История террора 1792-1794 гг. Том восьмой

III

Кальвадос уже давно проявлял жирондистские настроения. За несколько дней до 31 мая Генеральный совет департамента в согласии с властями города и дистрикта постановил создать вооружённую силу для поддержания свободы прений в Собрании и охраны личной безопасности представителей. Девять комиссаров, избранных из Генерального совета, секций и народных обществ, отправились в Париж, чтобы уведомить Конвент об этом постановлении; но эта депутация попала в самую бурю, унёсшую Жиронду, и не была допущена к решётке Собрания. Когда переворот 2 июня совершился, делегаты Кальвадоса поняли, что в Париже им больше делать нечего и что им остаётся лишь отчитаться перед своими доверителями в том, что они видели и слышали. Возвращаясь в Кан, они останавливаются в Эврё, где застают собравшимися власти департамента Эр. Их рассказ о событиях, очевидцами которых они были, возбуждает единодушное негодование; тотчас Совет принимает постановление, призывающее к вооружённому содействию все остальные департаменты, чтобы освободить Париж от тирании узурпаторской партии, и определяющее собственный контингент Эра в четыре тысячи человек.

По возвращении своих комиссаров Кальвадос спешит последовать этому примеру. Административные органы всякого рода, соединившись с народными обществами, объявляют, что не признают более власти Конвента; они распоряжаются об аресте двух народных представителей, Ромма и Приёра (из Кот-д'Ор), находившихся тогда в миссии на побережье Ла-Манша, и назначают генерала Феликса Вимфена главнокомандующим вооружённой силой, которую надлежало двинуть на Париж[11].

В ответ на эти меры Конвент объявляет обвинёнными Вимфена, Бюзо и Барбару и предписывает военному министру принять меры, чтобы сила осталась на стороне закона[12].

Но мало было издать декрет; нужно было его исполнить. А военный министр уведомил Комитет общественного спасения, что в настоящий момент у него нет ни одной свободной части, которую можно было бы послать против нормандских повстанцев. Пришлось лавировать. Комитет собственной властью разрешает военному министру приостановить исполнение приказов Конвента[13]; но под сурдинку торопит набор батальонов, которые должны были выставить Париж и соседние департаменты.

Генеральный совет Коммуны, участвовавший в этой игре, согласует свой язык с языком Комитета. Согласно его постановлению от 1 июля, тысяча восемьсот человек, которых предстояло двинуть на Нормандию, были предназначены лишь для того, чтобы вернуть туда спокойствие и заставить уважать закон и конституционные власти; они должны были брататься с добрыми гражданами, сдерживать злонамеренных, охранять торговое сообщение и подвоз продовольствия. Несмотря на эти лживые заявления, народ Парижа не спешил откликаться на призыв Коммуны и Комитета[14]. 5 июля Реаль, заместитель Шометта, публично упрекал своих сограждан в равнодушии — столь медленно они трогались, когда разбойники, — так он называл нормандских повстанцев, — с оружием шли на Париж. Другой муниципальный чиновник пошёл дальше и потребовал, чтобы Генеральный совет, подавая пример, выступил с ружьём в руке, с ранцем за спиной и с шарфом на шее. Предложение было встречено рукоплесканиями, но не принято[15]. Наконец, сам Пашу должен был вмешаться и написать секциям одно за другим два письма, заклиная их без промедления исполнить реквизиции, обращённые к ним во имя общественного спасения[16].

IV

Между тем Комитет общественного спасения всё ещё готовил свой доклад о так называемом федералистском заговоре; он обязался сделать его в три дня, а потратил шесть недель. Доказать неопровержимым образом вину побеждённых взялся Сен-Жюст, самый непримиримый враг Жиронды. Двадцать раз переделанная и переработанная, его обвинительная речь была произнесена лишь в тот день, когда Комитет[17] счёл себя в силах действовать силой против мятежников Эра и Кальвадоса. Достоинства этого труда почти не выдают работы, которой он стоил; это бедная, бессвязная и декламационная амплификация; факты в ней не изложены даже с порядком и логикой; талант в ней отсутствует не менее, чем истина[18].

