История террора 1792-1794 гг. Том восьмой

Чтобы наши читатели могли сами судить о справедливости наших утверждений, приведём положения Конституции 1793 года в редакции Комитета:

Ст. 62. Существует Исполнительный совет из двадцати четырёх членов.

Ст. 63. Избирательное собрание каждого департамента назначает одного кандидата. Законодательный корпус выбирает членов Совета из общего списка.

Ст. 64. Он обновляется наполовину при каждой легислатуре в последние месяцы сессии.

Ст. 65. Совет ведает руководством и надзором за общим управлением. Он может действовать лишь во исполнение законов и декретов Законодательного корпуса.

Ст. 66. Он назначает вне своей среды главных агентов общего управления Республики.

Ст. 68. Эти агенты не образуют Совета; они разделены, не имеют между собой непосредственных сношений; они не осуществляют никакой личной власти.

Ст. 74. Члены Совета в случае лихоимства обвиняются Законодательным корпусом.

Ст. 75. Исполнительный совет пребывает при Законодательном корпусе. Он имеет доступ и отдельное место в месте его заседаний.

Ст. 76. Он выслушивается всякий раз, когда должен дать отчёт.

Ст. 77. Законодательный корпус призывает его в свою среду целиком или частично, когда сочтёт это уместным.

[10] См. Ж.-Ж. Руссо, «Общественный договор», книга II, гл. XI.

[11] Это последнее положение было дословным воспроизведением статьи 8, раздела III, главы I, отделения V Конституции 1791 года.

[12] Раффрон дю Труйе родился в 1709 году. Следовательно, ему было 83 года, когда он был избран в национальный Конвент. Он пережил революционную бурю.

[13] Это мнение он публично высказывал 21 апреля у якобинцев и 24-го в Конвенте. См. том VII, книга XXXVII, «Речь Робеспьера от 24 апреля 1793 года».

[14] Одно достойное внимания обстоятельство, как нам кажется, ускользнуло от историков, занимавшихся до нас Конституцией 1793 года и прениями, которые она вызвала. А именно: по вопросу о том, должен ли неимущий быть освобождён от всякого налога, Конвент формально опроверг сам себя менее чем за неделю. В самом деле, 9 июня, накануне того дня, когда Эро-Сешель читал свой доклад, вопрос уже был поставлен и решён утвердительно, как это засвидетельствовано в протоколе заседания. Вот как он гласит:

«Один из членов предлагает, после весьма интересного доклада, декретировать в принципе, что всякий человек, не имеющий никакой собственности, не платит никакого налога за пользование своими правами.

Другой член предлагает, чтобы это предложение было не только декретировано, но и внесено как неизменный принцип в Конституцию.

Вследствие чего было постановлено, что безусловно необходимое для пропитания граждан освобождается от всякого налога.

Передано в Комитет общественного спасения для включения статьи в Конституцию, а также в Комитет финансов».

Комитет совершенно не принял во внимание этой передачи, а Собрание, со своей стороны, по-видимому, совершенно утратило о ней память, поскольку 17 июня проголосовало в диаметрально противоположном смысле. Впрочем, оно лишь подражало в этом самому Робеспьеру.

[15] См. том VII, книга XXXVII, «Обсуждение свободы культов».

[16] Так называемые народные изъявления прибавили в последующие дни к официальным речам свою долю революционного цинизма. Наугад возьмём две речи, произнесённые у решётки Собрания при голосовании Конституции: одну — от имени детской депутации мальчуганом лет десяти, другую — цветочницами рынка.

«Председатель,

во имя Республики я подношу тебе эти цветы;

дитя этой единой и неделимой Республики, я клянусь защищать её и сокрушить тех, кто осмелился бы её возмутить; у меня есть на это мужество, и от неё я жду силы».

Национальному Конвенту.

«Граждане законодатели,

гражданки-цветочницы разных секций Парижа, республиканки, чьи супруги или дети проливают в эту минуту свою кровь за защиту отечества, являются в вашу среду, чтобы поздравить вас со счастливыми трудами.

