Босс мафии. Сын от моего врага

— Это действительно коллекция, — шепчет она, и в её голосе слышится что-то похожее на благоговение.

Почему-то её реакция важна мне больше, чем одобрение любого эксперта.

— А вы думали, что я блефовал? — Проходу мимо неё, едва касаясь рукой её талии. Она вздрагивает от прикосновения, и это заставляет мой пульс участиться.

— Думала, что преувеличиваете. — Она делает шаг внутрь, каблуки цокают по чёрному мрамору пола. — Большинство богатых мужчин покупают искусство как инвестицию. Или чтобы впечатлить женщин.

Поворачиваюсь к ней, улавливая лёгкую насмешку в голосе.

— А какую категорию вы видите во мне?

Она оборачивается, и наши взгляды встречаются. На несколько секунд воздух между нами густеет, как перед грозой.

— Ни одну, — говорит тихо. — Вы покупаете то, что задевает за живое.

Точное попадание. В самое сердце. Каждая работа в этом пентхаусе выбрана мной лично, а не консультантами и дизайнерами интерьера. Каждая что-то значит.

Кира движется от картины к картине, словно в танце, и я иду за ней, наблюдая. Её реакции завораживают: то, как расширяются её зрачки перед абстракцией Кандинского, едва слышный вздох у графики Пикассо, долгая задумчивая пауза перед работой молодого московского художника.

— Это Демин, — объясняю, когда она застывает перед тёмным полотном, пронизанным золотыми всполохами. — "Последний поезд". Написал за неделю до того, как выбросился с крыши своей мастерской.

— Как грустно, — её голос становится мягче. Пальцы зависают в воздухе, не решаясь коснуться рамы. — И одновременно прекрасно. Такое противоречие...

— Как всё настоящее в этой жизни.

Она кивает, не отводя взгляда от полотна, и я понимаю, что она не просто смотрит на картину. Она её чувствует. Пропускает через себя боль художника, его отчаяние, его последний крик.

Мало кто способен на такую эмпатию.

Мы переходим дальше. У противоположной стены висит серия небольших работ, которые являются моей личной слабостью, этого не понимает никто из моего окружения. Городские пейзажи неизвестного художника, купленные в крошечной галерее на Арбате пять лет назад.

Кира останавливается перед одной из картин. Полотно размером с альбомный лист — детская площадка в заброшенном дворе, одинокая качель, которая словно движется от невидимого ветра.

И вдруг её лицо меняется.

— Кира? — В её глазах что-то болезненное, слишком личное.

Она стоит неподвижно, словно под гипнозом, уставившись на маленькую картину. Дыхание сбивается, а в глазах появляется влажный блеск.

— Всё в порядке? — Делаю шаг к ней, готовый обнять, поддержать.

— Да, — голос звучит напряжённо. — Просто... очень похоже на двор моего детства.

В этих словах слышится целая история — боль, одиночество, воспоминания, к которым больно прикасаться. Я не спрашиваю подробностей. У каждого есть места в прошлом, куда лучше не возвращаться.

— Понимаю, — говорю просто, и она благодарно на меня смотрит.

Несколько секунд мы стоим в тишине, и что-то между нами меняется. Словно невидимая стена рушится, и она видит во мне не только хищника в дорогом костюме, но и человека, способного понять боль.

— Обещанных работ Звездова я что-то не вижу, — говорит она, явно пытаясь разрядить атмосферу.

— А вы их хотите увидеть?

— Очень.

— Тогда скоро увидите.

Ложь. Но в её глазах горит такое предвкушение, что я готов завтра же скупить половину работ художника, лишь бы не разочаровать.

Мы стоим близко, слишком близко. Я чувствую тепло её тела, улавливаю аромат дорогого парфюма, смешанный с её собственным, неповторимым запахом. Хочется протянуть руку, коснуться шёлковой кожи...

— Скажите, Сергей, — её голос становится тише, интимнее, — что для вас действительно важно в жизни?

Моё имя в её устах звучит как ласка. Как будто она произносит его не впервые, а знает уже давно.

— Искренность, — отвечаю, глядя ей в глаза. — Верность. Красота.

— И вы считаете меня красивой?