В сущности Сен-Жюст требовал от Конвента:

объявить изменниками отечества Бюзо, Барбару, Горса, Ланжюине, Салля, Луве, Бергоэна, Бирото, Петиона, виновных в том, что бегством уклонились от декрета о своём аресте и разжигали мятеж в департаментах Эр, Кальвадос и Рона-и-Луара;

объявить обвинёнными Жансонне, Гюаде, Верньо, Мольво и Гардьена, подозреваемых в соучастии в тех же заговорах;

вернуть в свою среду Бертрана и других депутатов, более обманутых, нежели виновных.

Собрание не осмелилось немедленно принять эти выводы. Оно голосует за напечатание доклада и откладывает его обсуждение на неопределённое время.

Заседание следующего дня, 9 июля, было отмечено происшествием, которое показывает, какое сопротивление тирания Горы после шести недель угнетения всё ещё встречала справа и какое мужество жирондисты, даже самые безвестные, умели при случае проявить, чтобы утверждать свои мнения и протестовать против проскрипции своих друзей.

Жан Бон Сент-Андре только что доложил о федералистском движении в Монпелье. В этом городе образовался Комитет общественного спасения, вступивший в сговор с мятежными властями Эра, Кальвадоса и Жиронды; его первым актом было предписать всем членам Конвента явиться под стражу в главные города своих департаментов для суда большим национальным жюри.

При чтении этого документа справа раздаются рукоплескания. Возмущённые монтаньяры тотчас покрывают эти дерзкие одобрения ропотом. Шабо бросается к трибуне и, указывая пальцем на скамьи, где сидят смелые одобрители: «Вот, — восклицает он, — заговорщики, продиктовавшие эти губительные для свободы меры. Конвент сурово покарает изменников, которые их приняли; но сможет ли он сделать это справедливо, если не начнёт с наказания тех, кто рукоплещет заговорам? С этих недостойных коллег и надлежит начать очищение... Я требую, чтобы гражданин, который только что рукоплескал и чьёго имени я, к своей чести, не знаю, был отправлен в аббатство».

Обвинённый член поднимается на трибуну; это Куэ, депутат от Вогезов. До этого дня он не брал слова в Собрании и был малоизвестен. «Всякий человек, — говорит он, — вправе выражать своё мнение словом или знаками одобрения или неодобрения. Как представитель народа, я более чем кто-либо вправе выражать своё с величайшей свободой. Итак, я заявляю: моё желание совпадает с тем, что выражено в только что прочитанном постановлении, и во имя народного суверенитета я нахожу справедливым, чтобы депутаты по возвращении в свои департаменты подлежали законному суду своих сограждан. Я превращаю в предложение требование жителей Монпелье и настойчиво, в прямой форме требую, чтобы Конвент принял моё предложение».

«Ложью, — отвечает Лакруа, — Куэ пытается оправдаться: он урезал контрреволюционное положение, которому рукоплескал; он не сказал, что это постановление исходит от Комитета, именующего себя комитетом общественного спасения, который в департаменте Эро притязает один издавать законы для всей Республики. Это постановление, будь оно даже само по себе хорошо, преступно, потому что люди, принявшие его, не имели права его принимать. Замечу, что, когда Комитет общественного спасения представлял проект конституции, действительно предлагалось оставить за первичными собраниями право судить своих депутатов после сессии; но это предложение, поддержанное правой стороной, было решительно оспорено левой, потому что первичные собрания, будучи лишь частью Суверена, не имеют права судить представителей всей нации. Пренебрежение декретом, которым вы отвергли это предложение, — лишнее преступление со стороны депутата, рукоплескавшего в тот момент, когда вам доносили о Комитете, составленном из контрреволюционеров, вроде тех, что сидят вон там, — оратор указывает на правую сторону, — которые притязают издавать законы от имени нескольких мятежников и не подчиняться законам, изданным от имени всего народа. Вы не должны проявлять слабость перед теми, кто объявляет себя их сообщниками. Я требую, чтобы, ради великого примера, член, который рукоплескал, был отправлен на три дня в аббатство и чтобы декрет был немедленно объявлен ему судебным приставом».