Наши руки, привыкшие плести цветы для украшения прелестей гражданок, украшающих ваши общества, никогда не свивали венков для деспотов и тиранов; но с чувством самой живой любви они сорвали с дуба его листву, чтобы принести вам гражданские венки как залог нашей радости.

Эту дань, которую мы вам приносим, граждане, мы расточаем не без разбора, ибо нас не видят бегающими к людям, вознесённым на должности, чтобы навязывать им букеты, подносимые скорее корыстью, нежели братством и доверием. Нет, спокойные на своих местах, мы бдительно занимаемся честной торговлей и возвратимся, полные удовлетворения, к своим обязанностям матерей и супруг».

[17] Чтобы дополнить рассказ об этом празднике, приведём выдержки из полицейского донесения, направленного министру внутренних дел 24 июня. Этот конфиденциальный документ составляет довольно странный контраст с официальным отчётом Давида.

«Толпа была невелика. Народ больше не устремляется смотреть праздники; всё было спокойно и безмолвно.

Генерал-адъютант и его три адъютанта составляли голову шествия; затем следовал пикет конной жандармерии, затем пешие жандармы, затем женщины, затем канониры и другие добровольцы, затем снова женщины, затем снова канониры.

Я в жизни не видел ничего более унылого; все, бедные и богатые, казались пресыщенными. Я не слышал ни единого крика „Да здравствует нация!“, „Да здравствует Республика!“ Народ смотрел на шествие примерно так, как некогда смотрел на похоронную процессию».

[18] Луи Блан, т. IX, с. 20 и 22.

[19] Мишле, «Histoire de la Révolution», т. VI, с. 155 и 157.

[20] Г-н Марк-Дюфресс, «Du droit de paix et de guerre», с. 105.

КНИГА XLIII. — СОПРОТИВЛЕНИЕ ДЕПАРТАМЕНТОВ.

I. Местное восстание против якобинской тирании предшествует в Лионе присоединению к общему движению сопротивления. — II. Живость протестов Марселя и Бордо: медлительность их приготовлений. — III. Конвент, со своей стороны, тянет время с восстанием в Кальвадосе. — IV. Представитель Кубе заключён в аббатство за то, что одобрил федералистский адрес. — V. Взаимное бегство республиканских и департаментских сил под Паси. — VI. Конец нормандского восстания и причины его неудачи.

I

Конституция была утверждена почти единогласным голосованием первичных собраний. Не то чтобы требовалась большая проницательность, чтобы заметить заключавшиеся в ней во множестве противоречия и несообразности; но повсюду на это закрывали глаза, потому что прежде всего хотели покончить с этим делом. Надеялись, что, как только Конституция будет принята, Конвент разойдётся сам собой и страна будет призвана решить между партиями, которые её разделяли; льстили себя надеждой, что одно лишь появление нового собрания рассеет ненависть, оттеснит смутьянов, смирит Парижскую коммуну и приведёт за собой эпоху успокоения и примирения. Это — род иллюзии, которой Франция подвержена. Но демагоги вовсе не желали отрекаться от власти; они были полны решимости идти прямо на своих противников и душить их без пощады и без передышки. Их девизом были слова, которые Вольтер вкладывает в уста Магомета:

Меч и Коран в моих кровавых руках

Заставят умолкнуть остальное человечество[1].

В течение всего июня Гора действует осмотрительно. Она занимается исключительно изготовлением Конституции и сбором войск. Пока она не готова, она отвечает на протесты департаментских властей лишь декретами или ограничивается тем, что тайно рассылает эмиссаров с мирными речами. Она не действует, она угрожает. В начале июля её тактика меняется: она отдаёт своим комиссарам и генералам приказ силой подавить то сопротивление, которого не удалось разложить хитростью.

