История террора 1792-1794 гг. Том восьмой

Луи Мортимера-Терно

История террора 1792-1794 гг. Том восьмой

ПРЕДИСЛОВИЕ

Предлагаемая вниманию читателя книга — восьмой, заключительный том капитального труда Луи Мортимера-Терно «История Террора 1792–1794», составленного по подлинным документам. Появление этого тома имеет свою, во многом драматическую историю, о которой необходимо сказать несколько слов, прежде чем читатель приступит к изучению самого текста.

Луи Мортимер-Терно принадлежал к тому поколению французских историков и политических деятелей XIX века, которое соединяло в себе два, казалось бы, трудно совместимых призвания: государственного человека и кабинетного учёного. Член Института, депутат, а впоследствии и министр, он значительную часть жизни посвятил изучению самого трагического периода Французской революции — эпохи Террора. Его труд, первые тома которого начали выходить в 1862 году, стал одним из самых значительных явлений во французской историографии революции. Мортимер-Терно поставил перед собой цель, которая по тем временам казалась почти дерзкой: доказать, что Террор не был лишь кратковременным взрывом народного гнева или неизбежной реакцией на внешнюю угрозу, а представлял собой продуманную и последовательно выстроенную систему государственного насилия, корни которой уходили в события, предшествовавшие падению монархии.

Когда в 1862 году вышел первый том его сочинения, сама постановка вопроса была воспринята как вызов. Господствовавшая тогда романтическая и либеральная историография, унаследовавшая традиции Минье, Тьера, Ламартина, а позднее Мишле, склонна была либо оправдывать Террор как «необходимую крайность», либо, напротив, изображать его как стихийное бедствие, в котором трудно выделить личную ответственность. Мортимер-Терно избрал иной путь. Он обратился к документам — протоколам Комитета общественного спасения и Комитета общей безопасности, переписке представителей в миссиях, полицейским донесениям, судебным делам Революционного трибунала, — и на их основании показал, каким образом насилие становилось инструментом повседневного управления, а террор — нормой политической жизни.

Метод Мортимера-Терно отличался строгостью и сдержанностью. Он не был ни моралистом-проповедником, ни романтическим обличителем. Его оружием были факты, извлечённые из архивов, тщательно проверенные и сопоставленные. Уже в первых томах, особенно в рассказе о сентябрьских убийствах 1792 года, ему удалось с такой убедительностью восстановить цепь событий и ответственность их организаторов, что дальнейшие споры о «стихийности» этих расправ сделались во многом беспредметными. Историк, по его собственному выражению, «схватил их ноги в крови и руку в мешке» — выражение жёсткое, но точно передающее существо его подхода: Террор был не хаосом, а системой, у которой были свои организаторы, свои исполнители и свои выгодоприобретатели.

Настоящий восьмой том охватывает период от государственного переворота 2 июня 1793 года, устранившего жирондистов из Конвента, до установления полностью функционировавшего революционного правительства, опиравшегося на реорганизованный Комитет общественного спасения, Комитет общей безопасности, Революционный трибунал и сеть революционных комитетов. Это время, когда Террор из политического средства превращается в государственную доктрину, когда «поставить террор в порядок дня» становится официальной формулой, произнесённой с трибуны Конвента, а закон о подозрительных — юридическим основанием для произвольных арестов десятков тысяч людей.

Структура тома отражает широту замысла автора. Он последовательно рассматривает судьбу Конвента после 2 июня, показывает двусмысленность положения победителей-монтаньяров, вынужденных считаться с требованиями Коммуны и уличных радикалов; анализирует монтаньярскую конституцию, которая была торжественно провозглашена, но так и не вступила в силу; прослеживает волну сопротивления в департаментах — от Нормандии до Марселя, Бордо, Лиона и Тулона; посвящает отдельные главы Шарлотте Корде и её посмертному культу, а также подавлению провинциальных восстаний. Большое место занимает анализ отношений Комитета общественного спасения с генералами — Кюстином, Бироном, Ушаром, Брюне, — чьи судьбы стали наглядной иллюстрацией того, как революционная власть уничтожала собственных военачальников. Завершается том исследованием организации самого Террора: революционной армии, закона о подозрительных, реорганизации Революционного трибунала и его превращения в орудие массовых осуждений.

