История террора 1792-1794 гг. Том восьмой

«В этом деле, — сказал Тирион, — есть лишь один трибунал — общественное мнение. Народ всегда здесь. Он сумеет покарать своих уполномоченных за их преступления. Ваше национальное жюри может быть лишь пагубно для свободы; оно может лишь стеснять ход Законодательного собрания».

«Вы постановили, — добавил Тюрио, — что законодательный корпус осуществляет суверенитет: смешно воздвигать рядом с ним высшую власть. Как! Восемьдесят пять человек, оставшихся в своих департаментах и, следовательно, не могущих знать поведение депутатов, станут распорядителями законодательного корпуса, который будет состоять из шестисот членов!»

Тщетно один из членов Комитета общественного спасения, Рамель, провозглашал этот институт палладиумом свободы; сам докладчик, Эро-Сешель, взялся нанести ему последний удар. Заявив, что эта идея национального жюри прекрасна, велика и благородна, он признал серьёзные опасности в существовании такого трибунала и поддержал предварительный вопрос, который и был принят без дальнейшего обсуждения. Только Бийо-Варенн и Робеспьер рекомендовали Комитету не отказываться полностью от своей идеи и поискать средства оградить свободу народа от всякого притеснительного акта со стороны законодательного корпуса. Верный этим советам, Комитет несколько дней спустя, 24 июня, вновь представил в иной форме злополучное предложение, которое уже дважды общий здравый смысл заставил отклонить.

Новая формула его системы была выражена в пяти статьях; прискорбно, что ни одна газета того времени не сохранила нам их текста.

«Учреждение жюри, — говорил на этот раз докладчик, — было отклонено; но остались согласны в том, что нужно найти средство оградить народ от угнетения со стороны Законодательного корпуса. Мы рассмотрели этот вопрос в двух отношениях. Когда общественное тело угнетается Законодательным корпусом, единственное средство сопротивления — восстание; но организовать его было бы нелепо, ибо оно имеет разные характеры. У вас есть опыт; восстания прошлого года сильно отличались от последнего восстания. Первые были совершены силой; последнее началось петицией; видели, как народ покрыл крепом Декларацию прав, и наконец поднялся весь целиком. Итак, невозможно определить природу и характер восстаний; надлежит положиться на гений народа. Но есть другой случай — когда Законодательный корпус притеснял бы отдельных граждан; тогда эти граждане должны найти в народе средство сопротивления.

Глава, которую мы вам представляем, озаглавлена: „О цензуре народа над его депутатами и о его гарантии против угнетения со стороны Законодательного корпуса“. Мы предлагаем вам поручить той части народа, которая избрала депутата, судить о его поведении, и мы добавили, что депутат может быть переизбран лишь после того, как его поведение будет одобрено его доверителями. Этот способ мы почерпнули в самом принципе национального представительства. Действительно, ничто не соответствует ему более, чем судить депутатов тем же способом, каким они были избраны».

Перед этим превращением национального жюри Тюрио возобновил свои прежние возражения: «Вы решили, — сказал он, — что представитель принадлежит всей нации. Зачем же отдавать его под суд одной части народа? Об одних людях судит только общественное мнение. Если бы ваш проект был принят, вы увидели бы, как департаменты, сбитые с толку интриганами, осуждают добродетельных депутатов и оправдывают тех, кто их предал».

Лакруа добавил довод, почерпнутый из обстоятельств момента:

«Когда патриоты Конвента, — сказал он, — были угнетаемы тираническим большинством, если бы Марсель и Вандея судили своих депутатов, эти департаменты наверняка объявили бы, что разоблачённые вами заговорщики хорошо послужили отечеству, а другие, действительно желавшие блага народу, недостойны заседать в этом собрании».

Довод был неопровержим. Тщетно Раффрон и Дартигойт пытались защищать статьи, повторяя объяснения Эро-Сешеля; слово Лакруа попало в цель. Гора испугалась, как бы эта грозная цензура, придуманная сегодня против её врагов, не обратилась рано или поздно против её собственных приверженцев. Будучи искуснее Жиронды, она не совершила ошибки и не положила в арсенал законов обоюдоострое оружие, которым когда-нибудь могли бы воспользоваться против неё самой.

