело. Разговор, надеюсь, мы умяли?

— Да без базару. Завтра мои ребята уже будут в цехах. Только без кидалова, понял?

— Да понял-понял.

Шум оборвался настолько же быстро, как и возник.

Мы ещё долго не решались шевелиться. Пона успокоилась и потерлась головой о мою ногу, требуя внимания.

— Что ж, Пона. Никто нам не гарантировал безопасность тут.

Усталость навалилась свинцовой плитой. Я слишком перенервничал сегодня. Признаться, такие «стрелки» случаются тут редко. Я лег прямо на расстеленные коробки, подстелив старый термо-плед и укрываясь брезентом. Пона свернулась клубком у меня на груди, её вибрация действовала лучше любого успокоительного. Последнее, что я запомнил — запах её шерсти и вкус жареной крысы на языке, отдающий тиной. Провалился в сон я мгновенно.

***

Проснулся я не сам. Меня выдернул огонь в моем теле.

Это началось в затылке. Сначала тупая игла, затем раскаленный штырь, словно пронзивший череп насквозь. Жидкое пламя хлынуло по позвоночнику вниз. Нервные окончания вспыхивали один за другим. Тело выгнуло дугой так, что затрещали позвонки. Зубы скрипнули, едва не крошась в пыль.

Я попытался закричать, но легкие свело спазмом. Из глотки вырвался только глухой, влажный хрип.

В этом белом калении боли сгорел страх. Страх требует дистанции, оценки угрозы. Осталась только агония распадающегося механизма. Я видел свои собственные кости сквозь горящую кожу рук.

Сквозь кровавую пелену, застилавшую глаза, я заметил движение. У вентиляционной решётки происходила схватка. Моя маленькая, верная Пона противостояла сегментированному червю длиной около полуметра. Он появился из вентиляционной шахты, которую не закрыли, оставив следы чёрной слизи.

Червяк атаковал — метнулся вперед, разевая беззубую пасть-присоску, целясь кошке в загривок.

Пона ловко увернулась, полоснув тварь когтями по боку. Но она была слишком медленной для этой массы. Червь извернулся спиралью, стараясь перехватить инициативу. Кошка чуть присела на задние лапы, готовясь к прыжку. Тварь вновь кинулась в атаку. Пона грациозно ушла в сторону и прыгнула на спину червю, стараясь придушить его хваткой ниже его рта-присоски. Но хвост паразита захлестнул её задние лапы; рывок — и кошка оказалась насажена на кольчатые кольца, припечатана к полу. Реакции Поны не хватило для борьбы с такой изворотливостью.

Тварь нашла цель. Её присоска впились кошке точно в шею, чуть выше ключицы. Раздался отвратительный чавкающий звук. Червяк начал пульсировать, раздуваясь, вытягивая из неё жизнь. Паралич скрутил Пону мгновенно — её тело обмякло, один глаз закатился, обнажив белесый белок. Второй едва заметно блеснул красным свечением в мою сторону.

Боль мгновенно отступила на второй план, сменившись чистым, животным ужасом.

«Нет. Нет-нет-нет...»

Адреналин ударил в кровь, перекрывая действие некротоксина, который, казалось, уже выжигал мои нервы. Мышцы слушались плохо, суставы трещали, но я заставил себя двигаться. Я схватил тяжелый стальной стул и обрушил его на извивающееся тело червя.

Хруст керотина. Черная жижа брызнула мне в лицо. Чудовище отпустило кошку и отлетело в сторону, пытаясь сбежать обратно в темноту вентиляции.

Но было поздно.

На шее Поны, прямо над артерией, набух огромный черный волдырь. Некротоксин. Вирус. Я знал эти симптомы. Я чувствовал их на собственном языке еще секунду назад. Ей конец. И хуже того — через минуту она станет конструктом.

Её тело начало меняться на глазах. Шерсть лезла клочьями, обнажая серую, пульсирующую биомассу. Суставы лап выворачивались под неестественными углами. Красная искра в её глазу погасла.

Она дернулась, приподнимая голову. Посмотрела на меня. Её челюсть начала деформироваться, превращаясь в костяной капкан. Но взгляд... на долю секунды в нем снова появилась осмысленность. Та самая преданность. Она попыталась ползти ко мне, волоча парализованный зад.