Особую ценность тому придают обширные документальные приложения, составленные Мортимером-Терно на основании архивных разысканий. Они включают протоколы допросов, переписку генералов и представителей в миссиях, постановления комитетов, полицейские отчёты. Многие из этих документов были впервые введены в научный оборот именно автором. В настоящем издании приложения воспроизведены в полном виде, а таблицы и списки, затрудняющие восприятие в электронном формате, заменены подробными описаниями, сохраняющими всю фактическую информацию.

Следует сказать и о судьбе самого тома. Мортимер-Терно не успел его завершить. Восемь глав, из которых он должен был состоять, находились в разной степени готовности: первые четыре были практически закончены, тогда как остальные существовали лишь в виде черновиков и подготовительных материалов. Смерть историка, последовавшая во время работы, оставила книгу незавершённой. Издание осуществил его друг и литературный душеприказчик барон де Лейр, взявший на себя труд свести воедино готовые фрагменты и доработать недостающие разделы. В своём «Предуведомлении» де Лейр скромно замечает, что старался «верно исполнить роль наследника», однако для всякого внимательного читателя очевидно, сколь значительна была эта работа.

Есть и ещё одно обстоятельство, о котором нельзя умолчать в предисловии. Последние годы жизни Мортимера-Терно совпали с событиями, которые придали его историческим штудиям неожиданную современную остроту. В 1870–1871 годах, во время франко-прусской войны и Парижской коммуны, он, уже тяжело больной, не покинул Францию и с тревогой наблюдал, как вновь оживают знакомые ему по документам приёмы революционной демагогии. Став депутатом Национального собрания от департамента Арденны, он в 1871 году выступил с открытым разоблачением попыток правительства вступить в тайные переговоры с Коммуной. Его предостережения тогда сочли преувеличением, однако два года спустя факт переговоров был официально подтверждён теми самыми лицами, которые первоначально всё отрицали. Эта прозорливость Мортимера-Терно — прямое следствие его исторического метода: он слишком хорошо изучил логику революционного насилия и знал, чем заканчиваются сделки с теми, кто сделал террор своей профессией.

Для российского читателя настоящая книга представляет интерес не только как образец классической французской историографии XIX века, но и как материал для размышлений о судьбах революций вообще. Мортимер-Терно не был противником республики как таковой; напротив, он искренне верил в идеалы 1789 года. Тем беспощаднее его вывод о Терроре: революция, по его убеждению, пожирает не только своих врагов, но и собственных детей, а насилие, возведённое в принцип управления, рано или поздно оборачивается против тех, кто его установил. Эта мысль, подкреплённая сотнями документов, проходит через всю книгу и придаёт ей значение, далеко выходящее за рамки исторического повествования о событиях двухвековой давности.

Издатель надеется, что восьмой том «Истории Террора» будет встречен читателем с тем же интересом, с каким были приняты предыдущие, и что, несмотря на свою незавершённость, он достойно увенчает труд, которому Луи Мортимер-Терно посвятил жизнь.

ПРЕДУВЕДОМЛЕНИЕ.

Связав эксцессы 1793 года с беспорядками, предшествовавшими низвержению монархии, г-н Мортимер Терно открыл новый путь в исследованиях Французской революции. Когда в 1862 году появился первый том его труда, эта попытка казалась дерзкой, и мы до сих пор помним критические замечания, вызванные обобщающим характером заглавия, избранного автором. После представленных доказательств, особенно после рассказа о массовых убийствах, организованных в парижских тюрьмах 2 сентября 1792 года, сомневаться более не приходилось, и ответственность тех, кого добросовестный историк застал по щиколотку в крови и с рукой в мешке, оказалась окончательно закреплённой перед потомством. Когда пример был подан, другие писатели в свою очередь подхватили идею, составившую успех труда г-на Мортимера Терно, и обратились к провинции за подтверждением преступлений, совершённых в Париже. Успех был тем же, и справедливо будет признать заслугу за тем, чья инициатива сумела указать путь, которому следовало идти.