Что осталось в Конституции от всех этих проектов национального жюри, цензуры и гарантий? Ничего. Где была та преграда, которую Комитет общественного спасения дважды объявлял необходимой? Нигде. Как защиту свободы Шабо нашёл лишь гильотину, Эро-Сешель — лишь восстание: два одинаково отвратительных средства.

Что сказать о людях, которым нечего предложить народу, кроме такой панацеи? Они украшали себя званием законодателей, но на деле были лишь эмпириками, применявшими в большом масштабе знаменитую максиму всех себе подобных: Faciamus experientiam in anima vili.

VI

Проект Комитета общественного спасения содержал лишь одну статью о налогах; она была составлена так:

Никакой налог не устанавливается, не распределяется и не взимается, никакой расход не производится иначе как в силу предварительного акта Законодательного корпуса.

Левассёр прежде всего требует закрепления двух основных принципов:

что нельзя требовать никакого налога с того, кто имеет лишь самое необходимое;

что налог прогрессивен в зависимости от богатства.

Странное дело! Против предложения Левассёра выступил монтаньяр Фабр д'Эглантин; его своевременность отстаивал жирондист Дюко.

Инициатива этой идеи принадлежала Робеспьеру, который высказал её двумя месяцами ранее при обсуждении плана Кондорсе; но в его глазах она была лишь боевым оружием, и, как только его противники были побеждены, он поспешил от неё отказаться.

«Я на мгновение разделял, — сказал он, — заблуждение Дюко; кажется, я даже где-то его изложил письменно[13]; но я возвращаюсь к принципам. Меня просвещает здравый смысл народа, который чувствует, что предлагаемая ему милость — лишь оскорбление. В самом деле, если вы декретируете, особенно конституционно, что нищета освобождает от почётной обязанности участвовать в нуждах отечества, вы декретируете унижение самой чистой части нации; вы декретируете аристократию богатств, и вскоре вы увидите, как эти новые аристократы, господствуя в законодательных собраниях, с одиозным макиавеллизмом заключат, что те, кто не платит податей, не должны и пользоваться благодеяниями правительства. Установился бы класс пролетариев, класс илотов; равенство и свобода погибли бы навсегда. Не отнимайте у граждан того, что им всего нужнее, — удовлетворения принести Республике лепту вдовицы. Вместо того чтобы вписывать в конституцию одиозное различие, надлежит, напротив, закрепить в ней почётную обязанность каждого гражданина платить свои налоги.

Народно и справедливо то, что закреплено в Декларации прав: общество должно предоставлять необходимое всем своим членам, которые не могут добыть его своим трудом. Я требую, чтобы этот принцип был внесён в конституцию, чтобы бедняк, который должен обол для своего налога, получал его от отечества, дабы внести обратно в государственную казну».

Эро-Сешель, который, по странному толкованию своей роли докладчика, полагал свою славу в том, чтобы отрекаться от идей, которые ему поручено защищать, и присваивать те, что неожиданно приносили на трибуну корифеи демагогии, тотчас заявляет, что отказывается от статьи Комитета, и формулирует мысль Робеспьера в таких выражениях:

Ни один гражданин не освобождается от почётной обязанности участвовать в общественных расходах.

Эта редакция принимается. Робеспьер требует тогда, чтобы дополнение его мысли было внесено в Декларацию прав. По его настоянию и настоянию Кутона Конвент передаёт в свой Комитет рассмотрение этой оригинальной системы, в силу которой некоторые налогоплательщики, чтобы сохранить своё достоинство членов суверенного народа, получали из государственной казны тот обол, который должны были мгновение спустя внести обратно в эту же казну. Комитет, скажем прямо, не смог решиться войти в подобные тонкости и, проявив искусную медлительность, устроил так, что вопрос больше не поднимался[14].

Свобода культов стала предметом обсуждения, гораздо менее пространного, чем то, что состоялось двумя месяцами ранее[15]. Фонфред требовал, чтобы конституция гарантировала эту свободу прямо выраженным образом. Левассёр возражал. «Французский народ, — сказал он, — не признаёт иного культа, кроме культа свободы и равенства».

