История террора 1792-1794 гг. Том восьмой

КОМИТЕТ ОБЩЕСТВЕННОГО СПАСЕНИЯ

Заседание 4 июня.

Присутствуют: Камбон, Гюйтон, Барер, Ленде, Лакруа, Трейяр, Дантон.

Комитет постановил запросить военного министра, по чьему приказу добровольцы, расквартированные в Рюэйе и Курбевуа, прибыли в Париж в прошлое воскресенье 2 июня и почему они не отправляются к месту назначения — на границу или в Вандею; кроме того, было постановлено, что эти войска будут немедленно отправлены в Брест.

КОММУНА ПАРИЖА.

5 июня 1793 года, 2-го года Французской республики.

Коломбо, секретарь-письмоводитель Парижской коммуны,

гражданину Дефоргу, помощнику военного министра.

Гражданин,

гражданин мэр только что передал мне ваше сегодняшнее письмо относительно добровольцев, расквартированных в Курбевуа и Рюэйе, которые в прошлое воскресенье прибыли в Париж. Гражданин мэр уже доложил Комитету общественного спасения о причинах, вызвавших это перемещение: Парижская коммуна вручает знамя каждому из парижских батальонов, отправляющихся в Вандею. Батальон, расквартированный в Курбевуа и Рюэйе, как ранее делали другие, прибыл в прошлое воскресенье в парижскую ратушу и получил своё знамя от Генерального совета Коммуны. Оно было вручено ему лишь в три часа пополудни, что и могло задержать его возвращение в казарму. Эти причины — единственные, которые могли вызвать марш данного батальона, и Муниципалитет не может дать вам по этому поводу никаких иных сведений.

[4] Ещё 28 апреля Комитет общественного спасения принял постановление следующего содержания:

Комитет, принимая во внимание, что Республика подвергается нападению извне и изнутри посредством измены и вероломства; что воюющие державы поддерживают сношения с мятежниками, разжигают огонь гражданской войны; что враги Республики применяют в этой войне чрезвычайные средства, которыми до сих пор не пользовалась ни одна нация; что они плетут свои заговоры внутри отечества, замышляют восстания, убийства, поджоги, измены всякого рода; что тайна переписки есть пагубное средство губить отечество, что общественное спасение требует вскрыть этот источник бедствий Франции и что ни один гражданин при столь imminent опасности не может требовать тайны своих писем и своей переписки, когда спасение отечества властно требует их вскрытия и сообщения;

постановил, что все письма, приходящие из-за границы в Париж, будут вскрываться.

Для сего будет назначена комиссия из трёх граждан, которые будут определены министром внутренних дел; он уведомит об этом и направит список в Комитет. Эта комиссия будет сноситься непосредственно с Комитетом и передавать ему все подозрительные письма и переписку (Комитет общественного спасения, рег. 1, с. 466).

Законом от 9 мая Конвент постановил, что во всех коммунах, где имеется почтовая контора, два муниципальных должностных лица должны явиться к начальнику конторы, потребовать выдачи всех писем, адресованных лицам, внесённым в список эмигрантов, и проверить их содержание в присутствии Генерального совета коммуны.

Тотчас после своего учреждения, не дожидаясь, пока 2 июня доставит ему торжество, Центральный революционный комитет распространил эту меру на всю корреспонденцию, как заграничную, так и внутреннюю. Вскоре он дошёл до такой дерзости, что вскрытые таким образом письма запечатывались вновь печатью с надписью по кругу: «Революция 31 мая».

[5] «Moniteur», № 159, даёт лишь краткое изложение этого проекта декрета; полный текст мы нашли в «Journal des Débats et Décrets», № 262, с. 73.

[6] См. том VII, книга XL, § XII.

[7] Вот в каких выражениях Революционный комитет уже 4 июня обещал сложить свои полномочия. Как будет видно, он ставил условием, чтобы предварительно были оплачены вооружённые им во время государственного переворота преторианцы; условие было выполнено, но Комитет тем не менее продолжал удерживать узурпированную власть.

КОМИТЕТ ОБЩЕСТВЕННОГО СПАСЕНИЯ.

Заседание 4 июня, утром.