В то время как г-н Мортимер Терно столь полезным для страны образом использовал досуг, предоставленный ему политикой, готовилось иностранное вторжение. Он пожелал лично пострадать от него и, вместо того чтобы бежать, ожидал его твёрдо на своей земле в департаменте Эр и Луар, неподалёку от героического города Шатодён, посреди края, опустошённого немецкой оккупацией. Именно туда жители Арденн, которых он долго представлял, пришли за ним, чтобы отправить его в Национальное собрание, хотя он этого не желал и не предпринимал ни малейших шагов. Его силы, подточенные многолетней медленной болезнью, казалось, властно предписывали ему покой. Однако он согласился, справедливо полагая, что в столь серьёзных обстоятельствах никто не вправе отказать отечеству в своём содействии.

Когда г-н Мортимер Терно прибыл в Палату, трудности всякого рода требовали скорейшего разрешения. Никогда ещё более тяжкая ответственность не лежала на членах суверенного собрания. Нужно было одновременно заключить с иностранным государством обременительный мир, восстановить порядок внутри страны, воссоздать армию, перестроить финансы, примирить самые противоположные интересы. По всем этим вопросам г-н Мортимер Терно показал себя достойным своего парламентского прошлого; особенно великое мужество он проявил, открыто атаковав революционеров, которых его перо так часто разоблачало. Одной из самых серьёзных трудностей того времени было господство Коммуны в Париже. Вместо того чтобы сокрушить её силой, говорили о переговорах с ней, и само правительство, казалось, было готово способствовать тайным сделкам. С двойной компетенцией политика и историка г-н Мортимер Терно разгадал интригу и без колебаний разоблачил её. Порвав давние связи, он поднялся на трибуну[1], чтобы указать на опасность подобных компромиссов и добиться официального опровержения. Этого опровержения получить не удалось, и многие, как и при выходе первого тома «Истории Террора», кричали о преувеличении. Два года спустя разоблачённая сделка была формально признана тем самым лицом, которое первоначально её отрицало, и сегодня мы присутствуем при реабилитации учений и злодеяний, казалось бы, навсегда осуждённых.

Среди этих бурь г-н Мортимер Терно продолжал свои исторические труды; но силы его иссякали; он держался лишь невероятным напряжением воли, и смерть поразила его стоя, прежде чем был завершён том, который мы издаём из уважения к его памяти.

Был и другой мотив, побудивший нас к этой публикации.

Г-н Мортимер Терно хотел доказать, что Террор начался задолго до эпохи, обычно принимаемой за открытие революционной эры. Для этого доказательства потребовалось не менее семи томов, но оно было завершено, когда перо выпало из рук историка. Он и сам это чувствовал, и сколько раз я слышал от него, что дело, которому он посвятил жизнь, исполнено и что, продолжая его дальше, он рискует натолкнуться на факты слишком общеизвестные, чтобы привести к новым откровениям.

Скромность г-на Мортимера Терно, несомненно, обманывала его. Ничто из того, о чём он рассказывал, не было сокрыто, но очень немногие до него соглашались серьёзно обращаться к источникам, и из-за недостаточности изысканий подлинный характер важных событий ускользал от его предшественников. В этой неисчерпаемой сокровищнице Революции, к какой бы эпохе ни обратиться, ещё предстоит сделать немало открытий, и мы не сомневаемся, что с его исключительной проницательностью и настойчивостью историк Террора создал бы вторую часть, достойную первой.

В той точке, до которой г-н Мортимер Терно довёл свой труд, оставалось лишь сделать выводы из революционных актов, признаваемых таковыми всеми, и дать предчувствовать кровавые ужасы, которые должны были из них проистечь. Это мы и попытались сделать. Из восьми глав, содержащихся в издаваемом нами томе, первые четыре были оставлены г-ном Мортимером Терно в почти полностью завершённом состоянии. Читатель рассудит, верно ли мы исполнили роль наследника, приняв его преемство и обработав материалы, собранные для четырёх последних.

