Umbra Siderum: НЕКСУС-АБЕРРО

— Я приму к сведению, господин. Спасибо за вашу милость.

Самаэль поклонился и первым устремился к выходу, растворяясь в темноте коридора.

Закрыв за собой тяжёлые двери, претор двинулся было к лифтам ангара, но ноги сами замедлили шаг. Он погрузился в размышления, машинально проводя пальцем по щетине. Сумрак здесь был ещё гуще, разбавляемый лишь миганием красной лампы тревоги на повороте.

— Претор, вы не виноваты в том, что случилось, — вдруг сказала Лия, возникая из-за его плеча. Её голос прозвучал слишком громко в этой ватной тишине.

Самаэль вздрогнул, возвращаясь из лабиринтов своего ума.

— Что? А… Да. Но я думаю совершенно о другом.

— Поделитесь?

— Пожалуй, нет. — Самаэль криво улыбнулся одними губами, глаза остались неподвижными. — Следуйте на корабль. А мне с Октавиусом нужно отправиться на склад Нексуса. Пополним запасы аугментации и нейропаралитиков для корабля.

---

Лифт ухнул вниз, уходя за пределы обитаемых палуб. Гравитация сбилась на долю секунды — желудок подкатил к горлу, а затем вдавил в пол тяжёлым кулаком перегрузки. Самаэль не пошевелился, лишь пальцы чуть крепче сжали край пластикового поручня. Октавиус рядом едва слышно скрипнул шейным имплантом. Его позвоночник — половина живого, половина хрома — сжался, компенсируя перегрузку. Он поморщился. Не от боли — от звука. Свой скрип он ненавидел больше, чем чужой. Потому что это был звук его собственного распада. Каждый раз, когда сервоприводы щёлкали, он слышал, как умирает то, что осталось от человека.

Створки разошлись со вздохом стравливаемого пара.

Складской уровень встретил их холодом криогенных труб и запахом озона. Но не тем плавным, фоновым озоном обитаемых палуб — резким, почти едким, как после разряда конденсатора. Здесь царила стерильная смерть.

Перед ними разворачивалось пространство, вырубленное в толще породы — огромный подземный собор, чей неф тянулся на сотни метров вглубь. Сводчатый потолок, покрытый паутиной конденсатных линий, терялся в темноте на высоте, куда не доставал даже мертвенно-белый свет панелей. Те были вмонтированы в балки через каждые двадцать метров и заливали стеллажи ровным светом без теней — идеальный фон для работы патологоанатома вселенной. Где-то далеко, за последними рядами, гудели генераторы климат-контроля, нагнетая воздух, в котором не должно было жить ничего, кроме бактерий, выведенных для переработки биологических отходов.

Стеллажи из армированного креолита уходили бесконечными рядами — аллеями высокого собора, выстроенного не для молитв, а для хранения того, что некогда было людьми. Каждый ряд маркирован буквенно-цифровым кодом, каждый контейнер опечатан лентой биологической опасности — жёлто-чёрной, выцветшей до бледно-лимонного под лампами. Часть контейнеров была снабжена криогенными модулями, сочащимися инеем по стыкам. Другие — герметичные, без единого шва, с гравировкой предупреждающих символов, которые Октавиус считывал одним взглядом, называя вслух:

— Секция НХ-4. Нейрохимия. Синтетический миелин, нейропаралитики класса «Асфиксия», стабилизаторы синаптической проводимости, — его хромированные фаланги загибались, отсчитывая ряды. — Секция АГ-1. Аугментация. Биоинертные сплавы для эндопротезирования. Сервоприводы серии «Вольфрам». Сенсорные пластины. Оптические импланты. Ионные аккуму… — на последнем слове его голос дрогнул и оборвался.

