Босс мафии. Сын от моего врага

Это мой единственный шанс.

— Руслан, оставь меня, — голос звучит твёрже, чем я рассчитывал.

Он понимающе кивает и выходит. Нажимаю кнопку селектора.

— Слушаю, Сергей Геннадьевич, — раздаётся голос секретарши.

— Свяжитесь с организаторами вчерашней художественной выставки. Найдите того концептуалиста... как его... Звездова. Я выкупаю всю его коллекцию. Полностью. И выставляю на аукционе от своего имени.

В трубке повисает тишина.

— Всю коллекцию, Сергей Геннадьевич? Это очень дорого...

— Ты плохо меня расслышала? — В моём голосе появляется стальная нотка. — Всю. Неважно, сколько это стоит.

Кладу трубку и снова подхожу к окну. Город мерцает огнями, но сейчас он кажется мне не завоёванной территорией, а декорацией. Пустой, бессмысленной декорацией.

Ты хотела исчезнуть, Кира. Раствориться без следа. Но я не из тех, кто отпускает то, что считает своим. А прошлой ночью, хотя бы на несколько часов, ты была моей.

Ты сама придёшь в мою ловушку, потому что не сможешь устоять перед искусством. И на этот раз я не позволю тебе уйти.

Глава 11

Сергей

Центр современного искусства «Винзавод» встречает меня приглушённым гулом голосов и мелодичным звоном бокалов. Высокие кирпичные своды утопают в мягком золотистом свете прожекторов, создавая атмосферу почти музейной торжественности.

Здесь собрался весь цвет московской элиты: банкиры в костюмах за полмиллиона, политики с лоснящимися от самодовольства лицами, медиамагнаты и их жёны в платьях от именитых кутюрье. Женщины порхают между картинами, как яркие бабочки, мужчины важно кивают друг другу, обмениваясь рукопожатиями и многозначительными взглядами.

Все они делают вид, что разбираются в искусстве, хотя большинство не отличит Пикассо от Малевича. Они приходят сюда не ради культуры, а чтобы показаться, завести нужные знакомства, заключить прибыльные сделки под прикрытием благотворительности.

Обычно я терпеть не могу подобные мероприятия. Весь этот театр притворства и лицемерия вызывает у меня отвращение.

Но сегодня у меня есть цель. И она не имеет отношения к бизнесу.

Руслан материализуется рядом, как всегда, в самый подходящий момент. В руках у него два бокала дорогого виски, ведь он знает мои предпочтения лучше, чем я сам. Протягивает один мне, сам делает небольшой глоток из второго, смакуя вкус.

— Твоя коллекция Звездова произвела настоящий фурор, — усмехается он, и в его глазах читается смесь восхищения и лёгкого недоумения. — Организаторы просто в восторге. Говорят, что такого щедрого жеста от спонсора они не видели никогда. Полтора миллиона долларов за коллекцию неизвестного художника — это даже для тебя безрассудство.

— Меня интересует не их восторг, — отвечаю, сканируя взглядом толпу гостей.

Мои глаза методично обшаривают каждый угол зала. Ищу знакомый силуэт, золотистые волосы, изящную осанку. Тот особенный изгиб шеи, который врезался в память и не даёт покоя уже две недели. Её здесь нет. Пока.

— А что тогда интересует? — Руслан следует за направлением моего взгляда, и его брови удивлённо поднимаются. — Или правильнее спросить — кто?

Не отвечаю. В горле пересыхает от нетерпения. Что, если она не придёт? Что, если мой план провалится?

Впервые за многие годы исход какого-то дела не находится под моим полным контролем, и это ощущение одновременно пугает и возбуждает.

— Сергей, — продолжает Руслан, явно наслаждаясь моим дискомфортом, — это твой собственный благотворительный аукцион, а ты выглядишь так, будто тебя сюда силой притащили. Может, всё-таки пообщаешься с людьми? Жена губернатора Волкова уже полчаса строит тебе глазки. Красивая женщина, кстати. И очень влиятельная.

Оборачиваюсь в указанном направлении. Действительно, элегантная брюнетка лет сорока с безупречным макияжем украдкой поглядывает в мою сторону.