Барон де Лейр.

15 декабря 1880 года.

[1] Заседание 11 мая 1871 года.

КНИГА XLI. — КОНВЕНТ ПОСЛЕ 2 ИЮНЯ.

I. Затруднения монтаньяров на следующий день после их победы. — II. Письмо Верньо с обличением виновников государственного переворота. — III. Колебания Комитета общественного спасения перед требованиями Коммуны. — IV. Робеспьер и Дантон противятся роспуску наблюдательных комитетов и отправке заложников в департаменты, чьё представительство было урезано. — V. Анрио назначен командующим парижской национальной гвардией. — VI. Поступление первых протестов из департаментов. — VII. Вернье тщетно требует внесения доклада об обвинениях, выдвинутых против арестованных депутатов. — VIII. Голосование о благодарности Коммуне за её участие в событиях 31 мая, 1 и 2 июня.

I

Нельзя безнаказанно поднимать руку на национальный суверенитет, и после того как мы стали свидетелями демагогического государственного переворота 2 июня, нам предстоит тотчас же убедиться в его неизбежных и гибельных последствиях. По любопытному явлению, из которого все революции извлекли спасительный урок, первыми, кто сожалеет о насильственных действиях, оказываются именно те, кто в своём ослеплении их подготовил. Конвенту не суждено было избежать этого закона природы. Вскоре мы увидим, как даже в рядах Горы немало представителей сочтут слишком тяжким ярмо своих союзников из Коммуны, а сам Комитет общественного спасения, несмотря на свой внешний триумф, будет с каждым днём всё острее ощущать раны, нанесённые его самолюбию откровенно заявляемыми притязаниями диктаторов из ратуши. В то же время с рядов Равнины и из остатков правой на каждом заседании будут раздаваться мужественные голоса, протестующие против унижения этого несчастного Собрания — властелина Франции и раба в Париже. Особенно красноречивые протесты раздаются со стороны жирондистов, и среди тех, кого победители в первом опьянении триумфа на время оставили на свободе, Дюко, Фонфред, Кондорсе, Грегуар, Понтекулан выделяются благородной смелостью сопротивления, за которую троим первым суждено заплатить головой. Протесты бессильные, но история должна тщательно их сохранить, ибо это последние содрогания партии, которая умирает и, умирая, отказывается даровать своим противникам амнистию молчания.

3 июня зал заседаний, почти пустынный, являет мрачный вид мест, опустошённых бурей. Сквозь всеобщее оцепенение едва слышны ослабленные отголоски вчерашней драмы. Четверо опальных депутатов — Ланжюине, Верньо, Виже и Барбару — написали в Конвент с просьбой, чтобы Комитет общественного спасения незамедлительно подготовил свой доклад по обвинениям, выдвинутым против них. Письмо Ланжюине отражает то сочетание твёрдости и иронии, которое составляло основу характера неустрашимого бретонца: «Я буду бороться, — говорит он, — с мужеством невинности и добродетели против моих клеветников. Вы вчера уступили необходимости; я благодарю вас за то, что вашей уступчивостью вы, быть может, предотвратили ещё большие злодеяния». Письмо Верньо проникнуто гордым и печальным достоинством; он так объясняет своё вчерашнее отсутствие: «Я знал, что граждане с трибун овладели проходами Конвента и останавливали депутатов, чьи имена значились в проскрипционном списке, составленном Парижской коммуной. Готовый повиноваться закону, я не счёл нужным подвергать себя насилиям, которые закон осуждает. Сегодня ночью я узнал, что декрет подвергает меня домашнему аресту; я ему подчиняюсь».