— Прости, — прошептал я. Голос звучал чужим. — Прости меня, хорошая девочка.

Я упал на колени рядом с ней. Обхватил её изменяющуюся, горячую голову обеими ладонями.

Она зашипела — уже не как кошка, а как спускающий пар клапан. Начала сопротивляться, инстинктивно пытаясь отгрызть мне пальцы новыми, зазубренными жвалами.

Я не дал. Прижал её морду к своему плечу, блокируя челюсти, и сдавил.

Давление росло. Хруст шейных позвонков прозвучал оглушительно громко в тишине убежища. Тело под моими руками забилось в последней конвульсии и обмякло окончательно.

Я сидел на полу, держа на руках труп своего единственного друга. Металл пола обжигал холодом колени. Затылок пульсировал болью.

Нельзя оставлять тело. Если вирус активируется полностью, эта комната станет инкубатором.

Я поднял её. Отнес к старой термопечи для утилизации мусора, встроенной в стену. Бросил маленькое окровавленное тело на решетку.

Закрыл тяжелую титановую дверцу. Провернул колесо кремальеры до упора. Нажал кнопку активации.

Из щелей повалил густой белый дым. Внутри раздался утробный рев плазмы.

Запах паленого мяса, шерсти, жженого полимера и пластика заполонил комнату, перебивая вонь стоков.

Лишь когда экран показал ноль киловатт, я позволил себе закрыть глаза. В ушах стоял ровный высокочастотный писк — звук лопнувших капилляров или сожженных нервов. Металл переборки леденил лопатки, но я не мог заставить себя отстраниться. Воздух стал густым, плотным, пахнущим озоном, жженой органикой и абсолютной пустотой. Я даже не обратил внимания на запах полимера и пластика, что указывал на аугметику или имплант внутри Поны. Я просто дышал этим запахом, пытаясь заполнить вакуум там, где минуту назад билось её сердце.

Наверху всё ещё гудели вентиляционные шахты Нижнего Яра. Кто-то шлепал по стокам за стеной.

А я потерял единственного друга. Единственное, что связывало меня с реальностью. Я почесал шею, в которую недавно вцепился червяк, и понял. Пона защищала не территорию. Она пожертвовала собой ради спасения меня.

Скупые, горячие слезы покатились по моим грязным щекам.

— Спасибо тебе... Пона...

После того как тело было сожжено, я с силой захлопнул вентиляционную решётку, которую ранее забыл запереть. Преодолев головную боль, я сел напротив печи. Тело всё ещё горело фантомным огнём, отзываясь болью в позвоночнике и затылке. И в этот момент во мне что-то изменилось. С той минуты приют перестал быть для меня убежищем; он стал чужим. В моём сознании словно образовалась пустота. Воспоминания о Поне будто впечатались в стенки моего черепа, но чувство страха полностью исчезло. Теперь мир казался мне абсолютно понятным — если раньше я скрывался из-за страха, то теперь буду действовать в соответствии с протоколами. В этот момент я осознал: «Пришло время уничтожить здесь всё и покинуть стоки».

ГЛАВА IX

Пешки

БУМ-БУМ-БУМ

Я очнулся от сильного стука в дверь.

— Всех на нижние палубы! — голос удалялся по этажу дальше.

Время пришло. Сон уходил медленно, тянущейся дымкой. Продрав глаза, я сел на койку, пытаясь взглядом найти свои ботинки. Те валялись в углу. Вздохнул. Никогда не позволял себе вести себя так рассеянно. В стоках это верная смерть. Когда живёшь по лезвию, любая неосмотрительность перевешивает твой баланс.

Здесь же чувствуешь себя в безопасности. В голове нет тревоги от опасности. Только тупое, животное: «Поесть бы». Тут, несомненно, есть своя опасность, свой драйв, своя атмосфера. Даже с тем же монстром, который вырвался из клетки. Но, глядя на них всех, я могу с уверенностью сказать: 99% экипажа не протянули бы и минуты там, где я чувствую себя как дома. И это не про мою особенность. Это про адаптацию. За все годы своей жизни я понял одно: человек — идеальный пластичный материал, из которого слепить можно что угодно. Но этот материал как глина, которую после обжига можно только разбить. Я стал слеп к осторожности. Надо избавляться от этого чувства. Оно притупляет инстинкты.