У Барера в тот день было доброе побуждение.

«Я не суеверен и не ханжа, — ответил он монтаньяру-хирургу, — но полагаю, что свободно отправлять свой культ входит в права человека».

Барер в поддержку своего мнения сослался на конституцию Соединённых Штатов. Затем слово взял Робеспьер; но он избежал оспаривать этот авторитет, который, разумеется, стоил любого другого. Подчиняясь тому подозрительному духу, который заставлял его повсюду видеть лишь заговоры и заговорщиков, он дал себе полную волю, заявив, что свобода культов годится лишь для того, чтобы маскировать губительные для свободы заговоры и благоприятствовать контрреволюционным сообществам; он заключил требованием мотивированного перехода к порядку дня на том основании, что принцип свободы мнений уже закреплён в Декларации прав.

Это значило ставить религиозные вопросы в один ряд с теми, что поднимают политика, администрация или финансы; это значило уравнивать божественное и человеческое; но Собрание, которому предстояло несколько времени спустя, по предложению того же Робеспьера, признать Верховное существо и бессмертие души, не останавливалось на подобных соображениях. Мотивированный переход к порядку дня был принят без прений.

VII

Лишь одна глава монтаньярского проекта удостоилась привилегии сколько-нибудь серьёзно занять внимание Собрания. Это была глава о гражданском правосудии и о юрисдикции, которую надлежало установить в этой области. Законодатели несколько раз возвращались к ней в относительно углублённом обсуждении.

По этому поводу произошла странная перемена ролей между двумя самыми знаменитыми деятелями Революции. Робеспьер защищал традиции прошлого; Камбасерес нападал на них. Робеспьер отстаивал сохранение института, действующего и поныне, — судей, выносящих решения по гражданским делам и в вопросах факта, и в вопросах права; Камбасерес предлагал заменить его жюри — радикальное новшество, которое он, правда, остерегся воспроизвести, когда при Консульстве ему было поручено руководить установлением нашего современного права: иные времена, иные вдохновения.

Камбасерес развивал идеи, высказанные Дюпором в 1790 году и Кондорсе в 1792-м. Он старался доказать, что благодаря уничтожению феодальных прав, отмене субституций, недавно принятой Собранием отмене права завещания по прямой линии гражданским судам останется разрешать лишь легко понятные, ещё легче улаживаемые вопросы факта, которые, следовательно, могут решаться присяжными.

Робеспьер признал всю важность спора, исход которого должен был, по его словам, оказать почти решающее влияние на судьбу конституции. Но он не верил, что во Франции ещё долго удастся настолько упростить гражданское законодательство, чтобы можно было практически прибегнуть к институту жюри в этой области. Друг Робеспьера Кутон заявил, что проект Камбасереса — лишь прекрасная мечта. Сам Марат осудил эту идею.

«Система арбитража, — сказал он, — превосходна; она связана с чистотой принципов, но годится лишь для простой нации, чьи нравы не страшатся развращения, продажности или интриг. У нас вы увидите, как в этом учреждении возродятся все злоупотребления, о которых вы скорбите, ибо арбитрами никогда не будут два крестьянина, а два образованных человека, которые, как их ни назовите, будут законниками. Нет ничего почтеннее честных судей. Если хотите их получить, карайте лихоимство и продажность; придайте суду большую гласность. Впрочем, суды нужны; нужны суды для торговли, с беспримерной быстротой; нужны суды для полиции, у которых глаза всегда открыты для злоумышленников».