Красивая, ухоженная, явно заинтересованная. Её взгляд обещает интересный вечер и, возможно, выгодные политические связи. Ещё месяц назад я бы уже подошёл к ней, очаровал парой комплиментов и увёл из зала. Сейчас она кажется мне плоской картонной фигуркой, красивой, но абсолютно пустой.

— Не в настроении, — коротко бросаю.

— В последнее время ты вообще не в настроении, — замечает Руслан, и в его голосе появляется нотка обеспокоенности. — Что происходит, Серёга? С тех пор как ты окончательно разорил Зильбермана, стал ещё более мрачным, чем обычно. А это, поверь мне, достижение.

Хочу ответить какой-то колкостью, отмахнуться от его заботы, но слова застывают на губах. Где-то справа, у дальней стены, раздаётся смех. Лёгкий, мелодичный, знакомый до боли звук, который мгновенно пробивает всю мою защиту.

Сердце пропускает удар, а потом начинает биться так громко, что я боюсь, как бы Руслан не услышал.

Медленно поворачиваю голову и замираю.

Она здесь.

Кира стоит у дальней стены, рядом с одной из самых дорогих картин коллекции Звездова: абстрактным полотном в сине-серых тонах. На ней простое чёрное платье из шёлка, которое подчёркивает каждый изгиб её фигуры, не выставляя красоту напоказ. Золотистые волосы собраны в низкий пучок, открывая изящную линию шеи. На шее тонкая золотая цепочка, единственное украшение. Никаких излишеств, никакой вызывающей роскоши. Элегантная, сдержанная, невероятно красивая.

Она ещё прекраснее, чем в моих воспоминаниях.

Кира общается с мужчиной в дорогом сером костюме. Высоким, представительным, с благородной сединой на висках и интеллигентным лицом. Узнаю его: это сам Звездов, художник, чьи работы я скупил. Она что-то говорит ему, слегка жестикулируя, и он смеётся, явно очарованный её обществом. Его глаза светятся восхищением, а когда она поворачивается к одной из картин, его взгляд скользит по её фигуре с нескрываемым интересом.

Ревность вспыхивает в моей груди, как удар молнии. Горячая, иррациональная, всепоглощающая. Кулаки сжимаются сами собой. Никто не имеет права так смотреть на неё. Никто, кроме меня.

— Вот оно что, — тихо произносит Руслан, внимательно изучая моё лицо. — Теперь понятно, почему ты скупил всю коллекцию этого художника. И почему последние две недели ходишь как подстреленный.

Делаю большой глоток виски, надеясь, что алкоголь притупит остроту эмоций. Но это не помогает. Каждая линия её тела, каждый изгиб запястья кажется совершенным. Две недели разлуки только усилили её притягательность, сделали желание почти болезненным.

К ней подходит фотограф с профессиональной камерой. Предлагает сфотографироваться на фоне картины для светской хроники. Она смущённо качает головой, пытается отказаться, но художник что-то говорит, убеждая, и она неохотно соглашается. Поворачивается к камере вполоборота, изящно касается рукой рамы картины. Улыбается естественно и искренне, не так натянуто, как это делают светские львицы. Словно внутри неё горит какой-то особый свет.

Фотограф делает несколько снимков, явно довольный. Другие гости начинают поглядывать в её сторону: мужчины с плохо скрываемым интересом, женщины с лёгкой завистью. Она привлекает внимание, не пытаясь его привлечь. В этом вся она: естественная магия, от которой невозможно отвести взгляд.

— Идём знакомиться, — предлагает Руслан, но в его голосе слышится озорство.

— Мы уже знакомы, — отвечаю, не сводя с неё глаз.

— А, понятно, — он усмехается. — Тогда иди возобновляй знакомство. А то так и будешь всю жизнь сверлить её взглядом через весь зал, как подросток.

Он прав, и это раздражает. Заканчиваю виски одним решительным глотком, ощущая, как жжёт горло, передаю ему пустой бокал и направляюсь через толпу к дальней стене.

Каждый шаг даётся с трудом. Руки слегка дрожат. Когда это со мной такое было?

Я, Сергей Ковалёв, привыкший контролировать любую ситуацию, нервничаю из-за женщины, как мальчишка перед первым свиданием.