Это предложение принимается и минуту спустя объявляется Куэ. Тот хочет заметить, что декрет не мотивирован; его голос заглушается шумом. Он настаивает; левая требует, чтобы в случае отказа подчиниться он был объявлен обвинённым.

«Ещё раз, председатель, — говорит Куэ, — дайте мне слово!»

«Никаких слов! — ревёт Гора. — Исполнить декрет!»

«Это самая чудовищная тирания», — восклицает Гийомар.

Ропот встречает это мужественное восклицание. Во время этой сцены Куэ покинул своё место. Прежде чем выйти, он ещё пытается говорить, но новые вопли прерывают его. Наконец депутат Вогезов удаляется под топот трибун, гордых своей нетерпимостью и своей верховной властью[19].

V

Что же происходило тем временем с восстанием в Нормандии? Несмотря на усилия комиссаров, разосланных Эром и Кальвадосом в соседние департаменты, оно распространилось очень мало. Нижняя Сена и Орн не сделали никаких выступлений; власти Ла-Манша сначала, казалось, были расположены присоединиться к движению; но, поставленные перед необходимостью арестовать двух представителей, находившихся в миссии в Шербуре, — Приёра (из Марны) и Лекуэнтра (из Версаля), — они отступили перед этим дерзким шагом. Сам город Кан, где находилась главная квартира мятежников, не проявлял большого рвения; его контингент, пополненный новобранцами из Вира и Байё, не превышал шестисот человек. Эта вялость отчасти объяснялась более чем странным поведением естественных вождей восстания, то есть депутатов, укрывшихся в Кане.

В первые дни июня этих депутатов было девять; к концу месяца их насчитывалось семнадцать[20]. Власти Кальвадоса предоставили им широкое гостеприимство; они были размещены в бывшем здании интендантства и щедро содержались за счёт муниципалитета. Казалось бы, будучи зачинщиками движения, они должны были почитать за честь руководить им и расширять его, образовав нечто вроде Комитета общественного спасения. В то время как одни из них оставались бы в Кане, в самом центре действий, другие должны были бы взять на себя миссию объезжать окрестные департаменты, добиваясь от конституционных властей решительного присоединения, энергичного содействия, многочисленных наборов добровольцев. Вместо того чтобы таким образом разделить задачу, согласно требованиям положения, эти семнадцать депутатов не проявили никакой личной инициативы. Они словно нарочно оставались зрителями событий. Они воздерживались от деятельного и открытого вмешательства в движение, которому хотели, по их словам, оставить его чисто местный и народный характер. Они отрицали за собой право говорить от имени того национального представительства, из среды которого были насильственно вырваны; они не смели прибегнуть к гордой максиме, которую великий Корнель вкладывает в уста Сертория:

Рим уже не в Риме, он весь там, где я.

Одни сочиняли брошюры; другие — песни. Время от времени они присутствовали на совещаниях конституционных органов или ходили на заседания Народного общества, чтобы потягаться в красноречии с местными патриотами. На каждом шагу их останавливали вопросы компетенции и законности, неуместные сомнения. Барбару, ежедневно писавший оставшимся в Париже друзьям, убеждая их приехать к нему в Кан, сам же первый заявлял в своих письмах, что собрание всех опальных в одном городе никогда не станет собранием, полномочным издавать декреты и именоваться представительством Франции. «Мы не смогли бы, — писал он[21], — образовать власть, которая могла бы существовать лишь в том случае, если бы собралось большинство Конвента, но мы могли бы по крайней мере сообща выработать меры, способные спасти свободу, и придать мнению департаментов новый толчок, представив им большую массу опальных депутатов, преследуемых парижскими тиранами».