Присутствуют: Камбон, Гюйтон, Барер, Ленде, Делакруа, Трейяр и Дантон.

Париж, Революционный комитет:

Мэр Парижа, вызванный сегодняшним письмом, явился в Комитет с четырьмя членами Революционного комитета. Эти последние согласились с необходимостью сложить свои полномочия и предлагают сделать это в Собрании, созываемом департаментом на четверг, или даже ранее, если будет исполнено обещание об уплате жалованья национальным гвардейцам и гражданам, взявшимся за оружие 31 мая прошлого месяца, 1-го и 2-го сего месяца.

Г-н Луи Блан совершает серьёзную ошибку, утверждая (т. VIII, с. 479), что из одиннадцати граждан, составлявших Революционный комитет, никто не испытывал желания продлить свою власть за пределы данных обстоятельств. Предрасположенный верить в искренность обещаний демагогов, названный историк не дал себе труда проверить факты. Мы, со своей стороны, обнаружили большое число документов, исходящих от Повстанческого комитета, который, чтобы ввести в заблуждение своих хулителей, принял название Комитета общественного спасения департамента Парижа; он заседал на улице Сент-Оноре, напротив церкви Сен-Рош.

Эти документы скреплены подписями Маршана, Орни, Примероза, Менье, Шери, Делеспина, то есть наиболее важных членов первоначального Комитета.

Они, кроме того, доказывают:

что члены этого Комитета получали каждый вознаграждение в размере 6 франков в день;

что члены комиссии по надзору за почтой, иначе говоря — чёрного кабинета, находившейся под наблюдением этого Комитета, имели индивидуальное жалованье в 10 франков в день;

что этот Комитет действовал ещё 20 августа 1793 года, то есть почти три месяца спустя после событий 31 мая.

[8] В процессе, возбуждённом два года спустя против Сейра, того самого знаменитого мирового судьи секции Люксембург, который председательствовал при массовых убийствах в монастыре кармелитов на улице Вожирар (см. т. III, кн. XI, § VIII), мы обнаружили свидетельские показания, из которых видно, как проходило избрание Анрио во втором туре. Избиратели должны были голосовать вслух; все, кто осмеливался подать голос за Раффе, отмечались красным крестом в списке явки, и их имена сопровождались эпитетом «контрреволюционер». Удивительно, что при таких приёмах и в такие времена нашлось 4 938 граждан, отважившихся отказать Анрио в звании командующего вооружёнными секциями Парижа, — звании, которое позднее принесло ему, хотя он ни минуты не служил в действующей армии, патент бригадного генерала и даже дивизионного генерала. Правда, тогдашний военный министр, неспособный Бушотт, не был столь щепетилен.

[9] Том VII, с. 478.

Г-н Луи Блан, чтобы доказать, что государственный переворот 2 июня был встречен парижским населением едва ли не с радостью, ссылается на свидетельство Прюдома, знаменитого издателя «Révolutions de Paris». Он говорит, что этот журналист открыто заявил о своём удовлетворении результатами 2 июня, и добавляет, что это одобрение не может быть заподозрено, ибо Прюдом был на короткое время арестован и должен был быть сильно раздражён. Г-н Луи Блан очень плохо знает Прюдома и ему подобных. Тот, конечно, мог быть сильно раздражён своим арестом, но именно этот арест заставил его понять, что впредь надлежит быть осмотрительнее. Страх сделал его благоразумнее и внушил ему тот заказной энтузиазм, с которым он приветствовал торжество победителя.

[10] В Бретани антиконвентовское движение было настолько ярко выраженным, что увлекло четырёх депутатов-монтаньяров, находившихся тогда в миссии при армии берегов Бреста, — Мерлена из Дуэ, Каваньяка, Жилле и Севестра, — отправить Собранию весьма энергичный протест против событий 2 июня. Наши читатели найдут в конце этого тома этот документ, интересный во многих отношениях.

[11] Франция представляла тогда довольно странное зрелище. Множество муниципальных и департаментских властей, отказываясь признавать декреты Конвента, продолжали переписываться с ним и с его агентами; сообщение не прерывалось; почта, дилижансы, частные экипажи ходили как обычно; из маратистского города в жирондистский и обратно можно было проехать без особых затруднений. (См. по этому поводу в оправдательных документах в конце тома заметку о путешествии Муше в Эврё.)