Кира стоит спиной ко мне, изучая одно из самых загадочных полотен Звездова. Большое абстрактное полотно представляет собой практически чистый белый холст с едва заметными мазками серой краски по краям. Её голова слегка наклонена, словно она прислушивается к какой-то неслышимой музыке. Руки сложены за спиной. Она полностью поглощена созерцанием, и в этот момент её лицо абсолютно открыто, лишено всех масок.

Останавливаюсь в шаге от неё, так близко, что чувствую тепло её тела и улавливаю знакомый аромат: что-то лёгкое, цветочное, с едва уловимыми нотками ванили. Она чувствует моё присутствие: плечи напрягаются почти незаметно, но поворачиваться не торопится.

— Чистый холст, — произношу негромко, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Художник говорит, что зритель сам наполняет его смыслом. А вам не кажется, что это просто изощрённый способ продать пустоту за очень большие деньги?

Она медленно поворачивается, и наши глаза встречаются. На её лице нет удивления, только лёгкая улыбка, словно она знала, что я здесь, и ждала этой встречи. В глубине её синих глаз мелькает что-то, что заставляет моё сердце биться быстрее.

— Возможно, — отвечает она спокойно, голос звучит чуть хрипловато, как у женщины, которая только что проснулась. — Но разве не в этом вся суть настоящего искусства? Заставить зрителя думать, чувствовать, спорить. Если картина вызывает эмоции — любые эмоции — значит, она выполнила свою главную задачу.

Усмехаюсь, чувствуя, как напряжение между нами нарастает с каждой секундой. Она не боится спорить со мной. Не пытается угодить или произвести впечатление дежурными комплиментами. И это невероятно возбуждает.

— Интересная точка зрения. А что видите в этом конкретном полотне вы?

Её взгляд снова возвращается к картине. Она молчит несколько долгих секунд, и я наблюдаю, как меняется выражение её лица: оно становится задумчивым, почти мечтательным.

— Потенциал, — наконец произносит она, и в её голосе звучит искренность, которая пробивает все мои защиты. — Это не пустота. Это бесконечное количество возможностей. Тысячи историй, которые могли бы быть рассказаны, но художник оставил выбор зрителю. Каждый видит то, что живёт в его душе.

Неожиданный ответ. Глубокий, философский. В нём нет претензии на интеллектуальность, только чистая, неподдельная искренность. Именно такой она была в ту ночь: настоящей.

— А может, это своего рода тест, — добавляю, делая полшага ближе. — Только тот, у кого есть что сказать миру, увидит в пустом холсте смысл.

Кира поворачивается ко мне, и в её глазах мелькает что-то похожее на удивление, смешанное с новым интересом.

— Должна признаться, я не ожидала от вас такого... философского подхода к искусству, господин Ковалёв, — говорит она, и в её голосе появляется игривая нотка.

— А чего вы от меня ожидали? — спрашиваю, наслаждаясь этой словесной дуэлью.

— Честно? — она усмехается, и этот звук заставляет что-то трепетать в моей груди. — Что вы скажете что-то банальное вроде «это стоит миллион долларов, значит, должно быть красивым».

Смеюсь впервые за две недели по-настоящему, от души. Звук получается неожиданно лёгким, почти мальчишеским.

— Вы меня серьёзно недооцениваете, Кира. Я не только считаю деньги. Иногда покупаю искусство из чистого удовольствия.

— Видимо, да, — она улыбается краешком губ, и эта полуулыбка сводит меня с ума. — Раз уж купили всю коллекцию Звездова для благотворительного аукциона.

Она знает. Конечно, знает. Новость о моей щедрой покупке уже облетела весь зал.

И что теперь? Признаться, что сделал это только для того, чтобы выманить её сюда?

— Это благотворительность, — пожимаю плечами, стараясь выглядеть непринуждённо. — Дети из детских домов должны получить помощь. А искусство должно служить благим целям.

— Очень благородно с вашей стороны, — в её словах нет насмешки, но я чувствую, что она анализирует каждое моё слово, каждый жест. Пытается понять истинные мотивы.