Вопрос задан без кокетства, без игры. Она действительно хочет знать, что я вижу, когда смотрю на неё.

— Я считаю вас загадкой.

— Это уклончивый ответ.

— Это честность. — Поднимаю руку и почти касаюсь её щеки, останавливаясь в миллиметре от кожи. Чувствую её тепло кончиками пальцев. — Красота может обманывать. А загадка заставляет думать, искать ответы, разгадывать тайны.

— А если разгадка разочарует?

Её дыхание учащается. Я вижу, как бьётся пульс в ямочке у основания шеи.

— Тогда это была не загадка. Просто хорошо поставленная игра.

Она изучает моё лицо, словно пытается прочитать мои мысли. Ищет ложь, но не находит.

— Покажете остальные комнаты?

— Конечно.

Провожу её дальше по пентхаусу. Показываю скульптуры, редкие фотографии, графику. Она задаёт умные вопросы, замечает детали, мимо которых проходят даже искушённые коллекционеры. Становится ясно, что она разбирается в искусстве профессионально.

— Где вы учились этому? — интересуюсь, когда она делает тонкое замечание о технике импрессионистов.

— В университете. История искусств. — Пожимает плечами, отчего бретельки платья соскальзывают, открывая соблазнительную линию ключиц. — Не самая денежная специальность.

— Зависит от того, как её применять.

— А вы как научились так разбираться? Богатые люди обычно доверяют консультантам.

— Богатство без вкуса — это пошлость, — отвечаю. — А пошлость мне претит.

Она смеётся, но в глазах мелькает удивление. Словно мой ответ не совпал с её ожиданиями.

— Что не так?

— Ничего особенного. Просто думала услышать что-то более... откровенное.

— Например?

— Что искусство помогает вам оставаться человеком в мире, где это становится роскошью.

Её слова бьют точно в цель. Именно это я чувствую каждый раз, когда возвращаюсь домой после очередного дня, полного сделок, угроз и компромиссов. Но никогда не формулировал это даже для себя.

— Откуда такая проницательность?

— Опыт, — отвечает уклончиво и поворачивается к панорамному окну. — Люди, которые окружают себя искусством, обычно пытаются что-то компенсировать. Или защититься.

— И от чего, по-вашему, защищаюсь я?

— От одиночества.

Слово падает в тишину комнаты, тяжёлое и болезненно точное. Никто никогда не говорил мне этого в лицо. Никто не осмеливался.

Подхожу к ней вплотную, встаю рядом у огромного окна. Москва под нами переливается миллионами огней. Каждый огонёк, как чья-то жизнь, чья-то история. А мы стоим над всем этим, отрезанные стеклом и высотой от всего мира.

— Одиночество — неизбежная плата за власть.

— Необязательно.

— Всегда, — поворачиваюсь к ней, и теперь между нами всего несколько сантиметров. — Чем выше поднимаешься, тем меньше людей остаётся рядом. Тем меньше тех, кому можешь доверять.

— А мне можно доверять?

Вопрос ошарашивает своей прямотой. Она смотрит мне в глаза, не пытаясь скрыться за улыбкой или кокетством.

— Не знаю, — признаюсь честно. — Слишком мало времени прошло.

— Справедливо, — кивает и отходит от окна.

Иду к бару, достаю бутылку Brunello di Montalcino — вино с характером, выдержанное и сложное. Как она. Наливаю в два бокала, протягиваю один ей. Наши пальцы соприкасаются при передаче, и по коже пробегает знакомый уже разряд.

— За что выпьем? — спрашивает она, поднимая бокал.

— За искусство, — говорю, не отводя взгляда. — За красоту. За загадки, которые стоит разгадывать.

— За загадки, — повторяет и пьёт.

Вино оставляет тёмный след на её губах, и я с трудом сдерживаюсь, чтобы не наклониться и не слизать его языком.

Сажусь на диван, она устраивается рядом. Не слишком близко, но достаточно, чтобы чувствовать её присутствие каждой клеточкой тела.

— Сергей, — произносит она, и в её голосе появляется серьёзная нотка, — зачем вы меня сюда привели? По-настоящему?

— Хотел показать коллекцию.

— Правда?

— Часть правды.

— А другая часть?