[12] Это противоречивое поведение очень верно оценено в письмах, которые Барбару, укрывшийся в Кане, писал своему коллеге и другу Дюперре, оставшемуся в Париже:

«Лучшее средство в настоящий момент — не принимать никакого участия в совещаниях Собрания. Пусть все наши други изберут этот образ действий; пусть они напечатают это, пусть провозгласят по всей Республике. Это мера, необходимая для того, чтобы сплотить департаменты, из которых некоторые колеблются, полагая, что правая сторона признаёт существование Конвента и совещается с Горой. Если будет поимённое голосование, не следует упускать этот случай, чтобы торжественно заявить о неполноте представительного корпуса».

Несколько дней спустя он повторял свои настояния:

«Думаешь ли ты помочь восстанию департаментов против угнетения со стороны парижских властителей, думаешь ли ты спасти свободу, оставаясь в Париже, как делают наши коллеги? Во-первых, задержанные под арестом страдают и не делают ничего полезного для отечества. Прочие наши коллеги то являются в Собрание, то отсутствуют. То совещаются, то отказываются участвовать в совещаниях. Такое переменчивое поведение вводит в заблуждение многие умы в департаментах и губит общественное дело. Нет! не следует совещаться, но следует торжественно заявить о неполноте законодательного корпуса. Нет! не следует присутствовать на заседаниях, а, напротив, следует покинуть Париж. Возвращение депутатов, оставшихся верными, в каждый из своих департаментов невозможно, потому что при посредстве некоторых маратистских коммун их арестовали бы по дороге, да и какую пользу принесли бы они, будучи таким образом разрознены и действуя без всякого согласия? Моё мнение и мнение наших друзей, собравшихся здесь или в Ренне в числе двадцати, таково, что вам следует присоединиться к нам — не для того, чтобы образовать власть, которая могла бы существовать лишь в случае, если бы собралось большинство Конвента, но чтобы сообща выработать меры, способные спасти свободу; чтобы придать мнению департаментов новый толчок, представив им большую массу представителей, изгнанных и преследуемых парижскими тиранами. Приезжайте на гостеприимную землю Нормандии, чтобы своим присутствием ещё более воспламенить рвение граждан, приезжайте, чтобы дать новое утешение вашим друзьям и беседовать с ними об отечестве и всегда об отечестве».

[13] Один из членов имел мужество ответить на вызов своего имени: «Да, присутствую при тирании». Газеты, к сожалению, не сохранили нам имени этого бесстрашного представителя.

[14] Бриссо был только что арестован, 10 июня, в Мулене администраторами департамента Алье.

[15] Мы не нашли его ни в «Moniteur», ни в «Journal des Débats et Décrets».

[16] Шудьё, находившийся тогда в миссии в западных департаментах, донёс Комитету общественного спасения на Дю Шателя как на лицо, имеющее связи с вандейскими повстанцами; в доказательство он приводил его более чем подозрительное поведение в деле бывшего короля. Как только Дю Шатель узнал о декрете о своём аресте, он написал Комитету общественного спасения письмо, надо признать, составленное так, чтобы навлечь на голову этого мужественного молодого человека месть демагогов. Поэтому когда несколько месяцев спустя в Бордо он попал в руки сбиров Комитета общественного спасения, его враги поспешили немедленно переправить его в Париж. Рьюфф, его товарищ по несчастью, рассказал в своих мемуарах о недостойном обращении, которое Дю Шателю пришлось претерпеть от низших агентов Комитета. Вот письмо несчастного представителя, которое нам посчастливилось отыскать.

Нант, 18 июня 2-го года Республики и, надеюсь, 1-го года противуанархии.

Г. С. Дю Шатель, депутат национального Конвента, пяти или шести честным людям, руководящим Комитетом общественного спасения.

Господа,

ваше намерение — добиться, чтобы мне отрубили шею; я далёк от того, чтобы считать это дурным; очень удобно избавляться именем отечества от людей, которые мешают вашим честолюбивым замыслам. Чтобы облегчить вам средства привести меня на эшафот, я препровождаю вам печатный листок, который я в изобилии распространял в департаментах бывшей Бретани.