На этот раз Марат говорил как здравомыслящий человек; но Собрание от этого ничего не выиграло, ибо другой монтаньяр взялся заменить друга народа в его привычной роли. Это был Герман, выступивший с фантастическим предложением создать, по его выражению, малый санкюлотский трибунал, где правосудие отправлялось бы бесплатно, то есть за счёт государства. Его доводы были удивительны: «Нужны, — говорил он, — суды, где господствует здравый смысл, как нужны и такие, где господствует знание; благодаря этому, — добавлял он, — машина пошла бы превосходно». Шабо и Барер не преминули воспользоваться прениями, чтобы вновь развернуть свои буколические теории. Шабо уверял, что нет и не может быть иного законодателя, кроме природы; Барер нарисовал пасторальную картину мира и согласия, которые обязательный арбитраж прольёт во все хижины, сделав каждого гражданина поочерёдно судьёй и подсудным и навсегда устранив свору судейских воронов.

Эта ораторская борьба завершилась заявлением Комитета общественного спасения, который объявил систему присяжных по гражданским делам неосуществимой и добился утверждения института судей, ежегодно избираемых народом с открытой подачей голосов. Благодаря такому способу назначения и такому способу сбора голосов демагоги, без сомнения, надеялись господствовать над новым судебным порядком. Не в этом ли, в самом деле, заключалась та тайная пружина, которая руководила в этом случае поведением Робеспьера, Кутона и Марата?

Другое важное положение монтаньярского проекта было составлено так:

Французский народ не заключает мира с врагом, занимающим его территорию.

«Такие статьи, — заметил Мерсье, остроумный автор „Картины Парижа“, — пишутся или стираются остриём меча. Неужели вы льстите себя надеждой всегда побеждать? Разве вы заключили договор с победой?»

«Нет, — воскликнул Базир, — мы заключили договор со смертью».

«То, что вам предлагают, — добавил Барер, — уже было декретировано в Лонгви и Вердене».

И статья была принята под восторженные рукоплескания Собрания.

Мерсье, к несчастью, был слишком прав; трижды менее чем за шестьдесят лет Франция могла вспомнить его пророческий крик недоверия. Трижды — в 1814, в 1815, в 1871 годах — цезаризм, порождённый у нас отвращением к демагогии, приводил чужеземца в самое сердце нашего отечества и стоил нам не только всех тех завоеваний, которые в час опьянения мы объявили неотъемлемыми частями нашей территории, но и двух провинций, которые двойное вековое владение и единодушное согласие населения, казалось, делали неотделимыми членами нашей страны.

Вопреки тому, что сделало Учредительное собрание, Конвент голосовал по Декларации прав уже после того, как принял весь конституционный акт. В торжественный момент, когда председатель окончательно поставил эту декларацию на голосование, вся правая нарочно воздержалась. Тотчас с Горы раздаются крики, требующие поимённого голосования.

«Весьма удивительно, — говорит Бийо-Варенн, — что члены национального Конвента отказываются голосовать за эту декларацию, которая должна утвердить во Франции свободу. Народ должен знать людей, которые желают его счастья, и тех, кто, кажется, уже протестует против шедевра человеколюбия».

«Декларация прав, — замечает Робеспьер, — чтобы быть принятой народом, нуждается лишь в принципах, которые в ней заключены, и в согласии почти всего национального Конвента. Я удивляюсь, что заметили, будто несколько граждан, заседающих вон там, — и презрительным жестом он указал на правую сторону, — остались неподвижны и не разделили нашего воодушевления. Этот приём нескольких лиц показался мне столь необычайным, что я не могу поверить, будто они исповедуют принципы, противоположные тем, что мы закрепляем; мне приятно убеждать себя, что если они не поднялись вместе с нами, то скорее потому, что они паралитики, нежели дурные граждане».

После этих слов, в которых Робеспьер выказал себя целиком, Собрание переходит к порядку дня и принимает Декларацию прав.

Все конституционные власти департамента Парижа, предупреждённые заранее, являются тогда к решётке, чтобы принести поздравления законодателям.

Дюфурни от имени департамента, Шометт от имени Коммуны, один из судей от имени судов поочерёдно поют дифирамбы в честь только что принятой конституции.

«Парижане, — восклицает Дюфурни, — поздравляют себя с тем, что первыми видят восход светила свободы, первыми возвещают его зарю, первыми, наконец, празднуют утро великого дня вечного братства всех людей. В сиянии этого светила померкнут пагубные отблески факелов раздора. Под клики целого свободного народа растерянные роялисты бросят оружие, и колоссальный змей раздавленного фанатизма испустит последнюю судорогу».