Они шли вдоль секции нейрохимии. Ряды ампул с синтетическим миелином поблёскивали за прозрачными перегородками, как хрупкие кости прозрачного чудовища — тысячи одинаковых цилиндров, заполненных жидкостью цвета слабого чая. Рядом, в опечатанных боксах, хранились нейропаралитики — содержимое настолько агрессивное, что даже гравитационная полка была снабжена автономным контуром охлаждения. Октавиус задержался у одного из боксов. Поднял руку — и на секунду замер. Пальцы, все пять, хромированные, покрытые тонкой сеткой царапин, дрожали. Не от холода. От предвкушения. Он любил этот запах. Стерильный. Резкий. Запах нейропаралитиков, который не спутаешь ни с чем.

Линза на указательном пальце выдвинулась с тихим щелчком. Он провёл ею по маркировке. Результат высветился в зрачке: серия «Асфиксия-7», блокировка нервно-мышечной проводимости, срок годности — восемнадцать стандартных месяцев.

— Годится, — сказал он вслух. И улыбнулся. Улыбка вышла кривой — половина лица живая, половина — металл. Но искренняя.

Дальше стеллажи становились выше, уходя на три яруса вверх, и между ними скользили лестничные платформы на магнитных рельсах — тонкие, бесшумные, как линейки хирургического экзоскелета. Кое-где в створах контейнеров виднелись амбалы с биоматериалом — тёмные, запечатанные капсулы, каждая размером с человеческое бедро. Их назначение Октавиус не стал озвучивать. И так было ясно: хранилище аугметического материала, аккуратно каталогизированное и готовое к пересадке. Или к утилизации, в зависимости от приказа.

В одном из ответвлений виднелся отдельный изолированный блок — за перегородкой из армированного стекла, с собственной системой климат-контроля. Внутри, на подвесных полках, выстроились в ряд протезы: от аугметических кистей с микроартикулированными фалангами до цельнолитых нижних конечностей с интегрированными сервоприводами. Каждый протез покоился в индивидуальном гнезде с буфером стерильного геля. Системы питания мерцали индикаторами готовности — зелёными, едва заметными точками в полумраке, как светлячки в стеклянной банке.

Самаэль остановился у неприметной панели доступа, приложив свой перстень. Замок щёлкнул, открывая проход в личный сектор претора — обособленный блок в самом конце секции, огороженный переборкой из титанового листа. Внутри хранились запасы, предназначенные исключительно для корабля Самаэля и его экипажа: индивидуально подобранные аугментации, резервные оптические импланты, хирургические дроны серии «Скальпель», запас нейропаралитиков и стабилизаторов, рассчитанных на полный цикл кампании.

— Ты узнал, кто предоставил коды доступа Беатрисс? — голос Самаэля прозвучал глухо, отражаясь от металлических стен. Он не смотрел на Октавиуса, изучая ровные ряды ампул с синтетическим миелином.

Октавиус подошёл к терминалу глубокой очистки, встроенному в боковую панель стеллажа. Его хромированные фаланги замерли над консолью.

— Шифр был заперт наглухо. Я пробовал все известные протоколы взлома Нексуса, включая те, что мы изъяли у радикалов Доминанта. Архив её личного кода пуст. Кто-то применил квантовое затирание или ключ высшего приоритета. Я не смог пробиться внутрь охранного кода. Он был чист.

Самаэль медленно повернул голову. В его глазах не было гнева, только тяжёлый аналитический интерес хищника, упустившего след.

— Что ты хочешь этим сказать?

Октавиус пожал плечами так, как только позволяла конструкция его ключиц — движение вышло угловатым, будто шестерёнки внутри едва успели провернуться. Самаэль даже и не заметил, как Октавиус ранее тихо взял аккумулятор без спросу: его мысли висели где-то выше, в переплетениях коридоров власти, а не в мелочах мастерской. Кибернетический глаз Октавиуса чуть блеснул от восторга — крошечный, но безошибочно узнаваемый отсвет удовольствия, какой бывает у мастера, нашедшего редкий инструмент.