Заявляю вам, что вместо того, чтобы скрываться, я буду показываться открыто и что, верный клятве жить свободным или умереть, я не перестану бить в набат против людей, узурпировавших национальный суверенитет, пока не лишу их возможности вредить.

Республиканец,

Г.-С. ДЮ ШАТЕЛЬ.

Соблаговолите приобщить это письмо и этот печатный листок к материалам моего процесса.

Дю Шатель, преданный Революционному трибуналу, был казнён 9 брюмера II года.

[17] См. том VII, примечание IX, «Протест депутатов департамента Эна».

[18] Революционный генеральный совет уже 3 июня хотел удвоить охрану арестованных депутатов, приставив к ним тюремщиков по своему усмотрению. Он принял следующее постановление:

Ратуша. — Генеральный совет Коммуны.

Заседание 3 июня 1793 года.

По замечанию одного из членов о том, что охрана депутатов Конвента, порученная одному жандарму, может внушать справедливые опасения жителям Парижа, под покровительство честности которых они были отданы,

Генеральный совет постановляет, что к депутатам, подвергнутым аресту, будут приставлены два добрых гражданина-санкюлота для помощи жандарму в его службе.

Однако по жалобе некоторых арестованных депутатов, заявивших, что их состояние не позволяет им оплачивать такую роскошь стражи, Конвент распорядился, чтобы эти дополнительные тюремщики удалились и чтобы депутаты даже могли выходить и заниматься своими делами под простой охраной своего штатного жандарма. Но после бегства Петиона, Ланжюине и нескольких других депутатов к охране депутатов, временно оставленных в своих жилищах, были приставлены два жандарма.

КНИГА XLII. — МОНТАНЬЯРСКАЯ КОНСТИТУЦИЯ.

I. Общий характер обсуждения. — II. Законы, выносимые на народное утверждение. — III. Противоречивые мнения о праве войны и мира. — IV. Исполнительная власть, вверяемая совету из двадцати четырёх членов. — V. Эро-Сешель предлагает создать национальное большое жюри для защиты граждан от угнетения. — VI. Свобода культов приравнена к свободе мнений. — VII. Принятие Конституции и оценка этого труда.

I

Мы не станем рассматривать один за другим сто двадцать статей монтаньярской конституции. Они вызвали в Собрании лишь, как правило, урезанные или бессвязные прения. На каждом из двенадцати посвящённых им заседаний происшествия всякого рода почти всегда заставляли законодателей прерывать или откладывать их рассмотрение, и спор лишь редко, в виде исключения, приобретал ту широту и серьёзность, какие подобают такому предмету. Поэтому нам достаточно будет остановиться на самых заметных пунктах и наиболее характерных фактах.

В одной из предыдущих книг[1] было показано, какая участь постигла проект, представленный Кондорсе от имени конституционного комитета, и как его обсуждение было внезапно прервано событиями, предшествовавшими государственному перевороту 2 июня. 29 мая, под всё возраставшим давлением парижских демагогов, Конвент, казалось, негласно отказался от этого проекта, ибо поручил своему Комитету общественного спасения, нарочно усиленному пятью членами[2], подготовить новую редакцию и представить ему конституционные основы.

В течение всей своей борьбы против Жиронды монтаньяры пользовались всеми средствами и злоупотребляли всеми предлогами, чтобы до бесконечности затягивать обсуждение плана Кондорсе и его друзей. Их очевидная тактика состояла в том, чтобы внушить народу, будто, пока они не станут полными хозяевами, Собрание никогда не сумеет дать Франции подлинно республиканскую конституцию. Сокрушив Жиронду, монтаньяры почли за честь сделать за восемь дней то, чего их противники не могли сделать за несколько месяцев. Уже 10 июня Эро-Сешель принёс на трибуну новую конституцию, которая на первый взгляд казалась отличной от той, что подготовил Кондорсе, но на деле рабски воспроизводила её во многих частях.