Я надел ботинки и тщательно зашнуровал их. На мне была чистая ряса, сверху я накинул кожаную куртку и открыл гермодверь.

Замерев в проёме, я погрузился в воспоминания.

«Пона… Единственное живое существо, которое относилось ко мне с теплотой… Возможно, она не считала меня другом, а видела во мне союзника в суровом мире. Но её поведение было для меня значительной поддержкой. Жаль, что я больше никогда не испытаю этого».

Сделав шаг вперёд, я поморщился:

— В этих чистых одеждах я словно привлекаю внимание своим запахом — будто вкусное мясо.

Пройдя по верхним этажам, я спустился на нижние уровни, пересекаясь с представительницами Службы Санации и местной охраной. Я ощущал на себе их презрительные взгляды, словно был для них неуместным элементом. С натянутой улыбкой я направился туда, куда двигалась толпа — в нижние отсеки корабля.

Как я уже понял, мы покинули экзо-пятно и находились на каком-то причале глубоко под землёй. Через панорамное окно я видел множество кораблей с различной символикой. Большая часть имела знак «X», что позволяло предположить их принадлежность к Нексусу.

Толпа оттеснила меня к нижним уровням дока. Воздух здесь был густым, тяжёлым — смесь озона, перегретого машинного масла и того специфического металлического привкуса, что всегда сопровождает массовую казнь. В центре открытого грузового ангара, на круглой платформе из шлифованного креолита, стояла она.

Беатрисс.

Я замер у самых ступеней верхнего яруса, вцепившись пальцами в ледяной поручень ограждения так, что побелели костяшки. Толпа санаторов расступилась перед ней идеально ровным чёрным полукругом. На ней не было тяжёлой боевой брони «Беллы» — лишь серый мешковатый комбинезон заключённого, подчёркивающий болезненную хрупкость фигуры. Но держалась она так, словно всё ещё была агной элитного отряда, а они — её провинившимся отделением, выстроенным для разноса.

Мои глаза скользнули по её лицу. Знакомому… до фантомной боли в затылке знакомому лицу. Память работала рывками, как повреждённый инфопланшет с битыми секторами. Я видел эти черты не здесь, среди хрома и корабельной стали. Я помнил их под тусклым, мигающим светом люмен-сфер Нижних Яров Приуса. Очень давно. Она сидела у перевёрнутого контейнера, смеялась хриплым смехом, передавая кому-то флягу с дешёвым техническим спиртом… Или это была другая? Нет. Это лицо принадлежало прошлому, когда моя лимбическая система ещё умела считывать тепло чужого огня. Но обстоятельства стёрлись, оставив лишь глухое эхо узнавания. Кто бы мог подумать, что дочь Поднебесного Помпея падёт так низко ради монстра.

— …за нарушение Протокола части 33 пункт 2 — «Предательство с последующей диверсией», за осознанное содействие сущности класса «Титан» и саботаж систем сдерживания! — голос Лии резонировал через динамики шлема, заполняя вакуум тишины механическим равнодушием. — Именем Помпея-Приуса, вердиктом Службы Санации и личным приговором Агнесс Виктории, приговариваю тебя к публичной казни методом полной санации. Твоё имя будет изъято из реестра Единства. Твой Дом покроется позором забвения.

Беатрисс не опускала головы. Стояла прямой, как вольфрамовый стержень. Её обречённый, но всё же живой взгляд метнулся вверх, пробежав по галереям генераторного отсека. На секунду он зацепился за мою фигуру, мазнул равнодушно, словно по мебели, и пошёл дальше — она смотрела сквозь меня, ища кого-то другого. Не найдя, она перевела взгляд в пустоту перед собой. Ни слёз, ни мольбы. Только пепел внутри выгоревшей души.

Ей дали последнее слово. Стандартная формальность перед утилизацией биоматериала.

Она сделала глубокий вдох морозного воздуха ангара и чуть подошла к самому краю креолитовой плиты. Посмотрела на ряды чёрных шлемов Службы Санации всё с той же высокомерной выправкой старшей группы. Для них она уже была мусором. Биологическим отходом, который нужно сжечь публично, чтобы смыть радиоактивную пыль со значков Лии.