— Что кто-то влиятельный и сильный обошёл нашу внутреннюю архитектуру безопасности, претор. И скрыл за собой следы так чисто, что я фиксирую лишь эхо чужого присутствия — как отзвук шагов в пустом тоннеле, когда сам человек уже давно свернул в другую сторону. Мы зря не допросили Беатрисс сразу после её захвата. Пока она была дезориентирована, её синапсы были открыты для глубокого сканирования памяти. Сейчас же… осталась лишь горсть пепла после санации. И все ответы сгорели вместе с ней.

Он сделал паузу, будто прислушиваясь к собственным датчикам, проверяя, не упустил ли ещё какой-то микроскопический след. Потом снова склонился над аккумулятором, изучая его линзой на указательном пальце. Тонкие лучи сканера пробежали по корпусу, высвечивая в его внутреннем интерфейсе десятки параметров — ёмкость, износ, стабильность контактов. Пытаясь выдавить из себя добродушную улыбку, он издал звук, больше похожий на роботизированный вздох — короткий, механический, будто сервоприводы не до конца поняли команду «улыбнуться».

— Претор, я могу это взять для своих рук? — он показал статус батареи, которая близилась к нулю. — Старый элемент почти на нуле. Я чувствую, как пальцы…

Самаэль отмахнулся, перебив его в знак одобрения, не отрывая взгляда от ровных рядов химикатов на полке — от прозрачных цилиндров с синтетическим миелином, в которых мерцали слабые отсветы ламп. Для него этот аккумулятор был просто расходником. Для Октавиуса — шансом снова чувствовать себя целым.

Октавиус с щенячьей радостью тут же раскрутил блок у плеча. Пальцы работали быстро, привычно — он делал это сотни раз. Но каждый раз — как в первый.

Старый элемент питания он отбросил с почти религиозным трепетом. Тот звякнул о металлический пол и покатился куда-то в тень, к ряду пустых контейнеров. Октавиус даже не посмотрел ему вслед. Он смотрел на новый. На то, как тот ложится в гнездо. Как контакты касаются контактов. Как по хромированным венам пробегает первый разряд.

Он зафиксировал его с бережной точностью, словно вставлял в себя не деталь, а недостающий кусочек души. Суставы пальцев счастливо щёлкнули — тихо, почти интимно, в гулкой тишине склада.

Он поднял руку. Сжал. Разжал. Снова сжал.

— Святые поршни, как это приятно, — выдохнул он. И в этом выдохе было больше жизни, чем в иных криках.

— Да, пожалуй, ты прав, — Самаэль взял с полки холодный цилиндр аугметической кисти. Повертел его в пальцах, проверяя балансировку суставов. — Но живыми допросами мы бы потеряли доверие Лии. Она фанатично предана букве протокола. А согласно регламентам Службы Санации, за доказанное предательство следует немедленная санация тела вместе с воспоминаниями. Если бы я отдал ей Беатрисс на потрошение прямо на мостике, ячейка раскололась бы окончательно. Мне нужно было показать ей гниль системы чужими руками.

— Вы полагаете, что на корабле ещё один предатель? — вопрос прозвучал скорее для галочки. Октавиус попал в святыню для своих работ. Его сенсорный глаз буквально сканировал всё, что попадало в поле зрения. Не удержавшись, он быстро просветил рентгеном лучевую кость в руке Самаэля. Линза на пальце вспыхнула, и на секунду в зрачке Октавиуса отразилась металлическая кость левой руки, обвитая серебристыми нитями имплантов.

Он моргнул. Самаэль быстро одёрнул руку и с недовольством глянул на него. Октавиус увидел то, что претор скрывал от любопытных глаз.

— Я и не догадывался, что у вас...

Претор уставился на него. Молча. Всем видом.

Этого хватило.