Мы не станем составлять по департаментам и городам утомительный перечень всех выступлений, вспыхнувших одновременно на западе и юге Франции при известии о государственном перевороте 2 июня. Несмотря на энергию протестов первого часа, эти попытки почти нигде не дали серьёзных результатов. За жалобами и сожалениями в большинстве местностей быстро последовало молчаливое согласие с волей Горы, и жирондистские администраторы мало-помалу слагали с себя должности, ища в уединении убежища от мщения противников. Это малодушие не должно было их спасти. Несколько месяцев спустя, когда господство демагогии окончательно утвердилось, их выслеживали в их укрытиях. Многие были брошены в тюрьмы и преданы либо парижскому Революционному трибуналу, либо одной из тех кровавых сессий, что открывались в провинции по образцу столицы; почти все поплатились головой за поползновения к сопротивлению, которые та же забота о собственной безопасности помешала им довести до конца. Они гибли медленно, поодиночке, без блеска для славы своего имени и без пользы для интересов своей партии.

Посреди всеобщего упадка четыре города заслуживают особого упоминания за энергию своей позиции, и мы должны вкратце рассказать о событиях, ареной которых были Лион, Марсель, Бордо и Кан вплоть до 15 июля 1793 года.

Чтобы хорошо понять историю лионского восстания, необходимо вернуться несколько назад. Мы оставили второй город Франции в руках демагогической партии[2], более или менее тайно покровительствуемой тремя комиссарами Конвента — Ровером, Базиром и Лежандром. Им вскоре наследовали четыре других представителя, одушевлённых тем же духом; то были Дюбуа-Крансе, Готье, Ниош и Альбитт. Официально они были направлены к Альпийской армии; но их власть фактически распространялась на все департаменты, входившие в круг снабжения этой армии. Они прибыли в Лион 12 мая и созвали на следующий день в ратушу все административные органы. Протокол этого собрания удостоверяет, что лионские якобинцы явились туда в большом числе и без всякого мандата заседали вперемешку с конституционными властями департамента, дистрикта и коммуны.

Это собрание постановило:

что в Лионе будет набрана революционная армия в шесть тысяч четыреста человек, разделённая на восемь батальонов, из которых два первых будут направлены в Вандею, а шесть остальных останутся на службе города;

что расходы этой армии будут покрыты принудительным займом в шесть миллионов, взимаемым с капиталистов, собственников и негоциантов посредством принудительных ордеров с роковым сроком в двадцать четыре часа;

что будет учреждён Комитет общественного спасения для наблюдения за формированием армии, сбором и употреблением займа.

Кроме того, было решено:

что народное общество, иначе говоря — клуб якобинцев, в награду за важные услуги, оказанные и ежедневно оказываемые им делу свободы, получит новое помещение — церковь миссионеров, — ремонт которой будет отнесён на счёт департамента;

что распространение умеренных листков, в особенности газет Горса и Бриссо, будет запрещено;

что изъятые номера будут немедленно сожжены;

что, наконец, Конвент будет умолять не откладывать далее учреждения в Лионе Революционного трибунала.

Четыре народных представителя своей подписью одобрили эту хартию лионской демагогии[3].

По поводу этого постановления Шалье и его друзья составили формулу новой присяги, которую должны были приносить все граждане, допущенные в ряды революционной армии. Этот документ даёт меру гарантий, которые представляла её организация. Он гласит:

«Клянусь защищать свободу, равенство, единство и неделимость Республики, безопасность лиц и собственности; но также истребить всех тиранов мира и их приспешников, обозначаемых именем аристократов, фельянов, умеренных, эгоистов, скупщиков, ростовщиков, спекулянтов, и всех бесполезных граждан священнической касты, непримиримого врага свободы и покровителя деспотизма и тирании».

С таким оружием торжество Горы казалось обеспеченным, и четыре комиссара Конвента вместе удаляются из Лиона[4]. Тотчас после их отъезда якобинцы принимаются за дело. Комитет, именуемый комитетом общественного спасения, назначенный и руководимый ими, был облечён чрезмерной властью определять посредством прямой реквизиции граждан, призываемых в новую вооружённую силу. Он позаботился поместить в два первых батальона, предназначенных для Вандеи, всех молодых людей, подозреваемых в умеренности; напротив, в батальоны, которым надлежало нести полицейскую службу в городе, он собрал всех истинных санкюлотов, то есть всех людей без роду и племени и без средств к существованию. Равным образом при взимании принудительного займа он применял самые притеснительные меры и не отступал ни перед какими вымогательствами.