Ставлю бокал на стеклянный столик, поворачиваюсь к ней лицом.

— Хотел побыть с вами наедине. Понять, кто вы на самом деле. — Пауза. — Узнать, что скрывается за этой загадочной улыбкой.

— А если я окажусь совсем не той, кем кажусь?

— Тогда хотя бы буду знать правду.

Она медленно пьёт вино, не отводя взгляда. В её глазах происходит внутренняя борьба, словно она принимает очень важное решение.

— Хорошо, — говорит наконец едва слышным шёпотом. — Тогда узнавайте.

Ставит бокал и поворачивается ко мне всем телом. Расстояние между нами исчезает. Её лицо в нескольких сантиметрах от моего, я чувствую её дыхание на своих губах, вдыхаю её аромат.

— Кира...

— Тише, — шепчет она.

Её рука медленно поднимается и касается моей щеки. Прохладные пальцы скользят по коже, оставляя огненный след. Моё сердце бьётся так громко, что, кажется, она должна его слышать.

— Вы понимаете, что делаете? — хрипло спрашиваю.

— Не всегда, — признаётся она, и её губы почти касаются моих. — Но сегодня... да.

И тогда она целует меня.

Мягко, осторожно, словно пробует на вкус. Но когда я отвечаю на поцелуй, её губы становятся настойчивее, требовательнее. Она целует так, словно хочет раствориться во мне, стать частью меня.

Обнимаю её, притягиваю ближе, и она подаётся навстречу, её тело прижимается к моему. Чувствую, как бьётся её сердце, как дрожат её руки на моих плечах.

Это больше чем поцелуй. Капитуляция. Её и моя.

Глава 7

Сергей

Поцелуй обрывается так же внезапно, как и начался. Кира отстраняется, и я вижу в её глазах смятение, которое полностью отражает мой собственный хаос. Её дыхание сбивается, губы припухли и блестят от нашего поцелуя, а взгляд мечется между моими глазами и губами, словно она не может выбрать, что её больше притягивает.

— Сергей... — начинает она дрожащим голосом, но я перехватываю её запястье, которое уже готово оттолкнуть меня.

— Не думай, — шепчу, проводя большим пальцем по тонкой коже её руки, чувствуя, как бешено бьётся пульс под моими пальцами. — Только не сейчас. Прошу.

В последнем слове слышится то, что я никогда не позволяю себе в обычной жизни... уязвимость. Я, Сергей Ковалёв, прошу. Не приказываю, не требую, а прошу эту загадочную женщину остаться со мной.

Она смотрит на меня долго, изучающе, и я готов к отказу. К тому, что она скажет "нет", развернётся и уйдёт, оставив меня наедине с этим новым, пугающим чувством. Но потом она едва заметно кивает, и для меня этого достаточно.

Поднимаюсь, не отпуская её руки, и веду к лестнице на второй уровень. Каждый её шаг отзывается во мне ударами сердца. Она идёт за мной без сопротивления, но я чувствую напряжение в её теле: она борется сама с собой, как и я.

Спальня встречает нас мягким светом торшеров и завораживающим видом ночной Москвы. Огни города мерцают за панорамной стеной, создавая иллюзию, что мы парим над всем миром. Кровать размера king-size занимает центр комнаты, тёмно-серый шёлк простыней переливается в полумраке.

Останавливаюсь, поворачиваюсь к ней. Кира застывает в нескольких шагах, её силуэт обведён серебристым светом луны. Красное платье струится по её телу как жидкий огонь, но в её позе читается готовность к бегству.

— Кира, — произношу её имя как заклинание, и она вздрагивает. — Останься со мной. На эту ночь.

В моём голосе звучит что-то, чего я не слышал от себя годами... незащищённость. Потребность. Я привык брать то, что хочу, но с ней всё по-другому. С ней я готов просить.

Она закрывает глаза, её грудь вздымается от глубокого вдоха. Когда взгляд снова встречается с моим, в нём появляется решимость, которая заставляет моё сердце пропустить удар.

— Я здесь, — отвечает просто, но в этих двух словах слышится капитуляция.