Октавиус кашлянул — звук вышел механическим, будто сервоприводы не до конца поняли команду «кашлянуть». Активировал манипулятор, который начал подавать ему лотки с хирургическими дронами. Пальцы двигались быстро, но в одном из них — в безымянном — что-то дёрнулось. Сбой. Микросекундный. Но он его почувствовал.

Претор выдохнул. Уводя разговор от своей руки, он криво усмехнулся и вернул деталь на полку:

— А может, его и вовсе там не было. У тебя есть догадки по экипажу?

— Исходя из моих отчётов, просканировав экипаж, вся охрана, включая санаторов, не имеет таких доступов. Включая саму Лию и Кита. Да им и не нужно. Эти двое скорее возьмут гаечный ключ и разнесут сервера к ядру-матери, чем будут в нём рыться, — с механической усмешкой произнёс Октавиус. — Остаются только я, Ева и… Вы. — последнее слово он произнёс с осторожностью хирурга, вводящего иглу в нервный узел, воровато оглядывая полки с химией и аугметикой.

Он понизил голос до шёпота, хотя слышать их здесь могли разве что жучки самого Октавиуса:

— Подумайте, претор. Чтобы обойти класс защиты «Инферно», знать частоту пульса твари для активации, находясь в пятне, и иметь ключи высшего приоритета для передачи их Беатрисс… Это требует уровня допуска выше моего собственного. Только одни структуры во всём конклаве обладают такими мощностями и могут быть заинтересованы в дестабилизации нашей миссии. Они получили доступ к нашему кораблю задолго до того, как мы покинули верфь.

Самаэль чуть замер. Он словно ждал этих слов и лишь одними губами произнёс:

— Нексус…

— Или сами Верховные, — с задумчивостью произнёс Октавиус. Он уже вертел в пальцах очередную безделушку — миниатюрный модуль синхронизации, похожий на крошечную стальную бабочку. Крылья были тонкими, почти прозрачными, и когда он поворачивал её на свет, они отбрасывали радужные блики на его хромированные пальцы.

Он замер. На секунду. На две.

Бабочка. Стальная. Но крылья — как живые. Он смотрел на неё дольше, чем следовало. Потом моргнул. Небрежно бросил в корзину гравиплатформы. Не знал, зачем она ему. Но рука сама потянулась — привычка киборга тащить в мастерскую всё, что хоть отдалённо похоже на деталь.

— Я не знаю. Не в моих полномочиях обвинять высшую власть, и не мне констатировать факты. Моя работа — лишь хирургическая и исследовательская. — Он снова пожал плечами, и сервоприводы в его плечах тихо щёлкнули, подстраиваясь под движение. — Если Нексусу и его Верховным это было нужно, значит, им было это нужно. Странно одно… Когда вы докладывали об уничтожении образца там, в зале, пульс Верховных был ровным, как луч хирургического лазера. А вот когда вы произнесли имя «Деон» — у одного из них ритм сбился.

Самаэль не ответил. Он стоял неподвижно, глядя на ряды ампул, в которых отражалось его бледное лицо — дробное, искажённое изогнутым стеклом, множащееся в десятках цилиндров. Десятки Самаэлей смотрели на него из глубины миелиновых капсул. Ни один не моргнул.

Октавиус стоял рядом. Он не смотрел на ампулы. Он смотрел на свою руку. Сжимал. Разжимал. Снова сжимал. Новый аккумулятор работал. Пальцы слушались. Но где-то глубоко, в самом основании позвоночника, там, где металл соединялся с живой костью, что-то ныло. Тихо. Постоянно. Как зуб, который никогда не перестанет болеть.

Он опустил руку. И пошёл за Самаэлем. К выходу. К кораблю. К новой работе.

Претор и Октавиус вышли со склада. Бронированная дверь закрылась. Щелчок замка прозвучал в холодной тишине оглушительно громко — единственный живой звук в мёртвом соборе криогенных труб и стерильных стеллажей. Октавиус вёз впереди гравиплатформу, держа подмышкой то, что не уместилось в корзине.