Эти факты были доведены до трибуны Конвента Шассе, который в депутации Роны-и-Луары был вождём умеренной партии. Результатом этого доноса стал декрет от 15 мая, объявлявший недействительным всякое учреждение революционного трибунала в Лионе и разрешавший каждому гражданину при необходимости противопоставить силе силу.

Это решение нисколько не убавило дерзости якобинцев, но вернуло некоторую энергию угнетённым. Большинство секций исповедовало идеи порядка и законности. Доказательством тому стало избрание Жилибера в то время, когда он содержался в тюрьме Шалье и его друзьями[5]. Чтобы воздвигнуть плотину против поднимающегося потока демагогии, секции объявляют себя постоянно действующими и устраивают свой центр в Арсенале. Со своей стороны муниципалитет окружает себя стражей в ратуше.

Столкновение было неизбежно; 29 мая сигнал к нему подал возврат двух комиссаров Конвента. Чтобы достойно отпраздновать прибытие представителей Готье и Ниоша, муниципалитет распорядился об аресте председателя и секретаря двух секций и предписал всем им немедленно разойтись. Собрание секций отвечает на это постановление декларацией о том, что Генеральный совет Коммуны утратил общественное доверие.

При этом известии национальная гвардия, в значительной части державшая сторону секций, собирается вокруг Арсенала; напротив, артиллерийские роты, преданные муниципалитету, располагаются биваком со своими орудиями на площади Терро, готовые защищать ратушу от секционеров. Пока обе стороны наблюдают друг за другом, взвод национальных гвардейцев, направлявшийся к Арсеналу, встречают на пути ружейными выстрелами из ратуши. Секции кричат о западне и отдают приказ атаковать площадь Терро с трёх разных сторон. Из этих трёх колонн две отброшены со значительными потерями; но третья под командой отделочника тканей по имени Мадинье, только что импровизированно назначенного главнокомандующим, несмотря на очень сильный огонь, проникает до середины площади, захватывает муниципальные пушки, поворачивает их против ратуши и посылает два картечных залпа в её фасад. Большего и не требовалось, чтобы принудить Коммуну и её приверженцев к сдаче. Вступать в переговоры от их имени берётся представитель Готье. Его спешат отвести в Арсенал, куда его коллега Ниош уже прибыл раньше. Оба отрекаются от подписи, поставленной ими под пресловутым постановлением от 14 мая; оба соглашаются на отстранение Генерального совета Коммуны и признают власть секций.

На следующий день на рассвете Мадинье вступает во владение ратушей, покинутой ночью её защитниками. Первым делом он приказывает арестовать мэра Бертрана и его друга Шалье. Затем победители образуют временный муниципалитет под председательством прежнего мэра Жилибера, и в Конвент отправляются чрезвычайные депутаты с требованием: 1) подтвердить постановления, принятые Генеральным советом департамента в согласии с секциями; 2) отозвать двух народных представителей, которые в столкновении выказали возмутительную пристрастность в пользу демагогов и несут ответственность за пролитую кровь.

Одновременно во всех церквах Лиона совершаются торжественные службы в честь граждан, павших за защиту порядка и свободы. На одной из них конституционный епископ Ламурет произносит в кафедральном соборе Сен-Жан надгробное слово жертвам[6].

Тем временем в Лион приходит известие о событиях 2 июня. Легко понять его действие. Недавно установленные власти объявляют, что не признают более выражением национальной воли собрание, искалеченное проскрипцией тридцати двух его членов. Робер Ленде, посланный в Лион Комитетом общественного спасения, чтобы уничтожить в зародыше эти поползновения к сопротивлению, получает отказ от победителей 29 мая. Вернувшись в Париж, он довольствуется тем, что добивается от Конвента декрета, отдающего под защиту закона и конституционных властей граждан, арестованных в Лионе во время последних беспорядков.