Между нами повисает пауза. Не неловкая, а напряжённая, полная невысказанного.

Мы стоим так близко, что я вижу золотистые искорки в её синих глазах, замечаю едва заметное дрожание ресниц. Она не отступает, не отводит взгляд. В ней есть внутренняя сила, которая притягивает меня как магнит.

— Рад, что вы всё-таки смогли прийти, — говорю, стараясь не выдать, как сильно колотится сердце. — Компенсирует ли этот аукцион ту выставку, которую вы пропустили?

Её глаза на мгновение становятся внимательнее, настороженнее.

— Пропустила?

— Вы же собирались на выставку Звездова. В тот вечер, когда мы встретились в «Эгоисте».

Пауза затягивается. Она явно не ожидала, что я это помню. В её взгляде мелькает удивление, смешанное с чем-то ещё. Благодарность? Смущение?

— У вас отличная память на детали, — наконец произносит она.

— Только когда мне что-то по-настоящему интересно, — отвечаю, глядя ей прямо в глаза.

Между нами снова повисает тишина. Напряжённая, наэлектризованная. Мы оба помним ту ночь: каждое прикосновение, каждый поцелуй, каждый момент близости. И то, как она исчезла на рассвете, не оставив даже записки.

— Мне показалось, или вы тщательно избегали встреч эти две недели? — спрашиваю прямо, решив не играть в игры.

Она не отводит взгляда, и в её глазах вспыхивает что-то похожее на вызов.

— А вы их искали?

— Возможно.

— Тогда искали недостаточно старательно, — отвечает она с лёгкой улыбкой, которая больше похожа на провокацию.

Дерзкая. Я забыл, насколько она дерзкая. И как это меня заводит.

— В следующий раз буду искать более... настойчиво, — усмехаюсь, вкладывая в слова обещание.

Она собирается что-то ответить, и я вижу, как приоткрываются её губы, но её внимание привлекает движение в зале. К микрофону подходит ведущая мероприятия, известная телеведущая в ярко-красном платье, которое стоит больше, чем иные зарабатывают за год.

— Дамы и господа! — её звонкий голос разносится по залу. — Наш благотворительный аукцион начинается. Прошу всех занять места в зрительном зале.

Гости начинают перемещаться к импровизированному подиуму, создавая приятное оживление. Кира делает шаг в сторону, собираясь уйти вместе со всеми, но я мягко касаюсь её руки.

Её кожа тёплая, нежная. Прикосновение длится всего секунду, но электрический разряд пробегает по всему моему телу.

— Останьтесь, — прошу, стараясь не выдать, как это простое прикосновение влияет на меня. — Посмотрите, как продают работы вашего любимого художника. Может быть, даже поборетесь за какую-нибудь картину?

Она смотрит на мою руку на своём локте, потом медленно поднимает глаза. В её взгляде читается внутренняя борьба.

— Извините, — говорит она после паузы. — Нужно припудрить носик.

Полуправда. Или даже откровенная ложь. В её голосе есть что-то, что не даёт поверить полностью.

Аукцион начинается, и я понимаю, что Кира опять сбежала.

Глава 12

Алина

Черт побери этого лицемерного ублюдка!

Меряю шагами небольшую гостиную, мои босые ноги беззвучно ступают по паркету. Телефон валяется на диване, экран погас после звонка Ники. Вызов не приняла, слишком взвинчена. В ушах всё ещё звучат слова Сергея с вчерашнего благотворительного вечера, произнесённые с такой искренностью, что у меня чуть не пошла кровь из ушей от отвращения.

— "Дети — наше будущее, — мысленно передразниваю его пафосную речь, сжимая кулаки до боли в костяшках. — Они рождаются невинными, чистыми, без грехов. Каждый ребёнок заслуживает шанса на счастливое детство, на безопасность, на любящую семью."

Ха! Какое же дерьмо! Этот выродок торгует детьми, словно скотом, а на публике разливается соловьём о детской невинности.

Останавливаюсь у окна, прислоняюсь лбом к прохладному стеклу. Москва просыпается внизу: первые прохожие торопятся на работу, где-то вдалеке гудит утренний трафик. Обычный день для обычных людей, которые не знают, что живут в мире, где такие, как Ковалёв, наживаются на детских страданиях.