— Моя публичная казнь — это просто следствие ваших действий за эти годы, — её голос прозвучал тихо, без микрофонов, но акустика огромного ангара разнесла его до самого потолка, заставив дрогнуть натянутые кабели. В нём не было страха. Было чистое, незамутнённое презрение человека, которому больше нечего терять. — Вы говорите о протоколах. О долге. Я исполняла свой долг согласно букве инструкций Санации. И не вам судить за то, что моё сердце не нашло в себе сил разорвать связь с тем, в кого мы превратили моего любимого. Я выполнила свой последний долг перед ним. Я не могла видеть его страдания в клетке. Но моя цель не несла побочного характера. Я всё ещё верна структуре Службы Санации, но моё мёртвое сердце осталось верным моему любимому. Мне искренне жаль за свои действия… и мне искренне жаль, что я не поступила так раньше, когда брали объект.

Она усмехнулась краем губ, и эта улыбка мертвеца была страшнее любого рыка твари из клетки.

— Мы сделали это с ним сами. Мы вырвали из него душу своими экспериментами, превратив живое тело в идеальное оружие, потому что боимся врага снаружи куда больше, чем гниль внутри собственного черепа.

Она наконец-то опустила голову, пряча лицо в тени. Голос стал тише, интимнее, предназначаясь только для статики наших шлемов:

— Мой доминус… — она взмолилась в последний раз, обращаясь к незримому небу Приуса. — Прими моё тело и не дай моей семье страдать за грехи дочери.

Слова ударили по толпе тяжелее залпа картечи. Ряды чёрных доспехов едва заметно дрогнули, потеряв идеальную геометрию строя. Сомнение — самый опасный вирус во вселенной. Сожаление — самое разрушительное чувство в рядах прагматиков.

Позади меня послышался тихий шелест ткани. Воздух похолодел на несколько градусов, словно система вентиляции перекрыла подачу горячего контура. Запах дорогого дарийского листа перебил вонь машинного масла и озона — аромат абсолютной власти, не терпящей грязи нижних палуб. Я даже не обернулся. Узнал его присутствие спиной по изменению давления воздуха — тот же холод, что сковывал меня в кабинете после бойни.

Самаэль встал рядом со мной, выпрямившись во весь свой немалый рост и сцепив руки за спиной в замок. Охрана, стоявшая справа от меня, молча расступилась, растворяясь в тенях галереи — они знали, что находиться между претором и объектом небезопасно для здоровья. Он смотрел вниз, на приговорённую, взглядом патологоанатома, изучающего свежий экспонат. Мы не обменялись приветствиями. Просто два зрителя в первом ряду анатомического театра.

— Хорошая речь, — ровно произнёс претор, едва шевеля губами. — Мне даже на секунду стало её жаль.

— О чём она говорит? — я прищурился, глядя на профиль Самаэля.

— Всего лишь старается оправдать своё предательство, Деон. Она открыла клетку монстра и пытается прикрыть свои действия любовью к нему. Это хуже государственной измены. Это — биологическое заражение самой структуры личности.

Он чуть повернул голову в мою сторону. Его бледный профиль в резком свете аварийных ламп выглядел высеченным из мрамора.

— Она права насчёт одного. Чудовище действительно создали мы. Эксперимент был наполовину удачным. Но ты можешь быть спокоен: чудовище уже было необратимо заражено тем вирусом, когда попало к нам в руки. Мы лишь старались извлечь из этого инцидента максимальную пользу. Говоря о выгоде, я говорю об идеальном шасси для нового оружия Доминанта. Прототип супер-солдата, способный пережить санацию гепалпомом. Мы просчитались только в одном… — он запнулся, переведя взгляд, лишённый выражения, обратно на Беатрисс.

— Исполнить санацию, — голос агны Лии дрогнул.

Внизу солдат Службы Санации активировал ручной огнемёт.

С сухим шипением гидравлики клапан открылся, и из дула вырвался столб синевато-белого пламени. Температура в ангаре мгновенно подскочила — я кожей ощутил волну жара, поднимающуюся снизу. Огонь лизнул тяжёлые армейские ботинки Беатрисс. Подошвы начали плавиться, стекая на решётку платформы горячими чёрными каплями.