К несчастью, страсти с обеих сторон были разнузданы. Новые местные власти уже не могли остановить ход реакции, и она должна была быть тем более жестокой, что только что пришлось три месяца терпеть грубое угнетение. К тому же роялизм старался протолкнуться под плащом Жиронды. Удивляться этому не приходится. Сопротивление призывает к коалиции, и перед лицом крайностей Горы кто мог бы поставить жирондистам в вину, что они приняли поддержку роялистов, чтобы лучше бороться с демагогией?

Член прежнего муниципалитета, Сотемюш, стал первой жертвой тех слепых яростей, которые в наших гражданских смутах поочерёдно пятнали торжество всех партий. Арестованный 29 мая, он только что был освобождён под поручительство, как его узнали в одном кафе и на него набросились секционеры. Спасаясь от них, он, уже раненный, бросается в Рону; враги добивают его камнями. Это происходило 27 июня. Никакого преследования против виновников этого убийства возбуждено не было. Несколько дней спустя департаментское собрание учредилось под именем Народной республиканской комиссии общественного спасения департамента Рона-и-Луара и расположилось в ратуше.

Два члена Конвента, Бирото и Шассе, которым удалось бежать из Парижа и добраться до Лиона, встали во главе движения. Бирото прибыл первым, и по его предложению департаментская комиссия издаёт 4 июля следующее постановление, которое одновременно является её манифестом: «Народ Роны-и-Луары объявляет, что умрёт за сохранение национального представительства республиканского, свободного и полного, но что до восстановления целостности и свободы Конвента он считает несостоявшимися все декреты, принятые после 31 мая, и что он примет меры для общей безопасности».

Первой из этих мер является экспедиция на Сент-Этьен, где находилось десять тысяч совершенно новых ружей. Два народных представителя надзирали в этом городе за изготовлением огнестрельного оружия. Один, Лестерп-Бове, принадлежал к умеренному направлению; другой, Ноэль Пуэнт, состоял в Горе. При приближении лионцев Ноэль Пуэнт скрывается; Лестерп-Бове остаётся на своём посту и своим бездействием как будто одобряет захват ружей[7]. Эта добыча с триумфом доставляется в Лион.

Ошибиться более было нельзя: война была объявлена, и обе стороны энергично к ней готовились. 3 июля Конвент предлагает своим комиссарам при Альпийской армии применить против лионцев все меры принуждения, какие они сочтут уместными и полезными. 12-го он объявляет изменниками отечества Бирото и администраторов, которые созвали или допустили департаментский конгресс, присутствовали или участвовали в его совещаниях. Он предписывает исполнительной власти как можно скорее направить к Лиону вооружённую силу, достаточную для восстановления порядка, предать парижскому Революционному трибуналу вождей восстания и распределить между неимущими и угнетёнными патриотами имущество осуждённых.

Таким образом, конфискации были объявлены заранее, добыча жертв была обещана лионским санкюлотам. Демагогия решительно вооружала пролетариев против тех, кто владел собственностью, и не боялась возбуждать ради своей цели самые гнусные вожделения[8].

Между тем Лион организовывал энергичное сопротивление. Старые укрепления города восстанавливаются; граждане соседних департаментов призываются к общей обороне; депутация народной комиссии отправляется в Семюр, чтобы предложить командование департаментской силой бывшему офицеру Пикардийского полка, некоторое время жившему в Лионе, — Перрену де Преси. Тот соглашается и 14 июля производит смотр национальным гвардейцам города и окрестностей, собравшимся, чтобы отпраздновать годовщину федерации и возобновить клятву верности Республике. Наконец, учреждается трибунал для суда над побеждёнными 29 мая. Его первые преследования направлены против Шалье, вождя демагогической партии, и Риара, одного из командиров вооружённой силы, вставшего на сторону Коммуны[9].

Шалье предстаёт перед судьями 15 июля, и прения, длящиеся двадцать часов, завершаются смертным приговором. На следующий день голова осуждённого падает на площади Терро. Несколько дней спустя Риар также осуждается и казнится.

Всходя на эшафот, Шалье завещал свою месть Горе; это наследство было принято слишком хорошо. Тысячи жертв будут принесены манам того, кто так долго проповедовал истребление своих политических противников и кто первым был поражён во имя собственных принципов.