Память предательски возвращает меня в прошлое. Серые стены детского дома номер семнадцать в Подмосковье. Металлические кровати, выстроенные в ряд. Запах хлорки и казённой каши. И я, семилетняя девочка с белыми косичками, прижимающаяся к подоконнику и смотрящая на чужих дядей и тётей, которые приходят выбирать себе детей.

Родители бросили меня в роддоме. Всего два месяца от роду, а уже никому не нужная. Воспитательница тётя Валя рассказывала мне сказки о том, что родители обязательно вернутся, просто "сейчас не могут". Детская душа цеплялась за эту ложь, как утопающий за соломинку.

Помню тот день, когда приехали благотворители из какого-то банка. Привезли игрушки, сладости, новые матрасы. На неделю наш серый мир окрасился яркими красками. Дети смеялись, играли в новые игрушки, спали на мягких кроватях. А я думала: "Вот оно, чудо. Кто-то нас не забыл."

Эти короткие моменты заботы от незнакомых людей давали надежду. Пусть родители и бросили, но есть же добрые дяди и тёти, которые помнят о нас. Есть те, кому не всё равно.

А потом они уезжали. И серость возвращалась.

Сколько раз я стояла у забора и смотрела, как другие дети уходят с новыми родителями. Они светились от счастья, прижимали к себе игрушки, оборачивались помахать оставшимся. А я оставалась. Всегда оставалась.

До тринадцати лет. До того дня, когда появился мужчина с седыми волосами и кривым носом по имени Геннадий Воронов. Он не улыбался, как остальные потенциальные усыновители. Он просто смотрел внимательными глазами, словно оценивал товар.

"Эта подойдёт," — сказал он тёте Вале, кивнув на меня.

И я пошла за ним. Потому что всё было лучше, чем остаться в этих серых стенах до восемнадцати.

Звонок телефона возвращает меня в настоящее. Ника. Третий раз за утро.

— Алин, ты там совсем поехала? — её обеспокоенный голос врывается в комнату. — Говорит автоответчик, что абонент недоступен.

— Я здесь, — отвечаю хрипло, прочищая горло. — Просто... думала.

— О вчерашнем?

— О том, какой же он мразь, Ник. — Снова начинаю ходить по комнате, энергия ярости требует выхода. — Стоял там, в своём костюме за сотню тысяч, и рассказывал о том, как важно защищать детей. Глаза блестели от искренности. Аплодисменты гремели. А сегодня он, скорее всего, уже подписывает документы на поставку очередной партии "товара" в Европу.

— Кира...

— Знаешь, что самое омерзительное? — Не даю ей вставить слово, слишком накручена. — Что он сам в это верит. Он искренне считает себя благотворителем. В его больной голове спасение одних детей оправдывает продажу других.

— Кир, остынь. Поэтому мы здесь. Поэтому наш папа послал именно тебя.

Наш папа. Геннадий Воронов никогда не был нам отцом в прямом смысле слова. Он не читал сказки на ночь, не учил кататься на велосипеде, не приходил на школьные концерты. Но он дал нам цель. Смысл. И научил превращать боль в оружие.

Большую часть своих заработков я перечисляю в детские дома. Анонимно. Не ради пиара и не ради налоговых льгот. Просто потому, что знаю: в этих серых стенах до сих пор есть девочки, которые стоят у окон и ждут чуда.

— Я понимаю, что это задевает тебя лично, — продолжает Ника мягче. — Но именно поэтому ты не можешь позволить эмоциям взять верх. Ковалёв не дурак. Один неосторожный жест, одно неправильное слово — и всё, миссия провалена.

Она права. Конечно, права. Но когда вчера этот ублюдок произносил свою речь о детской невинности, у меня едва хватило сил не вскочить с места и не вышибить ему зубы на глазах у публики.

— Теперь я понимаю, почему папа так хочет его остановить, — произношу тихо, останавливаясь у зеркала.

В отражении вижу женщину с растрёпанными волосами, красными от злости глазами и стиснутыми губами. Не очень презентабельный вид для элитной шпионки.