Представители, обосновавшиеся в Кане, поощрялись в своей необъяснимой неподвижности, надо сказать, Эгерией Жиронды, г-жой Ролан. Она первая посоветовала им замкнуться под предлогом бескорыстия в воздержании, которое должно было столь пагубно сказаться на делах партии. Из глубины тюрьмы она написала Бюзо письмо, в котором одновременно чувствуются и её глубокая нежность к избранному ею романическому герою, и её личное самоотречение, и её пылкий культ свободы[22]. Быть может, также боязнь подвергнуть опасности столь дорогую ей жизнь незаметно смягчила эту мужественную душу и продиктовала решения, которые во всякое другое время она отвергла бы. Как бы то ни было, Бюзо и его друзья лишь слишком послушно последовали советам г-жи Ролан. Когда федералисты Нормандии и Бретани двинулись на Париж, ни один депутат не встал в ряды добровольцев. Не мужества недоставало жирондистам; не один из них останется бесстрашным перед эшафотом; им недоставало той энергичной последовательности, которая принимает все последствия однажды принятого решения, которая доводит до конца однажды начатое предприятие.

Так прошло пять недель в приготовлениях и колебаниях. Повстанческие власти каждый день торопили Вимфена идти на Париж. Его маленькая армия состояла из трёх батальонов, отлично вооружённых и снаряжённых, выставленных департаментами Иль-и-Вилен, Финистер и Морбиан, из шестисот добровольцев Кальвадоса, равного числа добровольцев Эра и двух-трёхсот кавалеристов из формировавшихся в крае полков, согласившихся служить делу, принятому их генералом.

Вимфен наконец решается на наступательную демонстрацию; сам оставаясь в Кане, он отправляет вперёд с большей частью войск бывшего офицера, графа Жозефа де Пюизе, которого он заставил нормандские и бретонские власти утвердить своим заместителем. Пюизе доходит до Эврё; но там останавливается и настойчиво просит прислать ему подкрепления. К несчастью, легче было призвать ополчение, чем его получить. Вимфен назначает на понедельник 7 июля большой смотр национальной гвардии Кана. Когда войска собраны, генерал проходит перед строем и призывает добровольцев выйти из рядов. Выходят семнадцать человек. Власти пытаются восполнить путём реквизиций это невероятное равнодушие; эта крайняя мера даёт ещё лишь сто тридцать человек. Их немедленно направляют в Эврё. Присоединив их к себе, Пюизе выступает к Паси-сюр-Эр и Вернону.

Оставим его проходить этот короткий переход и посмотрим, каковы были тем временем приготовления Комитета общественного спасения. Они были едва ли более внушительны, чем у федералистов. Кое-как были организованы два парижских батальона и один батальон Сены-и-Уазы; к ним присоединили несколько линейных войск и сильный отряд жандармов. Главнокомандующим экспедиции был весьма безвестный генерал по имени Сефер[23]; вторым командующим — генерал-адъютант Брюн, большой друг Дантона и Камиля Демулена, которому ими было поручено наблюдать одновременно и за ходом операций, и за настроением армии.

Войска сопровождали четыре комиссара Коммуны; два народных представителя, Робер Ленде и Дюруа, облечённые неограниченными полномочиями[24], должны были принимать все меры, каких потребуют обстоятельства. Оба они были монтаньярами, но принадлежали к департаменту Эр, и рассчитывали столько же на их личное влияние для скорейшего умиротворения, сколько и на действие армии, предназначенной усмирить мятежников.

К 13 июля обе армии продвинулись на очень малое расстояние друг от друга. Парижане стояли в Верноне, нормандцы — в Паси-сюр-Эр. Эти два города, расположенные первый в долине Сены, второй в долине Эра, отстоят друг от друга примерно на три лье. На вершине разделяющего их плоскогорья простирается небольшая равнина, окаймлённая двумя лесами, посреди которой возвышается замок Брекур. Это и был важный стратегический пункт; но обе стороны не решались вступить в бой. Наконец, после нескольких передвижений и контрпередвижений и после переговоров, которые ни к чему не приводят, федералисты решаются занять замок Брекур, затем продвигаются до ворот Вернона, где встречают неприятельские аванпосты. Один из гражданских комиссаров, состоявших при жирондистской армии, посылается парламентёром; он поднимает шляпу в знак мира и показывает прокламацию, которую собирается огласить от имени восставших департаментов[25]. Их встречают мушкетным залпом, за которым следует пушечный залп. Картечь срезает ветви ряда яблонь, под которыми стоял биваком авангард нормандских добровольцев. Те готовятся отвечать; но в этот миг возницы федералистской артиллерии, люди, завербованные за деньги по кабакам Кана и Эврё, рубят постромки своих лошадей и разбегаются. Кавалерия пытается их остановить; но сама оказывается увлечённой. Остальной авангард, видя себя покинутым, обращается в бегство и рассеивается по полям. Армия отступает по той самой дороге, по которой шла утром. В этом общем смятении делается несколько пушечных выстрелов, чтобы прикрыть отступление; они вносят беспорядок в ряды парижан, которые и сами поворачивают назад; но те скоро успокаиваются, видя бегущих нормандцев[26]; их батальоны вновь строятся и располагаются лагерем на поле боя. На следующий день, найдя дорогу совершенно свободной, они трубят победу. Она и в самом деле была за ними, ибо их продвижению больше ничто не мешало. В тот же вечер они без единого выстрела вступают в Эврё, который Пюизе только что оставил, отступая к Кальвадосу.