Она не закричала. Ни звука. Даже когда ревущий поток плазмы пополз выше, пожирая грубую ткань комбинезона, а затем и кожу, её спина оставалась идеально прямой. Пламя облизывало её фигуру, превращая плоть в дымящий уголь, но осанка агны «Беллы» держалась на стальном стержне воли. Она горела молча, запрокинув подбородок. Её взгляд скользил где-то поверх шлемов экипажа, устремлённый сквозь перекрытия ангара прямо к далёким, невидимым отсюда звёздам. В воздухе запахло озоном, жжёной синтетикой и сладковатым ароматом карамелизирующегося человеческого жира. Плоть начала отслаиваться от костей с тихим, влажным треском, обнажая белый фосфат кальция.

Публичная казнь превратилась в анатомический этюд.

Самаэль медленно выпрямился рядом со мной. Языки плазменного огня отражались в его тёмных зрачках, заставляя их вспыхивать адским золотом. На мгновение мне показалось, что по идеальной бледной коже претора тоже пробежали оранжевые блики, словно он сам был отлит из того же металла, что и решётки ангара.

— Ты теперь привязан к Лии, — бросил он мне через плечо. Его голос звучал ровно, без малейшего усилия перекрывая гул пламени внизу.

— Чего? — я слегка опешил, не сразу осознав смысл слов сквозь рёв огнемёта. — Привязан? Вы о чём вообще?

— Твоим обучением, Деон. Я принял решение, что твоим наставником станет агна Лия.

— Да она же меня ненавидит! Она с удовольствием скормит меня конструктам при первой возможности!

— А ты думаешь, я отдам тебя в руки тому, кому ты симпатичен? — Самаэль даже не повернулся, продолжая смотреть на горящий костёр. В его тоне сквозила прагматика хирурга, планирующего ампутацию. — Я вообще сомневаюсь, что на этом корабле найдётся хоть одна живая душа, способная испытывать к тебе эмпатию. Ты слишком… неудобный элемент. Поэтому именно лёд её презрения сделает из тебя оружие быстрее любой похвалы.

Я обречённо вздохнул. Воздух застрял где-то между рёбрами. Спорить с ним было бесполезно — всё равно что уговаривать автоматическую турель сменить цель.

— Ты приписан к группе рекрутов Службы Санации под её личным началом. Не подведи моё решение. У тебя появился первый соперник, который уже хочет видеть твои падения, а не смерть.

— Ну, хоть что-то. — кивнул я.

Он шагнул в сторону, растворяясь в тени переборок, оставив меня одного у раскалённого парапета. Впервые за весь разговор я позволил себе перевести взгляд вниз, прямо на неё.

Лия стояла во главе отряда «Белла». Они только что закончили контрольную санацию периметра вокруг платформы. Её пепельные волосы выбились из-под крепления шлема и сейчас дымились от жара. Она сняла боевой респиратор, но оставила линзы визора.

Наши взгляды встретились через разделяющее нас пространство палуб. Она уже давно сверлила нас взглядом поверх плеч своих бойцов. И в этих стальных глазах не было триумфа победителя или скорби по предавшей соратнице. Там была лишь выжженная дотла пустота и одно обещание:

«С завтрашнего дня ты мой».

Я не пошевелился. Лишь вяло кивнул этому взгляду. Что бы она мне ни приготовила — круглосуточные спарринги до потери пульса, допросы Октавиуса или работу мишенью для огнемётов — это вряд ли было сравнимо с тем, как кислотные крысы жрали мои ноги заживо там, внизу. После пережитого в стоках боль стала просто фоновым шумом операционной системы.

Я снова опустил глаза. Лия с группой молча, чеканя шаг, направились на выход во главе колонны. За ними тянулся едва уловимый шлейф озона и сладковатой гари.

Дроны-уборщики — хромированные пауки с магнитными захватами — бесшумно выдвинулись из пазов в полу. Они методично работали щётками из углеродного волокна, сметая серый пепел и оплавленные куски металла туда, где разверзлась пасть приёмника мусоросжигателя. Работа спорилась: ещё минута, и от Беатрисс останется только запись в архиве да запах сожжённого пластика.

Я почувствовал, как в моём желудке что-то глухо и требовательно зашевелилось, свив тугой узел чуть выше пупка. Это был не страх перед будущим и не отвращение при виде этой жестокой утилизации. Мне было, на самом деле, глубоко плевать на судьбу Беатрисс. Если Нексус вынес приговор, значит, статистика сошлась.

Просто мой метаболизм, разогнанный адреналином боя и переходом сквозь экзо-пятно, напомнил о себе. Я понял, что уже почти сутки ничего не ел.