Подхожу медленно, словно к пугливому животному. Каждый мой шаг отзывается в её учащающемся дыхании. Поднимаю руки к её лицу, касаюсь щёк кончиками пальцев. Её кожа горячая, как будто внутри неё пылает огонь.

— Ты невероятная, — шепчу, обводя большими пальцами её скулы. — Самая красивая женщина, которую я когда-либо видел.

Она прикрывает глаза, подаётся к моим ладоням, но тут же мотает головой.

— Не говори так, — голос дрожит. — Пожалуйста.

— Почему? — Мои большие пальцы скользят к её губам, очерчивают их контур.

— Потому что... — Она открывает глаза, и в них плещется нечто болезненно ранимое. — Потому что могу поверить. А мне нельзя верить таким словам.

Почему нельзя? Что в её прошлом заставляет её так реагировать на комплименты? Хочу спросить, но сейчас не время для расспросов. Сейчас время чувствовать.

Целую её медленно, вкладывая в поцелуй всю нежность, на которую способен. Она отвечает с отчаянной страстью, словно пытается забыть в моих объятиях какую-то боль. Её руки скользят по моей груди, нетерпеливо расстёгивают пуговицы рубашки.

Моя рубашка падает на пол с тихим шелестом. Её ладони исследуют мою кожу, оставляя огненные дорожки. Каждое прикосновение отзывается в паху пульсирующей болью желания.

Поворачиваю её спиной к себе, целую изгиб шеи, вдыхаю её аромат. Нахожу молнию платья, медленно, дразняще спускаю вниз. Красный шёлк соскальзывает с её плеч и ложится у ног красивой лужицей.

Она оборачивается, и воздух застывает в лёгких. В чёрном кружевном белье она выглядит как богиня. Плавные линии и соблазнительные изгибы. Грудь тяжело вздымается, а на животе чуть заметно дрожат мышцы.

— Боже, Кира, — выдыхаю, и в голосе звучит настоящее благоговение.

Но она качает головой и подходит вплотную, прижимается всем телом. Её кожа обжигает мою, а аромат кружит голову.

— Не останавливайся, — шепчет мне на ухо, её горячее дыхание заставляет содрогнуться. — Прошу тебя... не останавливайся.

В её голосе столько нужды, что самоконтроль трещит по швам. Поднимаю её на руки, она почти невесомая, но такая живая, горячая. Осторожно кладу на кровать, и шёлковые простыни под её телом выглядят как обрамление для произведения искусства.

Ложусь рядом, притягиваю к себе. Мои губы находят её шею, оставляют там влажные поцелуи. Она выгибается, вплетает пальцы в мои волосы, и тихий стон срывается с её губ.

— Сергей, — произносит моё имя как молитву, и что-то внутри меня окончательно ломается.

Когда последний раз моё имя звучало так? С такой страстью, с такой потребностью? Не как приказ или формальность, а как имя мужчины, которого действительно хотят?

Мои губы спускаются ниже, к ложбинке между грудей. Её кожа солёная от выступившего пота, и я жадно слизываю каждую каплю. Она стонет громче, её бёдра непроизвольно подаются навстречу.

Избавляюсь от остатков одежды, помогаю ей сделать то же самое. Теперь между нами нет барьеров. Только горячая кожа к коже, только бешено колотящиеся сердца.

Изучаю её тело поцелуями и ласками. Каждый изгиб, каждую родинку, каждое чувствительное место. Оно рассказывает свою историю. Небольшой шрам на животе, мозоль на указательном пальце от чего-то, что требует точности, несколько веснушек на плечах.

— Ты такой... — начинает она, но слова теряются в стоне, когда мои зубы нежно прикусывают её мочку уха.

— Какой? — спрашиваю, продолжая целовать шею.

— Нежный, — шепчет она, и в голосе слышится удивление. — Я не ожидала...

— Чего не ожидала?

— Что ты можешь быть таким.

Поднимаю голову, смотрю в её глаза. Зрачки расширены от возбуждения, губы припухли.

— Только с тобой, — признаюсь честно. — Только ты заставляешь меня быть таким.

Она замирает под моим взглядом, и на мгновение между нами повисает тишина, наполненная невысказанными словами. Потом она притягивает мою голову к себе и целует с такой страстью, что мир вокруг исчезает.