VI

Известие о том, что пышно именовалось победой при Паси, было встречено Горой с восторгом. Та отпраздновала своё торжество целым рядом мер, в которых соединяются та властная потребность мести, что внушает самые нелепые репрессалии, и та буколическая чувствительность, которой напоказ, по примеру Ж.-Ж. Руссо, щеголяли корифеи демагогии. Один и тот же декрет постановил: 1) что дом Бюзо в Эврё будет срыт и на его месте будет воздвигнута колонна с надписью: «Здесь был приют злодея Бюзо, который, будучи представителем народа, злоумышлял о гибели Республики»; 2) что возвращение свободы в город Эврё будет отпраздновано бракосочетанием шести республиканских девушек с шестью республиканцами; что эти девушки будут выбраны собранием местных старцев и что они получат приданое за счёт национальной казны.

16 июля Робер Ленде и Дюруа с триумфом вступали в Эврё. Город был в оцепенении, многие жители бежали; говорили, что парижская армия потеряла тысячу восемьсот человек и идёт, жаждая мести. Представители успокаивают должностных лиц, вышедших им навстречу, и сообщают, что в рядах победителей не погиб ни один человек[27]. Затем они вывешивают постановление, приглашающее жителей собраться в тот же вечер в кафедральном соборе. Оба комиссара являются туда в восемь часов. Собрание было мрачно и встревожено. Робер Ленде поднимается на кафедру, упрекает своих земляков в преступном поведении, ответственность за которое он, впрочем, старается возложить на нескольких зачинщиков, и, долго продержав слушателей между страхом и надеждой, объявляет им, что город не лишится ни одного из учреждений, которыми пользовался до сего дня. Тотчас грудь расправляется, сердца раскрываются, раздаются рукоплескания, из всех глаз текут слёзы радости и умиления. Успокоенные насчёт своих материальных интересов, жители Эврё не заботятся об остальном: что им теперь до поражения, в котором они потеряли лишь честь и свободу[28]!

Парижская армия оставалась несколько дней в Эврё; продвигаться дальше не решались; ждали известий из Кальвадоса и приказов из Парижа[29]. Тем временем Вимфен поспешил из Кана в Лизьё. Чтобы снять с себя огромную ответственность, тяготевшую над ним, он созывает в главных зданиях этого города различные части своей маленькой армии и приглашает их обсудить меры, которые надлежит принять в сложившихся обстоятельствах.

Первым опрашивается батальон Морбиана; он прямо заявляет, что хочет разойтись по домам, предоставив каждому департаменту обороняться отдельно, как он сочтёт нужным. Батальоны Иль-и-Вилена и Финистера объявляют о тех же намерениях. После этого оставалось лишь очистить Лизьё: Вимфен и спешит это сделать. При этих известиях Центральный комитет сопротивления решает перенести свою деятельность в Ренн и предлагает федералистским батальонам возвратиться в свои департаменты.

Оставшиеся в одиночестве администраторы Кальвадоса поспешно изъявляют покорность. Торжественно освобождаются два представителя, арестованные с 10 июня, Ромм и Приёр (из Кот-д'Ор). Первичные собрания, созванные в большой спешке, с восторгом принимают Конституцию; все разоружаются, и вскоре не остаётся и следа мятежа. Что касается депутатов, поставленных вне закона и покинутых всеми, то они просят гостеприимства у батальона Финистера и покидают Кан в одолженной военной одежде, решившись проходить этапами длинное расстояние, отделяющее их от Кемпера, ибо только там они надеются найти убежище. Кервелеган, уехавший вперёд, поручился за своих друзей из Финистера.