***

Самаэль вынырнул из корабельного коридора на платформу первым.

Воздух здесь был тяжелым, пропитанным озоном от работающих конденсаторов, кислой гарью перегретого металла и сладковатым запахом дешёвого синтетического топлива — плотный коктейль нижнего яруса верфи. Его встречала вооружённая стража в матовых кевларовых плащах. Тусклый неон аварийных ламп бил им в спины, окрашивая лица мертвенной синевой. Оружие было выставлено по протоколу безопасности: стволы тяжёлых излучателей смотрели ровно в грудь претору. Самаэль прошёл сквозь них, игнорируя чёрные провалы дул. За его спиной бесшумно скользили гравиплатформы, волоча за собой магнитные захваты с контейнерами — их мрачный багаж сочился холодом криогенных установок. Лия держалась справа, её рука замерла в сантиметре от кобуры тяжёлого револьвера. Чуть позади тенью скользила Ева-Урдианка, а замыкал процессию Октавиус; хромированные фаланги его пальцев нервно подёргивались в такт гулу вентиляции.

Они покинули причал через служебный шлюз. Гидравлика со свистом отсекла внешний мир. В административном сердце Нексуса пахло иначе: стерильным антисептиком, старым полированным дубом и сухим пластиком архивов. Никакой радиации или креолита — только густой сумрак, прорезаемый пульсирующими жилами фиолетового неона вдоль плинтусов, да голографические фрески побед, мерцающие на влажном камне. У массивных дверей из эбенового дерева их ждала местная элита Дома Бестрас: высокие силуэты в белых сюртуках без единого элемента брони. Их одежды поглощали свет, делая фигуры почти плоскими.

Самаэль остановился ровно в пяти шагах. Граница тени и света прошла точно посередине его груди.

— Альфа-Семь-Девять-Кси. Приоритет Претория Помпея-Приуса.

Старший встречающий кивнул. Его глаза на секунду расфокусировались, считывая данные с импланта. Зрачки вспыхнули красным.

— Зал Совершенства ожидает вас, претор.

Самаэль оставил груз снаружи. Он вошёл первым, ступая по чёрному мрамору. Следом просочились остальные. Внутри амфитеатра за круглым столом из цельного обсидиана сидели три фигуры. Их лиц не было видно за плотной стеной мерцающих проекций данных, но сама поза этих людей давила на плечи многотонной плитой власти.

Самаэль занял свободное кресло. Свита осталась стоять во тьме позади него. Тишина длилась тридцать секунд, нарушаемая лишь треском неисправной люминесцентной лампы где-то под потолком. Затем один из силуэтов заговорил:

— Мы ожидали вас раньше, претор. Служба безопасности уже взяла ваш корабль под маркер "Осторожно" выявив внутри отсека активные действия.

— Возникли непредвиденные осложнения, — голос Самаэля оставался ровным, лишённым эмоций.

— Груз доставлен?

— Частично. Нам пришлось его уничтожить.

Тишина. Проекции над столом дрогнули, прокатив по их поверхности волну статических помех, словно кто-то из собеседников сжал челюсть.

— Объяснитесь.

— Произошёл саботаж на борту корабля. Виновная была казнена в соответствии с протоколом после того, как подтвердила факт диверсии. Она открыла клетку с монстром. Полагаю, именно это вы и зафиксировали при сканировании. Прошу простить за доставленные неудобства.

По столу прошла рябь помех. Одна из фигур наклонилась вперёд, выходя из-под защиты голопроекции.

— И вы допустили в своих рядах такое?

— Предательство никогда себя не изживёт, — сухо заключил он. — Но всё обошлось малыми потерями. Лия среагировала вовремя. Контрольный удар нанёс не она. Бродяга по имени Деон Каликс, которого мы подобрали в стоках. — Он произнёс это так, будто решил потянуть за нужную ниточку в руках кукловода.

Впервые за встречу температура в зале упала на пару градусов. Проекция над столом мигнула, залив помещение тревожным багровым светом. Силуэты переглянулись. Минута молчания затянулась, густея, как смола. Наконец главный силуэт поднял руку. Раздался тихий шелест механизмов. Стены зала потеряли прозрачность, превратившись в глухой обсидиан. Мерцание погасло. Иллюзии спадали, обнажая бетонную правду бункера.