Доклад бывшего генерального адвоката Парижского парламента не выходит за пределы пошлых общих мест. Это всё та же революционная фразеология: народ наделён всеми добродетелями, он обладает всеми познаниями, он вправе без апелляции навязывать свою волю всем совестям. «Общественный договор» Жан-Жака Руссо провозглашается кодексом, которому отныне надлежит управлять судьбами возрождённой и непогрешимой нации[3].

Едва Эро-Сешель закончил чтение, как Робеспьер, а за ним Барер требуют немедленно начать обсуждение монтаньярского творения, которому они расточают самые пышные похвалы.

«Вся Европа, — восклицает первый, — будет вынуждена восхищаться этим прекрасным памятником, воздвигнутым человеческому Разуму и суверенитету великого народа».

«План Комитета, — говорит второй, — краток, ясен, точен; он составлен поистине лапидарным стилем. Он доказывает успехи общественного разума».

Вечером у якобинцев Робеспьер повторяет тот же дифирамб; но его восторг встречает противника в лице Шабо, который находит, что проект недостаточно заботится о судьбе народа, забывает обеспечить хлеб тем, кто его лишён, не даёт достаточной гарантии свободе. Этой гарантией, добавляет неистовый демагог, должна быть гильотина; отвратительная доктрина, последний довод, ultima ratio, дававшая страшному орудию народного гнева тот же девиз, что и пушкам королей.

Обсуждение открылось уже на следующий день, 11 июня, в Собрании. Первые четыре главы были, можно сказать, приняты по прочтении, но по поводу статьи 6 пятой главы завязался довольно серьёзный спор. Речь шла о выборах в Законодательный корпус, которые должны были производиться в первичных собраниях всеобщим прямым голосованием, поименной подачей голосов. Это, надо признать, был отличный способ давить на слабых и прибирать к рукам робких.

Один из членов правой, Реаль, имел мужество потребовать предварительного вопроса по этой статье, которая, по его словам, была способна уничтожить свободу голосования.

«Истинные республиканцы, — ответил Жан Бон Сент-Андре, — не боятся высказывать своё мнение».

«Свет и гласность, — добавил Дантон, — суть естественные и повседневные стихии свободы. Пусть каждый свободно высказывает своё мнение: я требую, чтобы богатый мог писать, а бедный — говорить».

Собрание уступило этому прекрасному доводу и, декретируя анархию у основания избирательной лестницы, как ему предстояло водворить её и на вершине нового общества, постановило:

что выборы будут производиться поименным голосованием или вслух, по усмотрению каждого голосующего;

что первичные собрания не могут предписывать единообразного способа голосования;

что счётчики будут фиксировать голоса граждан, которые, не умея писать, предпочтут голосовать поименно.

Затем был поднят вопрос о том, следует ли избирать заместителей депутатов для замещения — по примеру, данному Учредительным, Законодательным собраниями и самим Конвентом — умерших, отрешённых или подавших в отставку членов. Гийомар и Даннон[4] поддерживали эту систему; Меоль и Тюрио оспаривали её. Эро-Сешель, выступив в свою очередь от имени Комитета, представил эту меру как опасную и антинародную. «Ради нескольких депутатов, — сказал он, — которые в течение сессии могут оставить свой пост вакантным, какая нужда назначать шестьсот заместителей? В интересах единства Республики не имейте заместителей. Это значило бы разжигать раздоры в Законодательном корпусе, это значило бы поощрять малодушие. Выройте вокруг поста законодателя пропасть, грозящую трусу, который захотел бы покинуть его без причины. Заставьте его оставлять этот пост лишь вместе с жизнью, а для этого не оставляйте за его спиной заместителя».

Конвент дал убедить себя этими доводами. Институт заместителей, просуществовавший четыре года, исчез из наших законов. Ни одна из конституций, сменявшихся с тех пор, его не воспроизвела.

Другой вопрос, подлежавший рассмотрению, был таков: могут ли департаменты избирать своих депутатов на всём пространстве Республики?

Делакруа (от Марны) высказался за отрицательный ответ.