Когда преград между нами не остаётся, мы замираем, глядя друг другу в глаза. В её взгляде читается та же потребность, что терзает меня. Потребность не просто в близости, а в связи. В том, чтобы почувствовать себя живым.

— Кира, — шепчу её имя как заклинание, медленно входя в неё.

Она закрывает глаза, запрокидывает голову, и с её губ срывается такой стон, что кровь закипает в венах. Её тело принимает меня идеально, обхватывает, сжимается, заставляя задохнуться от удовольствия.

— Боже... — выдыхает она, её ногти впиваются мне в плечи. — Ты...

— Что? — Начинаю двигаться медленно, наблюдая за каждым изменением в её лице.

— Ты заполняешь всё, — шепчет она, и в голосе столько откровенности, что сердце переворачивается.

Двигаемся идеально в унисон, словно знаем друг друга вечность. Каждый толчок, каждое движение вырывает из неё новые звуки удовольствия. Я запоминаю всё. Как она кусает губу, когда волна накрывает её особенно сильно, как её пальцы судорожно сжимаются на моих плечах, как её тело изгибается навстречу каждому движению.

— Смотри на меня, — прошу хрипло. — Хочу видеть твои глаза.

Она открывает их, и я тону в этом взгляде. В нём читается не только страсть, но и что-то большее. Доверие. Она доверяет мне своё удовольствие, свою уязвимость.

— Сергей... я... — начинает она, но слова теряются в стонах.

Чувствую, как её тело начинает содрогаться, как мышцы сжимаются вокруг меня. Она на грани, и я хочу довести её до конца, хочу увидеть, как она разлетается на кусочки в моих руках.

— Отпусти, — шепчу ей на ухо.

И она отпускает. Её спина выгибается дугой, она кричит моё имя. Её тело бьётся в конвульсиях удовольствия, и эта картина толкает меня через край.

Взрываюсь внутри неё, теряясь в волнах удовольствия, которые накрывают с головой. На несколько секунд существуем только мы двое, слившиеся в единое целое.

Падаем рядом, тяжело дыша. Её голова покоится на моей груди, золотистые волосы рассыпались по подушке. Обнимаю её крепче, не желая отпускать это чувство близости.

— Это было... — начинает она, её голос ещё дрожит.

— Невероятно, — заканчиваю за неё.

Она поднимает голову, смотрит на меня. В её глазах смесь удовлетворения и чего-то ещё. Тревоги?

— О чём думаешь? — спрашиваю, поглаживая её обнажённую спину.

— О том, что завтра всё изменится, — признаётся тихо. — То, что произошло сегодня... это не может повториться.

Слова бьют больнее пощёчины.

— Почему?

Она не отвечает сразу, укладывается головой мне на грудь, прячет лицо.

— Потому что я не умею оставаться, — шепчет наконец. — И не привыкла к постоянству. Я всегда ухожу первой.

— А я не привык отпускать то, что хочу сохранить, — отвечаю твёрдо. — Никогда.

Она поднимает голову, изучает моё лицо. В её взгляде читается борьба между желанием поверить и страхом разочароваться.

— Опасные слова, — шепчет.

— Опасная женщина.

Слабая улыбка касается её губ, но в ней столько грусти, что сердце сжимается.

— Поспи, — говорит она, снова устраиваясь рядом со мной. — Завтра всё станет яснее.

Но я знаю, что сон не придёт. Лежу, слушая её постепенно выравнивающееся дыхание, чувствую тепло её тела, прижавшегося к моему, и понимаю... что-то изменилось навсегда.

Эта женщина перевернула мой мир за одну ночь. Она заставила меня почувствовать то, что я считал утраченным. Способность быть уязвимым, нуждаться в ком-то больше, чем в воздухе.

И, несмотря на её слова о завтрашнем дне, я не собираюсь её отпускать.

Никогда.

Глава 8

Алина

Всплываю из глубин сна медленно, словно со дна тёплого озера. Тело приятно ломит от усталости, каждая мышца хранит память о прикосновениях, которые ещё час назад казались сном. Кожа пульсирует там, где его губы оставили невидимые отпечатки.

Блаженство длится ровно до того момента, пока разум не включается полностью.