II

Марсель не дожидался 2 июня, чтобы высказаться против якобинских учений. Не раз его делегаты появлялись у решётки Собрания, призывая представителей освободиться от тирании трибун и сбросить ярмо Парижской коммуны. Совсем недавно марсельцы изгнали из своих стен двух членов Конвента, Муаза Бейля и Буассе, слишком откровенных покровителей крайней партии. Поэтому при первом известии о государственном перевороте, совершённом против большинства национального представительства, конституционные власти Буш-дю-Рона наперебой провозглашают, что в тот день, когда общественный договор и право народов открыто нарушены, сопротивление угнетению становится святейшим из долгов. Как и в Лионе, здесь стремятся сосредоточить действия и обобщить сопротивление. Центральная комиссия, назначенная секциями, облекается всеми полномочиями; народный трибунал, отменённый декретом Конвента, восстанавливается; всем департаментам предлагается направить к Буржу свои батальоны добровольцев, чтобы оттуда идти на Париж; Пон-Сент-Эспри назначается пунктом сосредоточения национальных гвардий Прованса и Лангедока. Наконец, два представителя, направлявшиеся на Корсику с поручением от Собрания, Бо и Антибуль, арестовываются при проезде и удерживаются в плену[10].

На этот дерзкий вызов Конвент отвечает декретом от 19 июня, который объявляет, что члены так называемого народного трибунала, учреждённого в Марселе, суть убийцы в состоянии мятежа, что они ставятся вне закона и что долг добрых граждан — преследовать их. Одновременно он поручает генералу Карто командование войсками, направленными против восстания на Юге. Собрание чувствовало, что нельзя терять ни минуты. План контрреволюционеров состоял в том, чтобы идти на Париж комбинированным движением вместе с армиями Лиона, Нормандии и Вандеи, и было очевидно, что малейший их успех стал бы сигналом к всеобщему восстанию во всей юго-восточной области.

Медлительность марсельцев всё погубила. Их командующий Русселе, вместо того чтобы немедленно соединиться с батальонами левого берега Роны, останавливается в Арле и теряет там драгоценное время на разгон монтаньярской партии. Когда он вновь выступает, департаменту Гар уже угрожает Карто, и вскоре небольшой отряд узнаёт, что нимцы без сопротивления оставили Пон-Сент-Эспри. Обескураженные этой неожиданной изменой, марсельцы отступают до Дюранса. Мы снова встретим их в Авиньоне, когда генерал Карто, завершив последние приготовления, двинется на Марсель. Но уже достигнут важный результат: Лион остаётся изолированным и не может более рассчитывать на помощь, обещанную с Юга.

В Бордо, как и в Марселе, революция 31 мая была встречена взрывом негодования. 6 июня, при первом известии о покушении на его самых прославленных депутатов, Генеральный совет направляет Конвенту угрожающий адрес. Различные местные власти объединяются под именем Народной комиссии общественного спасения департамента Жиронда и объявляют себя действующими постоянно до тех пор, пока, как говорилось в постановлении, с помощью агентов народа из других департаментов национальный Конвент не вернёт себе полную свободу. Во все окрестные края и даже до Лиона и Дижона рассылаются эмиссары; но всё ограничивается тщетными манифестами и бесплодными демонстрациями. Ни один батальон, ни одна рота, ни один солдат не вышел из стен Бордо, чтобы двинуться на Бурж, куда должны были стекаться все отряды восставших провинций. Более того, новые конституционные власти покровительствовали отъезду двух народных представителей, Ишона и Дартигойта, арестованных неподалёку от Бордо, которых возбуждённая толпа хотела задержать. Эти власти написали Комитету общественного спасения в Париж, сообщая ему об этом доказательстве великодушия, данном целым городом в тот самый момент, когда он сам был оскорблён незаконным заключением своих самых дорогих представителей. Это письмо, казалось, указывало на остановку в бордоском сопротивлении; оно внушило Комитету мысль предпринять примирительный шаг. Двое его членов, Матьё и Трейяр, были посланы в Жиронду; но эти вестники мира вскоре были вынуждены уступить перед народными выступлениями и удалились в Перигё.