— Нам придётся играть вслепую, Октавиус. Улыбаться Верховным, пока они держат нож у самой спины.

Гравиплатформа мягко засветилась индикатором дистанционного запуска. Октавиус кивнул, не оборачиваясь. Его обновлённые пальцы мелодично щёлкнули, отсчитывая шаги. За ними закрывалась последняя переборка складского уровня, отрезая их от стерильного собора, где на бесконечных полках покоились запасы, предназначенные для того, чтобы чинить то, что Верховные ломали.

Глава IX. «Рогбал»

Стоки, три года назад

Сон — роскошь для тех, у кого есть дом. Для меня дома уже больше не было.

Четвёртые сутки я пролежал на голом креолите своего узла связи, таращась в полумрак. Единственным источником света был тусклый аварийный диод под потолком, заливающий комнату болезненным красным свечением, да призрачное бирюзовое мерцание конденсата от гидропоники, стекающего по стенам. В воздухе висел густой туман испарений — озон и застарелая гарь гидравлического масла. Пона сгорела два дня назад, но запах палёной шерсти всё ещё стоял в глотке: въедливый химический смрад, который вентиляция вытягивала слишком медленно.

Я честно пытался уснуть. Заставлял себя вспоминать таблицу умножения из старых учебников, перечитывал потрёпанные инфо-планшеты до рези в глазах, находя самые скучные рассказы, выполнял физические упражнения, пока мышцы не начинали гореть. Безуспешно. Как только веки смыкались, реальность предавала: то отчаянно хотелось почесать нос, то тянуло перевернуться на другой бок, то прижимал к себе всё, что попадало под руку. Сон отказывался приходить, словно боялся заглядывать внутрь моего черепа.

На пятый день недосыпа мир начал крошиться. Реальность осыпалась песком сквозь пальцы. Всё потеряло устойчивость: фильтры для воды выпадали из рук, едва я пытался их поднять, а плотные пакеты с грибами-сидатилом рвались сами собой, рассыпая ценную синеватую пыль по грязному полу. Механизмы ломались один за другим, простые задачи превращались в пытку. Если останусь здесь ещё на пару суток, сойду с ума окончательно. Хотя… боюсь, свою личность я уже сжёг вместе с Поной. Осталась только рационально мыслящая плоть.

Решение пришло без единой эмоции. Словно всё было предопределено заранее. Просто встал. Собрал последние грибы в рюкзак на продажу, флягу воды и остатки еды. Достал баллоны с горючей смесью, припасённые для крайнего случая, и методично облил ими стены. Полумрак дрогнул, когда чиркнуло огниво. Искра вспыхнула, пожирая термо-плед и коробки с припасами. Огонь мгновенно охватил пропитанные жидкостью поверхности, бросив на креолит пляшущие багровые тени. Запахло жжёной изоляцией и дешёвым полимером.

Жар ударил в спину горячим дыханием печи, когда я шагнул за порог, с силой захлопывая гермодверь. Замок щёлкнул, отрезая прошлое.

Прощай, склеп.

Прощай, Пона.

---

Воздух снаружи магистральных труб пах сточными водами и химическими реагентами — резкий, почти удушающий, но почему-то именно он ассоциировался со свободой. Свободой медленно замерзать или быть растворённым кислотой — извращённой, но всё же свободой. Альтернативой смерти в четырёх стенах склепа. Я удалился от него достаточно далеко. Ощущение замкнутого пространства больше не давило на плечи, и до лифта оставалось недалеко: пара поворотов и бывшая станционная площадка.

За время пути я несколько раз успевал прикорнуть в технических помещениях — короткие передышки. Но будили меня не внешние звуки, а шумы в голове — странные, навязчивые. Для меня это было впервые. Я просыпался от тревоги, будто кто-то шептал, что он рядом. Говорил о неправильной связи. Что срочно нужно удалить этот брак. Одно это говорило — нужно уходить, опасность где-то рядом.