После писем опальных следует письмо гонителя. По своему обыкновению, Марат притязает на монополию патриотизма и гражданских добродетелей; он упрекает Конвент в том, что в декрете от 2 июня тот пощадил лиц, обвинённых Коммуной; предоставив им славу самим просить о приостановлении своих полномочий и подать тем самым пример великодушной преданности общественному благу, их, по его словам, сделали интересными в глазах нации, — честь, которая должна быть сохранена за теми непорочными людьми, что без остатка посвятили себя защите свободы, чьи сердца всегда горели священной любовью к отечеству... «Быть может, мне, вечному мученику свободы, мне, слишком давно терзаемому клеветой, позволительно ревновать к этим почестям. Поэтому я отверг проект декрета вашего Комитета; я потребовал ареста лиц, обвинённых конституционными властями Парижа, и предложил свою собственную приостановку полномочий на определённый срок. Стремясь поскорее открыть глаза нации, введённой в заблуждение на мой счёт столькими наёмными пасквилянтами, не желая более, чтобы на меня смотрели как на яблоко раздора, и готовый пожертвовать всем ради возвращения мира, я отказываюсь от исполнения моих депутатских обязанностей вплоть до суда над обвинёнными представителями».

Это заявление вызывает громкие возгласы приверженцев Друга народа:

«Долг Марата — быть на своём посту, — восклицает Тюрио.

— Ни один депутат, — добавляет Шарлье, — не может приостановить свои полномочия, ибо никто не вправе идти на сделку со своим долгом... Предложение Марата доказывает, что он вовсе не был главарём разбойничьей шайки, но что существовала другая, поистине губительная для свободы шайка, с которой мы тщетно боролись восемь месяцев и которую народ наконец задушил.

— Да, — подхватывает Шаль, — Марата изображали как чудовище, которым хотели напугать департаменты; его рисовали им как человека крови и грабежа, чтобы отвратить их от города, принявшего его принципы. Департаменты разуверятся, когда увидят, что он сам слагает с себя полномочия, дабы не внушать им более опасений».

Робеспьер, которого раздражают эти почести, расточаемые Другу народа, хочет прервать обсуждение и требует предварительного вопроса; он обосновывает это так: «Слишком долго мы занимаемся отдельными лицами; пора наконец говорить о делах. Представители французской нации должны исполнять свой долг или подать в отставку... Случай приостановки полномочий законом не предусмотрен»[1].

Конвент не принимает предложения Робеспьера; он переходит просто-напросто к порядку дня, что оставляет Марату свободу сохранить или взять назад своё великодушное предложение.

Затем вводят депутацию Центрального революционного комитета. Оратор выражается так:

«Законодатели, опыт только что показал вам поистине возвышенным образом, что рано или поздно справедливость берёт своё. Поразительная революция, совершившаяся на ваших глазах, — великий урок для тех, кто пойдёт после вас по поприщу законодательства. Вы видели, как народ Парижа поднялся весь целиком, весь целиком воспротивился угнетению и потребовал у вас справедливости к тем, чьё присутствие вредило вашим трудам и кому он справедливо приписывает все бедствия Республики.

Трижды оскорблённый, поруганный народ брался за оружие. Он дал нескольким своим согражданам право воспользоваться его властью. Они сделали это, чтобы избавить его от предателей, которые его разделяли. Набат звонил, пушки тревоги гремели — не для того, чтобы возвестить пролитие крови, но чтобы возвестить опасности, угрожающие свободе, и смертельные удары, которые ей наносили. Народу, чтобы победить, достаточно было лишь показаться. Призрак раздора, ещё вчера вызванный от одного конца Франции до другого, вынужден отступить. Цепь братства свяжет Париж с департаментами, и ничто более не сможет помешать законодателям завершить труд республиканской конституции».

Депутации оказывают почести заседания, и она проходит через зал под рукоплескания трибун.

Монтаньяры, отныне уверенные в своём торжестве, хотят упрочить его, захватив все позиции; уже на этом первом заседании они добиваются решения о том, что все комитеты Конвента, кроме Комитета общественного спасения, будут немедленно обновлены и пополнены.