Но дурные вести идут быстрее, чем войска на марше. Жирондистских депутатов опережает в Бретани известие о покорности Нормандии. По прибытии они не находят уже ни одного войскового отряда, чтобы их защитить, ни одного центра сопротивления, чтобы их принять, и вынуждены скрываться до тех пор, пока, неустанно преследуемые, они не возобновят свою тяжкую одиссею[30]. Эшафот или самоубийство ожидали большинство из них в конце пути.

Таков был конец нормандского восстания. Никогда более громкое взятие за оружие не оканчивалось более жалким образом; никогда паника авангарда не имела столь тяжёлых последствий. Разгром при Паси имел огромный отклик по всей Франции; он деморализовал партию Жиронды и одним ударом обеспечил торжество Горы.

В то время как восстание в Нормандии было так легко и быстро подавлено, восстание в Вандее оказывало Конвенту самое долгое и самое славное сопротивление. Перед этим контрастом историк обязан задаться вопросом, почему на западе крестьяне, вооружённые вилами и кольями, толпами бросаются в жерла пушек; почему на севере редкие добровольцы, с трудом набранные, разбегаются при первом артиллерийском залпе, просвистевшем над головой; почему одни в тех бесконечных битвах гигантов, о которых говорит Наполеон, заставляют отступать самые дисциплинированные войска и самых закалённых солдат; почему другие при первой же встрече отказываются продолжать борьбу, которая даже не была начата. Различие характеров, медлительность приготовлений, раздоры жирондистов, обвинения в федерализме, выдвинутые против них, поочерёдно приводились для объяснения неудачи нормандской армии. Всё это верно, но над всем этим господствует причина более общая и более высокая. Чтобы проникнуть в массы, нужны идеи великие и простые; благородные или порочные, они толкают к самоотвержению или к преступлению, но только они порождают движение и жизнь. Между тем распря между монтаньярами и жирондистами была в глазах большинства лишь борьбой личностей. Обе партии одинаково развёртывали знамя Республики и, казалось, расходились лишь во второстепенных деталях. Что было населению Нормандии до того, происходит ли эта Республика от Афин или от Спарты, принимает ли она как религиозный догмат скептицизм Вольтера или деизм Руссо? Совсем иными — гораздо более жгучими и глубокими — были вопросы, поднимавшие жителей Вандеи. Для них речь шла о том, будет ли упразднена религия их отцов, будет ли отнят у них почитаемый ими священник, будут ли церкви, воздвигнутые благочестием минувших веков, осквернены обрядами тех незваных пришельцев, которых ненавистный режим хотел им навязать.

Вера, передвигающая горы, воодушевление, рождающее героев, вооружали все руки и воспламеняли все сердца на берегах Севра и Луары. Была ли хоть искра этой веры, этого воодушевления в маленьком отряде, который с такими усилиями и столь малым успехом навербовали повстанческие власти Эра и Кальвадоса?

Примечания:

[1] «Магомет», действие II, сцена V.

[2] Том VI, книга XXX, § I.

[3] См. в «Histoire parlementaire» гг. Бюше и Ру, том XXVII, с. 414, сам текст этого постановления, насчитывающего не менее двадцати девяти статей.

[4] Они уезжают, загоняют насмерть одну из лучших артиллерийских лошадей и предоставляют Комитету общественного спасения заботу вести с ними ежедневную переписку. («Journal de Lyon», № от 4 июня 1793 г.)

[5] Том VI, книга XXX, § II.

[6] Демагоги не простили Ламурету того, что он столь блистательно высказался против них. После осады Лиона он был арестован, доставлен в Париж, предан Революционному трибуналу, осуждён и казнён. Он значится в общем списке гильотинированных под № 289 и под датой 22 нивоза II года (11 января 1794 г.).

В конце этого тома мы приводим допрос, которому Ламурет подвергся за несколько дней до явки в Революционный трибунал.