«Неужели вы думаете, — сказал он, — что собрание, составленное из людей, избранных в департаментах благодаря репутации, приобретённой ими в Париже, будет собранием, пригодным для поддержания равенства во всей Республике? Вы сосредоточиваете национальное представительство в руках немногих людей, которые присвоили себе репутацию через огласку нескольких сочинений, через защиту нескольких подсудимых; вы устанавливаете аристократию репутаций, не менее опасную, чем многие другие. Чтобы обеспечить свободу, сами поставьте пределы осуществлению этой свободы; позвольте народу выбирать своих представителей только среди людей, находящихся рядом с ним и ему известных. Я требую во имя общественной свободы, во имя равенства прав, чтобы никто не мог быть представителем народа иначе как после шести месяцев проживания в округе, который отдал за него голос».

Фонфред заметил, что Франция ещё не насчитывает много людей, сведущих в политике и законодательстве. По его словам, были округа, где, быть может, не нашлось бы ни одного. Принять предложение Делакруа значило бы призвать невежество к управлению Республикой. Гарро добавил, что в силу конституции 1791 года при выборах в Законодательное собрание департаменты были обязаны избирать всех своих представителей из своей среды; напротив, при выборах в Конвент народ мог брать их по всей Франции. «Какой из двух способов удался лучше? — сказал в заключение молодой жирондист. — Судить об этом предоставляю самому Собранию». Пуллен Гранпрей перевёл спор на другую почву. Возобновляя предложение, которое Робеспьер заставил принять 16 мая 1791 года в Учредительном собрании, он потребовал, чтобы члены одного законодательного созыва не могли быть переизбраны в следующий. На этот раз Робеспьер не поднялся, чтобы поддержать тезис, который двумя годами ранее снискал ему такую громкую славу бескорыстия. Поскольку никто не поддержал ни мнения Пуллена Гранпрея, ни мнения Делакруа, статья была принята в редакции Комитета.

Всякий француз, пользующийся правами гражданина, может быть избран на всём пространстве Республики. Каждый депутат принадлежит всей нации.

В своём изложении мотивов Эро-Сешель поднял вопрос, который с тех пор живо обсуждался и обсуждается по сей день. Следовало ли законом установить избирательные округа, избирающие каждый по одному депутату, или предоставить каждому кандидату пользоваться всеми голосами, полученными им на всём пространстве Республики? Докладчик высказывался по этому пункту так: «Чтобы познать общую волю, которая, по строгости принципа, неделима, мы желали бы, чтобы было возможно произвести одно-единственное голосование для всего народа. Но при физической невозможности этого добиться, исчерпав все комбинации и всевозможные способы, придётся, как и мы, вернуться к самому простому и естественному средству: оно состоит в том, чтобы избирать одного депутата от каждого объединения кантонов, образующего население в пятьдесят тысяч душ».

Эта идея соединить в одном подсчёте голоса, поданные в разных департаментах за одного и того же кандидата, не была вновь поднята при обсуждении статей; ограничились тем, что понизили с пятидесяти тысяч до сорока тысяч число жителей, необходимое для образования избирательного округа.

II

В вопросе об издании законов монтаньярский проект, казалось, хотел состязаться в популярности с жирондистским планом; как и его предшественник, он предлагал выносить на утверждение народа, собранного в первичных собраниях, не только конституцию, но и все сколько-нибудь важные законы. Эта часть жирондистского труда не прошла испытания парламентским обсуждением; соответствующие статьи в работе Комитета общественного спасения дали повод к прениям, которые в разных формах возобновлялись несколько раз в течение двенадцати дней, посвящённых возведению этого памятника бессилия его зодчих.

Верные последователи доктрин Жан-Жака Руссо, республиканцы всех оттенков исповедовали в то время слепое уважение к воле народа. Они полагали, что воздают почести этому суверену, призывая его высказываться в почти постоянно действующих комициях по почти непрерывной череде плебисцитов: именно это они понимали под прямым управлением страны самой страной. За полвека мы успели убедиться в действительной действенности и нравственной ценности этого изобретения; мы знаем, что думать о тех приманках, которые оно в себе заключает, о той лжи, которую оно прикрывает, о тех насилиях, которым оно слишком часто должно служить амнистией. Но в ту эпоху ещё не были пресыщены этими обращениями к нации, которые, по выражению одного историка, чьё суждение не может быть заподозрено, душат народный суверенитет между двумя слогами[5].