II

В последующие дни в Собрании ещё раздаются отдельные протесты в пользу опальных; но они разбиваются о равнодушие центра и ропот левой. 4 июня читают протокол заседания от 2-го. Грегуар требует, чтобы в нём были засвидетельствованы оскорбления и насилия, совершённые над Конвентом: «Этим церковникам лишь бы повсюду разжечь огонь!» — восклицает Тюрио. Дюран-Майан, составитель протокола, робко замечает, что его отчёт представляет совокупность фактов так, чтобы ясно показать, в каких условиях Собрание принимало решения.

«Всем известно, — грубо отвечает Бурдон (из Уазы), — что Конвент был вынужден спасать Республику; всем известно, что он избавился от кучи интриганов, которые хотели его погубить».

Собрание, послушное внушениям этих двух демагогов и спешащее покончить раз и навсегда с жалобами и взаимными упрёками, постановляет, что всякая петиция, всякий адрес, относящийся к событиям 2 июня, будет отсылаться без оглашения в Комитет общественного спасения.

На следующий день Фонфред, которого великодушие Марата соблаговолило пощадить и который продолжал заседать на опустевших скамьях правой, требует исполнения декрета, обязывающего Комитет общественного спасения в трёхдневный срок представить доклад об арестованных представителях. «Уже четвёртый день, — говорит он, — а доклада нет. Это ещё не всё. Документы, о которых у решётки Конвента объявили Люилье и Ассенфрац, не переданы Коммуной. Между тем терять время нельзя: если арест муниципальных должностных лиц вызвал в Париже нечто вроде восстания, разве не следует опасаться, что арест народных представителей вызовет настоящее восстание во всей Республике? Подумайте: здесь был бы законен закон талиона; если вооружённые люди пришли истребовать декрет об аресте, то разве другие, также вооружённые граждане, пользуясь тем же правом, не могут прийти требовать немедленной отмены этого декрета?»

Левая возмущается этими словами. «Вот доказательство, — говорит Шабо, — что существует заговор с целью разжечь гражданскую войну из ненависти к тем, кого называют возмутителями с Горы; но раз мы достигли мира простой мерой ареста, мы докажем нашим врагам, что не хотим их голов».

«Так потребуйте же её», — отвечает Фонфред. «Я настаиваю на докладе Комитета общественного спасения, ибо я не признаю здесь Конвента, пока члены, насильно вырванные из среды этого собрания, в него не вернутся».

Неизбежный переход к порядку дня кладёт конец этому энергичному протесту.

6-го обсуждение возобновляется по поводу второго письма Верньо. Гора прерывает его чтение, ссылаясь на декрет от 4-го, отсылающий в Комитет общественного спасения все документы, касающиеся задержанных депутатов. «Но такого декрета не существует! — восклицает Дульсе. — Принятый декрет касается только петиций. Комитет общественного спасения оказался в затруднении; он обратился в Коммуну, чтобы получить вещественные доказательства. Эти документы не были предоставлены. Поэтому я требую, чтобы письмо Верньо было прочитано полностью и чтобы Комитет общественного спасения был обязан завтра к полудню представить доклад — и об обвинённых, и об обвинителях».

Тюрио, по своему обыкновению становясь негласным защитником Коммуны, отвечает Дульсе: «Торопить доклад — значит желать спасти виновных, ибо единственной его основой являются как раз те документы, которые Комитет ещё не смог раздобыть. Он всё ещё ждёт бумаг Комиссии двенадцати, не говоря о других документах, которые не успел рассмотреть. Вот, например, только что перехвачено письмо, отправленное из Марселя Барбару, в котором раскрываются ужаснейшие замыслы. В этом городе действует кровавый трибунал, который произвольно бросает в тюрьмы друзей Революции, который не судит, а убивает патриотов. События в Лионе носят тот же характер, что и в Марселе. Поэтому я требую положиться на мудрость Комитета общественного спасения. Ему нужно дать время собрать всю губительную для свободы переписку обвинённых представителей с их департаментами. К тому же, если бы вы каждый день читали с этой трибуны письма тридцати двух задержанных депутатов, вы потеряли бы все свои заседания, а они, после того как семь месяцев развлекали вас спорами и декламациями, стали бы вновь осаждать вас непрестанными жалобами, отвлекая от трудов».