Шометт пользуется случаем, чтобы цветистыми словами напомнить о недавней победе Коммуны и нагло наступить на поверженного врага.

«Народ, — говорит он, — теперь ясно отличит тех из своих представителей, которые, верные самому священному из своих долгов, постоянно защищали его дело, от тех, кто, объявляя себя сегодня заговорщиками и изменниками, лишь сбрасывают маску, которая им больше не нужна... Они блуждают теперь по земле Республики, эти трусы или, вернее, изменники, покинувшие работу до конца дня и повсюду распространяющие, что вы несвободны... Вы несвободны! А между тем с тех пор, как эту клевету разносят, из ваших рук вышли лучшие законы, были приняты величайшие и мудрейшие меры для спасения народа, наконец, конституция, конституция завершена! Так ли работают рабы? Тщетно некоторые из тех, о ком мы здесь говорим, подобно ночным птицам, будут укрываться в готических башнях..., тщетно под покровом тьмы будут издавать зловещие крики..., солнце истины будет преследовать их своими мстящими лучами. Эти страшные для изменников слова: „конституция завершена“, будут греметь со всех сторон вокруг них. Вы будете отомщены».

Представитель судебных органов добавляет лишь одну метафору ко всем образам, нагромождённым в двух предыдущих речах; но эта метафора одна стоит целой поэмы: «Нашим единением, — говорит он, — мы образуем вокруг вас несокрушимую скалу. Куда бы по ней ни ударили, из этой скалы брызнет огонь патриотизма, который испепелит гадюк ярости и недоброжелательства»[16].

Затем слова по порядку ведения просит Бийо-Варенн: «Конвенту остаётся, — говорит он, — ознаменовать этот славный день народным и благодетельным декретом: отменой закона о военном положении. Этот закон может быть полезен лишь тиранам, и в день, когда вы провозглашаете народную конституцию, этот кровавый закон должен исчезнуть. Сделайте так, чтобы сегодня граждане в своём братском собрании могли сказать: поле федерации больше не будет обагрено кровью патриотов».

Живые рукоплескания встречают это предложение; они усиливаются, когда Конвент поднимается, чтобы его принять.

Один из членов парижской депутации, допущенный к решётке, просит представить петицию от имени секции Гравилье; но Робеспьер возражает; он хочет произнести последнее слово этого театрального заседания; он хочет завершить его одним из тех движений расчётливой чувствительности, в которых он непревзойдённый мастер. «Нужно, — говорит он, — чтобы умы граждан и умы Конвента остались сегодня устремлены на те трогательные и возвышенные мысли, что были представлены конституционными властями от имени граждан Парижа. Предадимся утешительному чувству, которое они внушают; предадимся завершению Конституции. Этот день — национальный праздник; пока народ клянётся во всеобщем братстве, будем здесь трудиться для его счастья». К несчастью для окончательного эффекта, докладчик не был готов к последнему торжественному чтению всего конституционного акта; после столь быстрого и, можно сказать, столь порывистого обсуждения статьи нуждались в согласовании. Эро-Сешель объявляет, что сможет прочитать Конституцию лишь завтра в час дня; но он одновременно добавляет: «Поскольку ничто не должно отсутствовать в этом счастливом дне, я требую закрыть заседание и смешаться с нашими братьями и друзьями». Это предложение встречается с восторгом, и, прежде чем разойтись, в честь народа устраивается последняя демонстрация. Депутации конституционных властей получают разрешение пройти перед Собранием. Муниципальные должностные лица всех коммун департамента устремляются в амфитеатр; граждане, разделённые на легионы и предшествуемые барабанами, проходят через зал под восторженные крики: «Да здравствует Республика! Да здравствует Гора! Да здравствует 31 мая!» Затем Конвент переносится на Марсово поле, чтобы присутствовать на приготовленном гражданском празднике.