Страх пропал давно — сгорел вместе со склепом, — но теперь на его место пришло что-то другое. Не сознание и не принятие — скорее, холодная ясность. Я не боялся. Я просто знал: умереть — плохо. Значит, не умру. Я шёл, прислушиваясь к каждому шороху, принюхиваясь к потокам воздуха и разглядывая темноту. Она была густой, почти осязаемой, и лишь изредка её разрезали светящиеся полоски неоновых лент, словно путеводные нити в мрачном лабиринте.

Найдя очередной технический лаз, я решил переждать выброс магистрального токсина. По моим часам он должен был настать минут через тридцать. Каждые трое суток с химического завода Нижнего Яра в систему стоков выпускают эту дрянь для дезинфекции. Токсин не смертелен. Я проверял. Однако в центре облака можно потерять сознание. А что сделают те, кто обнаружит меня беспомощным в тёмных глубинах стоков — лучше не думать. Я пережду, пока рассеется.

Закинув рюкзак вперёд, я с трудом протиснулся в лаз — настолько узкий, что пришлось втянуть живот и прижать руки к телу. Внутри было темно и тесно, стены давили, воздух казался тяжелее воды. Но именно это было хорошо — концентрация токсина должна быть ниже. Прикрыв нос и рот защитной маской, я устроил голову на рюкзаке. Усталость брала своё, и, несмотря на обстановку, я постарался задремать.

Меня разбудил шёпот. Сначала я решил, что свистит пар в изношенных клапанах вентиляции. Но звук оформился в слова, которые вползли прямо в затылок, минуя уши, вибрируя ледяной иглой: «МАТЬ… МАТЕРИЯ… ДАР… МАССА ЭТО ДАР… ОНА БУДЕТ ОДНОЙ ИЗ НАС…». Я распахнул глаза, поняв, что это не снаружи, а в моей голове.

— Токсин мне в глаз, это ещё что такое? — выругался я, потряс головой, но шёпот не уходил. Токсин уже осел, и, слыша это повторяющееся бормотание, я аккуратно попробовал выбраться наружу. Сердце колотилось, в горле пересохло.

Протиснувшись и высунув голову в магистраль, я огляделся. Тусклый свет едва пробивался сквозь пыль, но взгляд зацепился за силуэт на перекрёстке. Существо ссутулилось над чем-то и тяжело дышало, словно после долгого труда.

Раздался чавкающий звук и хруст — существо выплюнуло тонкое щупальце в сторону мёртвого тела. Тело дрогнуло, издав сухой хруст позвоночника. Конструкт нашёл свежий труп и заражал его. Мой единственный шанс уйти — пока тварь занята, у меня есть минуты.

Прикинув пути обхода, я вспомнил про систему вентиляции — она тянулась к другим участкам магистралей. Именно туда мне и нужно. Я снова залез внутрь. Шёпот, не покидавший голову, словно подгонял, заставляя двигаться быстрее. Мне не было страшно, но голос пробуждал что-то в сознании — не панику, а обострённую ясность, помогавшую мыслить на несколько шагов вперёд. Чиркнул огнивом — тусклый свет на мгновение озарил темноту. Ещё раз — краткий проблеск. И после очередного усилия я увидел вентиляционную решётку. Ощупал её — ржавые болты, нестандартные, с двумя отверстиями для отвёртки-вилки. Такие встречались и в моём доме. Нащупав в рюкзаке самодельную отвёртку, совмещённую с лезвием ножа, я принялся откручивать.