— Воронов знает, что делает, — соглашается Ника. — Он никогда не посылает тебя на случайные цели. У каждого задания есть своя причина, своя справедливость.

Справедливость. Да, пожалуй, это правильное слово. Сергей Ковалёв торгует детьми прикрываясь благотворительностью. И кто-то должен его остановить.

И этим кем-то буду я.

— Ладно, — выдыхаю, проводя ладонями по лицу. — Ты права. Нужно действовать стратегически, а не рубить с плеча.

— Вот и умница. А теперь иди в душ, приведи себя в порядок и сосредоточься на плане. У нас есть работа.

Глава 13

Алина

— Говори, что задумал папа.

— Изящнее, чем мы думали, — её голос звучит довольно. — Никакой работы официанткой или стриптизершей. Он устраивает тебя аналитиком в «Стратегические решения Интернэшнл». Помнишь эту консалтинговую контору?

Конечно, помню. Международная компания с безупречной репутацией, специализирующаяся на оценке инвестиционных рисков для крупного бизнеса.

— Они в том же бизнес-центре, что и «Ковалёв-Капитал»?

— В том же. Более того, — в её голосе слышится усмешка, — они только что подписали контракт на комплексный анализ европейских активов Ковалёва. Ты будешь курировать этот проект со стороны консалтинговой фирмы.

Останавливаюсь посреди коридора. План действительно элегантный. Никого не должно удивить, что молодой аналитик из престижной фирмы часто появляется в офисе клиента, запрашивает документы, задаёт вопросы и проводит совещания с топ-менеджментом.

— Легенда?

— Кира Орлова, двадцать пять лет, МГУ экономический, стажировка в Лондоне, специализация — оценка рисков развивающихся рынков. Отличные рекомендации, правда, из европейских офисов, которые трудно проверить.

— А если проверят?

— Проверят и найдут именно то, что должны найти. Папа хорошо поработал над этой легендой.

Значит, охоту на Ковалёва планировали давно. Интересно, что стало спусковым крючком. Но сейчас не время для любопытства.

— Когда начинаю?

— В понедельник. Завтра суббота, у тебя есть выходные, чтобы изучить материалы и войти в роль. Документы, ноутбук и корпоративный телефон курьер доставит через час.

Включаю воду в душе, проверяя температуру. Горячие струи должны смыть остатки вчерашнего вечера и сегодняшние эмоции. Кире Орловой не место злости из-за детского дома номер семнадцать.

— Ты одобряешь план? — спрашиваю Нику, переключаюсь на громкую связь и стягиваю футболку.

— А что тут не одобрять? Ты не первый раз работаешь под документами. И послужной список у тебя безупречный. Помнишь банкира из Швейцарии? Три месяца он был уверен, что встречается с дочерью владельца сети отелей.

— Помню. — Морщусь от воспоминаний.

— Вот видишь. А здесь даже проще. Тебе не нужно изображать влюблённость или играть роль наивной дурочки. Просто будь профессиональным аналитиком, который хорошо делает свою работу, и войди в круг доверия.

Профессиональным аналитиком. Да, это намного легче, чем притворяться кем-то, кем я не являюсь. В конце концов, я действительно разбираюсь в экономике и финансах. Воронов дал мне отличное образование.

— Ник, — говорю, входя под струи горячей воды. — А что если он вычислит?

— Сергей Ковалёв? — Она фыркает. — Кир, ты слишком много о себе думаешь.

Это должно меня обрадовать, но почему-то чуть кольнуло самолюбие.

— Справлюсь, — говорю уверенно, намыливая волосы.

— Знаю, что справишься. У тебя это хорошо получается — быть тем, кого все недооценивают.

Выходные проходят в полном погружении в документацию и новую работу.

В понедельник утром стеклянное здание «Ковалёв-Капитал» встречает меня зеркальными отражениями московского неба. Сорок два этажа власти и денег, каждый квадратный метр которых стоит больше, чем большинство людей зарабатывает за год.

Мой образ сегодня безупречен: строгий серый костюм, блузка цвета слоновой кости, волосы собраны в низкий пучок. Классика делового стиля, ничего провокационного. Кира Орлова — молодой, но перспективный аналитик международной консалтинговой фирмы.