На следующий день при открытии заседания Давид, великий устроитель всех церемоний такого рода, приходит отчитаться об официальной радости, проявленной народом и вооружённой силой, собравшимися на поле федерации. Вот несколько мест из речи, произнесённой по этому случаю будущим первым живописцем Его Величества императора и короля:

«Как передам я вам живые волнения этого великодушного народа, сжимавшего в благодарных объятиях добродетельных депутатов, которые безраздельно обрекли себя смерти, лишь бы не предать его интересов?

Я видел, как текли твои слёзы, великодушный народ, не скрывай их; они делают честь твоему мужеству. Ахилл тоже плакал, римляне плакали. Людоеды, с которыми тебя сравнивали, не плачут. Под единодушные крики „Да здравствует Республика!“ раздор на мгновение погасил свой факел; он обеими руками задушил змей, прятавшихся в его отвратительных волосах, чьё шипение могло бы его выдать; он бежал. Марсово поле было полно истинных республиканцев, матерей семейств, которые своим примером давали детям первые уроки добродетели. Трижды обошли они вокруг алтаря отечества, воспевая святые гимны свободе, трижды народ отвечал на эти звуки, столь дорогие его сердцу. Мэр города Парижа огласил декрет, отменявший гнусный закон о военном положении. На этот голос, дорогой республиканцам, народ, благословляя представителей, отвечал: „Да здравствует Конвент! Да здравствует свобода!“»[17]

Рассказу Давида рукоплещут. Эро-Сешель излагает изменения, которые Комитет общественного спасения внёс в свой труд ещё в последний час. Собрание после довольно короткого обсуждения отклоняет часть этих новых поправок; затем, торопясь покончить, голосует вставанием и сидением за Конституцию в целом.

24 июня в шесть часов вечера бывший комедиант Колло д'Эрбуа, занимавший тогда председательское кресло, провозгласил окончательное принятие этого шедевра, в котором условились видеть последнее слово современной философии, но который на деле был лишь тканью общих мест, смешанных с неосуществимыми мечтаниями. Известно, впрочем, что Конституция 1793 года никогда не применялась. Партийное орудие, произведение обстоятельств[18], она умерла, не успев родиться, и сам Конвент отступил перед мыслью привести в движение безжизненную машину, колесо без двигателя, которое, при всей своей демократичности, вело прямо к диктатуре[19]. Чему тут удивляться? Во все времена — ещё вчера мы имели тому доказательство — демагогия оказывалась бессильной облечь в стройную доктрину свои самые дорогие мнения, и, по признанию даже самых авторитетных писателей республиканской партии, творение 1793 года останется в истории лишь для того, чтобы свидетельствовать перед миром о кровавом безумии монтаньярской утопии [20].

Примечания:

[1] Книга XXXVII, «Жирондистская конституция».

[2] Мы уже сообщали, в томе VII, книга XXXIV, § III, состав первого Комитета общественного спасения; пять новых членов, добавленных в него для изготовления новой Конституции, были Эро-Сешель, Кутон, Сен-Жюст, Рамель и Матьё. Эро был личным другом Дантона; Сен-Жюст и Кутон — приверженцами Робеспьера; два других члена обладали довольно обширными познаниями: Рамель — в финансах, Матьё — в законодательстве.

[3] Доклад Эро-Сешеля приведён полностью в № 267 «Journal des Débats et Décrets»; он воспроизведён Бюше и Ру в их «Histoire parlementaire», том XXVIII, с. 177.

[4] «Moniteur» искажает его имя: называет его Домоном.

[5] Луи Блан, том IX, с. 16.

[6] Г-н Луи Блан, также приведя этот перечень, справедливо добавляет: «Право, предоставленное народу, будучи неосуществимым, было, очевидно, призрачным».

Histoire de la Révolution, том VIII, с. 18.

[7] «Moniteur» не называет имени депутата, поднявшего это важное обсуждение. Мы нашли его в «Journal des Débats et Décrets», № 272, с. 247.

[8] См. ст. 119 Конституции 1793 года.

[9] Писатели, которые до нас рассматривали Конституцию 1793 года, как нам кажется, недостаточно отметили эти черты сходства между организацией Комитета общественного спасения и той, которую тот же Комитет предлагал в своём плане для Исполнительного совета.