С короткими скрипами я быстро снял три болта. Остальные, окончательно проржавевшие, отпали сами. Я убрал решётку — и вдруг заметил, что шёпот полностью пропал. Замер. Обернулся в темноту. В стороне раздавался мерзкий звук — что-то желеобразное шевелилось и скребло по стене. Чиркнул огнивом — на две секунды увидел его. Конструкт просачивался сквозь мой лаз, искажённое лицо застыло в ужасной улыбке некогда бывшего человека. Несколько дней назад я бы впал в панику, но сейчас проснулось лишь любопытство. Я одёрнул себя — и со всего маха ударил ногой, вбив конструкта обратно.

— Съешь это, кусок дерьма! — выругался я в темноту и полез в вентиляцию.

«М… МАМА… М-МАМА… ОН ЗДЕСЬ… НЕПРАВИЛЬНЫЙ… СТРАХ… ЗДЕСЬ… НЕ… НЕ СЛЫШУ…»

В затылке вспыхнула острая боль, словно вонзили раскалённый шип. Я скривился, но не остановился. Швырнув рюкзак в шахту, полез следом, втиснувшись в узкую трубу. Полз вперёд, протаскивая поклажу, чувствуя, как скребут по одежде ржавые края. Пыль забивалась в нос и рот, колени царапали металл. Каждый сантиметр давался с трудом, но я не останавливался — хотел быстрее выбраться.

Дополз до другой стороны. Осторожно осмотрелся сквозь решётку — спокойно. Крепления еле держались. Рывок, короткий удар — решётка рухнула вниз. Выбравшись, я оказался в широких тоннелях магистралей. Воздух ревел от давления, отдавая кислыми запахами токсинов. Я перешёл на быстрый шаг, в последний раз оглянувшись на вентиляцию. Мой внутренний сканер молчал — угроз не предвиделось. Но полагаться на это нельзя: в этих тоннелях неожиданности подстерегали на каждом шагу.

Конструкт сбил маршрут — выход оказался восточнее на пару сотен метров. Пришлось корректировать, добавив лишние километры. Впереди не было ни одного технического помещения для срезки пути. Одни магистрали. Длинные, прямые, будто прорубленные линейкой. Они едва освещались — тусклые неоновые нити тянулись вдоль потолка пульсирующими линиями, бросая на мокрый креолит синеватые полосы, которые то гасли, то вспыхивали, словно сердцебиение умирающего.

Вонь стояла плотная, многослойная. Сверху — палёная пластмасса, снизу — стоки, а между ними — кислое, сладковатое, что напоминало гниющие фрукты. Но таким в стоках не пахло никогда, кроме как от моей гидропоники. Это был запах самой магистрали — старой, пропитанной химией и отходами десятилетней давности. Дышать приходилось через маску, но даже она не спасала — воздух был густым, липким, каждый вдох оставлял во рту металлический привкус, будто я облизывал медную проволоку.

Ноги скользили по влажному креолиту. Шаги гулко отдавались эхом, и я невольно начал отсчитывать метры. Мысли текли холодно и размеренно. Впереди — бывшая станционная. Если память не врала, там сохранился рабочий лифт, один из немногих, не выведенных из эксплуатации или не заблокированных надзором Нижнего Яра. Лифт — билет наверх. Наверх — люди, торговля, еда, которая не пахнет бензолом. Наверх — шанс. Хрупкий, тощий, как я сам, но шанс. Грибы в рюкзаке — единственный товар. На них можно купить пару дней жизни, а дальше видно будет. Планы упирались в стену неизвестности, и я не стал строить воздушных замков. Один шаг, один поворот, одна цель. Всё остальное — лишнее.

Между поворотами иногда попадались старые указатели — выцветшие металлические таблички с полуистёршимися символами ярусов и предупреждениями о токсичных выбросах. Некоторые были залиты чёрной краской граффити — метки местных банд. Я не обращал на них внимания — разборки Нижнего Яра меня не касались. Главное правило стоков: ты жив, пока дышишь. А дышат тут все по-разному — кто-то жадно глотает отравленный воздух, кто-то научился обходиться малым. А кто-то и вовсе не дышит, но шевелится.