Чужая рука лежит поперёк моей талии. Тяжёлая, мускулистая, обжигающе горячая. Пальцы слегка сжимаются во сне, притягивая меня ближе к твёрдой груди. Его дыхание щекочет мой затылок, а от его кожи исходит тот самый аромат... терпкий одеколон, смешанный с мужским запахом, который сводил меня с ума всю ночь.

Воспоминания обрушиваются лавиной.

Его руки, скользящие по моему телу. Его губы у моего уха, шепчущие моё имя так, словно это молитва. Звуки, которые я издавала под его ласками. То, как он смотрел на меня, когда...

Холодная реальность бьёт как пощёчина.

Сергей Ковалёв. Криминальный авторитет. Торговец живым товаром. Мужчина, которого я должна посадить за решётку или, ещё лучше, отправить на тот свет.

А я провела с ним ночь. Самую страстную ночь в своей жизни.

Тошнота поднимается к горлу волной. Что я наделала? Как могла так опуститься? Годы подготовки, железная дисциплина, чёткое понимание границ между личным и профессиональным. Всё летит к чертям из-за одного мужчины.

Его рука сжимается крепче, и он сонно мурлычет что-то довольное, утыкаясь носом мне в шею. От этого простого прикосновения по телу пробегает предательская дрожь желания.

Нет. Только не это. Только не сейчас.

Тело помнит каждое его прикосновение и просит продолжения. Бедра сами подаются назад, прижимаются к нему, и я чувствую, что он уже готов к новому раунду даже во сне. От этого осознания внутри всё сжимается от стыда и возбуждения одновременно.

Заставляю себя отстраниться. Медленно, осторожно приподнимаю его руку и освобождаюсь из железных объятий. Кровать предательски скрипит, и я замираю, сердце колотится так громко, что кажется, весь дом его слышит.

Сергей сопит тише, но не просыпается. Слава богу.

Встаю босыми ногами на холодный паркет и сразу чувствую слабость в коленях. Между ног саднит. Напоминание о том, насколько страстной была эта ночь. Щёки пылают от стыда, когда вспоминаю, как я кричала его имя в момент пика.

Красное платье лежит скомканной тряпкой рядом с кроватью, рядом с его рубашкой и брюками. Картина нашей взаимной торопливости и желания. Ещё вчера вечером я так тщательно его выбирала, хотела выглядеть неотразимо для миссии. А теперь оно напоминает флаг капитуляции.

Быстро натягиваю платье, чувствуя, как ткань прилипает к всё ещё влажной от пота коже. На теле нет белья. Где-то в пылу страсти мы от него избавились, и сейчас мне некогда его искать.

Краем глаза замечаю себя в зеркале напротив кровати. Волосы растрепаны, словно я попала в ураган. Губы припухли от долгих поцелуев. На шее цепочка красноватых отметин. Его засосы, которые он оставлял, пока я извивалась под ним от удовольствия.

Я выгляжу как женщина после очень хорошо проведённой ночи. Именно так и есть.

И это меня бесит больше всего.

Оборачиваюсь на спящего Сергея. В постели он выглядит совершенно другим человеком. Черты лица расслаблены, исчезла та хищная настороженность, которая не покидает его наяву. Тёмные волосы растрепались, делая его моложе. Простыня сползла до пояса, обнажая мускулистый торс, исполосованный следами моих ногтей.

Он красив. Чертовски красив. И опасен, как заряженное ружьё.

А я дура, которая забыла, зачем здесь находится.

Тошнота накатывает с новой силой. Где-то в мире дети страдают в руках торговцев людьми, а их потенциальный спаситель трахается с главным злодеем. Прекрасно. Просто прекрасно.

Заставляю себя двигаться к двери. Каждый шаг даётся с трудом. Не от физической боли, а от внутренней борьбы. Часть меня, та самая предательская часть, хочет вернуться в постель, прижаться к его горячему телу и забыться в его объятиях снова.

Но я не могу себе этого позволить.

Ванная комната встречает меня прохладным мрамором и мягким светом. Захлопываю дверь и поворачиваю замок, хотя прекрасно понимаю его бесполезность. Если Сергей захочет войти, никакие замки его не остановят.